Разряд

— Мам, а почему иногда говорят, что любовь — это боль? — мой сын задумчиво растягивает гласные и сонно хлопает глазами. Наш традиционный вечерний звонок по видеосвязи сегодня затягивается дольше обычного, но мы оба всё никак не можем отпустить друг друга. Вслушиваюсь в тихое размеренное дыхание Вени по ту сторону динамика и понемногу успокаиваю своё бешеное сердце. Оно ноет, болит и разбивается о мои рёбра вот уже двенадцать дней. Двенадцать одинаково удушливых, пустых и бесконечно жалких дней без тебя. Ты не покидаешь мои мысли ни во сне, ни наяву, и за это время я уже успела, кажется, пройти через все стадии принятия, и замерла на заключительной, пятой. Больше не предпринимаю бесполезных попыток выбросить из головы твои наполненные горечью глаза, утопившие меня в немом отчаянии за секунду до того, как за тобой закрылась дверь в тот день. Больше не пытаюсь уговорить себя переключиться, потому что все мои мысли, действия и наблюдения так или иначе возвращают меня к тебе. И к себе. К этой Тане, с которой я теперь не знаю, как быть. — Потому что иногда любовь — это испытание на прочность, и к этому готовы не все, — жмусь щекой к подушке и раздвигаю губы в осторожной улыбке, старательно скрывая за ней дрожащий голос. Как и всегда, мгновенно нахожу в нашем с сыном разговоре отсылки к тебе, и едва угомонившееся сердце опять жалобно отстукивается от своей костяной клетки. Говорит мне, что я, должно быть, и сама из этой категории «неготовых». Слабых, отвыкших, слишком трусливых, чтобы хотя бы попробовать. — Но ты говорила, что любовь — это подарок, — замираю, любуясь эмоциями своего ребёнка. Вижу сейчас так много его, что порой забываю дышать. Запоздало киваю, когда замешательство на сонном личике становится слишком ощутимым, и Веня вскидывает бровь точь-в-точь как я. Временами я до сих пор не верю в то, как невероятно правильно в ребёнке собралось лучшее, что было в нас с ним. — Так и есть, подарок вселенной, — мой ответ слегка обрывается к финалу фразы, и приходится прокашляться, чтобы снять напряжение со связок. В этих грудных толчках эхом разбиваются о мою кожу беспорядочные мысли. Ты, ты, снова ты, и ещё немного тебя, — но такой подарок даётся не просто так, его нужно заслужить. — Вы с папой заслужили, получается? — губы Вени тоже растягиваются в нежной улыбке, касаясь упоминанием его, и мы на несколько мгновений тонем в одной только нам понятной тишине, перемешивая чувства. Нас всегда будет трое, и ничто этого не изменит. — Заслужили, — медленно киваю головой и ласково качаю на языке это слово, пробуя на вкус. Внезапно нахожу в нём столько глубин и оттенков, что застываю на минуту, перебирая по буквам в голове. Заслужили. Какое верное определение, — а потом вселенная сделала нам ещё один подарок, и появился ты. Морщу переносицу от переполняющих чувств, и Веня через динамик посмеивается над моей возвышенной интонацией. Звуки его тихого веселья укрывают тёплым одеялом моё беспокойное нутро, и впервые за вечер я пробую сделать глубокий вздох. Лёгкие неприятно щемит с непривычки, потому что все последние дни я дышу через раз — короткими перебежками, с надрывом и первыми предвестниками надвигающейся внутренней катастрофы. Мой организм будто готовится к встрече очередного шторма, аккумулируя силы для борьбы со стихией. — Значит, Дан не заслужил? — вдруг уточняет ