Разряд

Снег многоточиями спускается на напряжённые костяшки пальцев и не тает. Он почти сливается оттенком с цветом моей кожи, и я судорожно выпускаю из груди воздух. Едва уловимый пар от дыхания разлагается на морозе, доказывает мне, что нет — всё ещё жива. Порой я в этом сильно сомневаюсь. В остальное время — абсолютно уверена, что осталась только лицевая. Футляр без внутренностей. Сжимаюсь пальцами сильнее, будто пытаюсь нащупать не ледяную могильную решётку, а остатки жизни в себе. Но ощущаю только привычный холод и пустоту. Палач из-за спины пророчит мне воспаление лёгких и утверждает, что я замёрзну, но я лишь хмурюсь и вталкиваю стеклянный взгляд в такой же на мраморе. Разве это возможно? Разве может быть холоднее, чем теперь? Я смотрю на напитавшийся когда-то моими слезами камень и вдруг ощущаю себя его частью. Такая же замолчавшая твёрдость. Я уже не чувствую ничего, кроме холода. Кажется, при первой стадии обморожения тело дрожью пытается согреться и сохранить жизнь. Не знаю, какая стадия у меня, раз моё тело больше не пытается. Не помню, когда перестала различать последние отзвуки страха. Давно ли он наступил, тот самый первый день, когда я проснулась утром и поняла, что больше не помню? Помню только, как я до смерти боялась забыть, как звучал его голос или как именно он держал меня в своих ладонях. А потом, наверное, тоже умерла и больше не знаю ни одного своего ласкового имени. Ничего не осталось. Ни ада, ни рая, ни стыда. Больше не знаю, продолжает ли он смотреть на меня: грязную и пустую оболочку. Теперь ведь незачем. Видел ли он меня, истекавшую болью на этих камнях, поменявшую десять сотен губ, ненавидевшую даже нашего ребёнка? Я всё ещё хочу верить, что нет. Что там, за границей всего, я не стала ещё одним разочарованием. Паша окликает уже вблизи. Больше знаю, чем слышу, как он осторожно прощупывает подошвой снег, подбираясь по шажку. Интересно, а что помнит он? Держит ли в мыслях остатки той жизни, когда ночевал здесь со мной, говоря так много и совсем ничего? Возвращается ли во времена, когда я совсем так же хваталась за эту проклятую решётку и спрашивала воем, почему не я? А он не знал. Касался лопатки, шептал что-то живое и, наверное, правильное, но я забыла всё. А может, никогда и не помнила. Ведь это совсем не я — вечно грустная вдова с разбитым сердцем. Ведь это не про меня — сдаваться. Ведь он учил меня жить по-другому, а ученица я хорошая. Даром, что безнадёжная. Хруст снега эхом по барабанным перепонкам. Прикрываю глаза, ещё на секунду удерживая мыслями момент, как пальцами эту чёрную решётку. Затем вдох и лечебная пустота. И я снова будто бы совсем живая, не хроническая, не калека. Я знаю, что не она. Она не выжила бы. Но не могу отделаться от мысли, что квартирую внутри женщин, и они до того разные, что диву даюсь: как уживаются. Порой сама себе кажусь выздоровевшей и правильной. Той, которая про «переболеть и идти дальше». А порой накрываю лицо одеялом, выискивая причину сделать хотя бы вдох. Хорошо, что давно уже никто не спрашивает меня о том, кто я. Какая я. Я понятия не имею. Чувствую руку Паши сквозь тонкое пальто. Ему необязательно мне что-то говорить, но он произносит тихое: «Время». Больше, наверное, по привычке. Всё ещё пытается разогнать могильных ворон над моей головой. Поворачиваюсь с грустной улыбкой, позволяя взять себя под локоть и вести. Мне это тоже необязательно, но нам обоим кажется, что так будет лучше. Я теперь в одиночку могу пройти все шаги мира и не упасть. Потому что страха нет. Потому что больнее уже не будет. Двести четыре шага до машины. Потом ещё один — до лжи. Не вру я только на сцене, хотя и в этом уже не уверена. Но это соломинка, и меня, почти прозрачную, она всё ещё держит. Орлов разговором включает меня быстро, без прелюдий. Наш с ним своеобразный секс на скорую руку. Киваю отрывисто, почти наперёд, чтобы не опоздать. Ещё один сезон. Ещё один день. Помню, как будто целую жизнь назад доктор сказал мне, что если могу прожить день, то могу и два. Десять. Год. Прошло столько лет, но я, кажется, по-прежнему на первой отметке. Переминаюсь с ноги на ногу, заглядываюсь на отрезки впереди, но даже не могу понять, что вообще делаю на этой трассе. — Веня звонил, поговори после офиса. По поводу каникул, — деловито добавляет Палач под мой очередной кивок. Имя сына жмёт грудь изнутри и сворачивает живот. Четыре буквы вносят ясность и напоминают о том, зачем я. Кручу в обмороженных руках телефон, где он — на заставке, отогреваюсь вовсе не печкой автомобильной. Это была хорошая идея — не брать его в свой ночной кошмар, этот дом-смертный приговор. Теперь он живой, крепкий и многослойный, как большая энциклопедия моих причин продолжать быть. Помню день, когда вся эта книга была одной помятой болью страницей. Я никогда не расскажу ему, как смотрела и не знала, зачем он. Никогда не напомню, как держала в своих руках и не хотела. Он не узнает, как был единственным ненавистным якорем, не давшим уйти. Не узнает, как я этого желала. Как порой кажется, что хочу даже теперь. Листаю в переписке со стилистом пятьдесят два платья в поисках идеального. Привычно поджимаю губы, когда не нахожу, и Паша, заметив этот жест, торопливо и автоматически занимает меня долгим рабочим обсуждением, в котором пустая девочка заворачивается обратно в свой угол и над коленками подглядывает за большими серьёзными делами. Они давно перестали что-то значить, но это тоже соломинка. Составная часть. Хватаешься, и кажется, что всё ещё будет. Или есть. Или хотя бы было. Шестьдесят семь шагов от двери до двери. За ней — почти искренняя радость. Почти незаметное облегчение. Внешний шум, который глушит мысли. Новое и старое, давно уже слившееся в одно пятно, в котором я и не часть, и не самостоятельная клякса. Что-то между, но мне спокойнее и так. Часы мерцают опозданием на восемь минут, когда Орлов торопливо дёргает передо мной ручку и выпускает во взрослый мир денег и рейтингов. Ещё, конечно, творчества, но я едва ли думаю об этом, когда дверь распахивается и обнажает счастливую улыбку Вовы. Растягиваю губы ему в ответ, просачиваясь в кабинет. — Кароль! — Лёша привычно громко вытряхивает последние ненужные мысли из моей головы, а затем и меня — из длинного пальто. На всю комнату рассказывает про то, что они уже успели обсудить, дожидаясь меня, и будто специально широкой спиной закрывает от меня нашего нового коллегу. Естественно, Орлов мне уже все уши прожужжал. У нас с ним, порой кажется, одна голова на двоих, а потому он сразу начал с главного. Как он там сказал? Столкновение секс-символов на «Голосе»? Смешно. Мы с этим всё ещё безликим для меня человеком, вроде бы, пересекались, но время стирает лица, и я с напускным интересом посматриваю Потапу за плечо. Мне вовсе не важно, как выглядит этот наш новый тренер — я вижу в глазах Завадюка, что хорошо. Я лишь пытаюсь вспомнить, пока Дима не показывается сбоку и не забирает всё моё внимание. Хорошо, что Вова так правильно расставляет фигуры на своей шахматной доске. Эти двое в симбиозе — идеальный отлаженный механизм, и порой мне кажется, что они бы прекрасно справились и без меня. Димина учтивость провоцирует мою уже совершенно искреннюю улыбку. Он медленно протягивает руки, бессловесно спрашивая разрешения, и я падаю к нему в объятия с ворохом вопросов о мальчиках, Ире, альбоме. Мой вопросительный монолог заполняет пространство кабинета на целую минуту, чтобы затем затухнуть под тихим покашливанием Вовы. Тот, всё ещё удерживая меня под внимательно-радушным взглядом, быстро сокращает дистанцию и привычным жестом прикладывает ладонь к моей пояснице. Отвлекаюсь на продюсерское лицо, не переставая улыбаться, а затем краешком глаза замечаю движение перед собой. Вова всё ещё декламирует своё отрепетированное представление нового тренера, но я перестаю улавливать его слова. Разворачиваюсь лицом и утыкаюсь в ямочку на подбородке. Машинально поднимаю взгляд выше, встречаюсь с карим над своей головой. Восторженный голос Завадюка маячит где-то на обочине сознания, утратив всякий смысл, пока я вглядываюсь в зрачки напротив. Тёплая белозубая улыбка, совсем похожая на искреннюю, скользит по моим щекам и зовёт кровь к коже, пока я отступаю на шаг назад. Машинально здороваюсь добродушной заготовкой и протягиваю вперёд ладонь. Внимательный взгляд очерчивает дугу по моим губам, к плечу и пальцам, и я вдруг осознаю, что даже не прекращавший болтовню Лёша затихает где-то сбоку и наверняка с интересом наблюдает за мной. Но я смотрю вперёд и вверх в неизвестность напротив, гадая, какую же линию Вова придумал на этот раз. За все наши совместные рабочие годы я перестала отвечать раздражением на его поиск искры. Хочу надеяться, что он не позвал международную версию Бабкина, чтобы снова поиграть у меня на нервах, но не успеваю определиться. Большая широкая ладонь уверенно тянется к моей, немного сгибаясь пальцами, но в нерешительности застывает поблизости. Я вдруг вспоминаю о том, как любят все вокруг прикрутить ко мне образ снежной королевы, и осознаю, что Завадюк уже наверняка успел рассказать обо мне с десяток ничего не значащих, но производящих впечатление небылиц. Может, одна из них заставляет нашего нового коллегу остановить наступление. А может, ему, как и многим, просто нравится играться. Едва заметно жму плечами, мысленно принимая любой из вариантов, всё равно не меняющих сути и не значащих ничего особенного. Это всего лишь ещё один тренер. Ещё один год. Сезон. Рабочий момент. Зачем-то отрываю взгляд от пальцев и снова наталкиваюсь на тёплую улыбку. Она тянется мне навстречу так осторожно, будто что-то значит, но я слишком долго живу, чтобы верить подобным ощущениям. Веду рукой ближе к чужой коже, пока глаза по бокам с интересом покалывают мою. Вдруг замечаю, что перестала дышать, но не успеваю сделать вдох. Моргаю, приоткрыв губы. Ты смотришь прямо в меня легко и непринуждённо, словно вот так запросто пробрался через все мои могильные решётки и видишь суть. Смотришь так, будто это что-то значит. И мы соприкасаемся пальцами. Разряд.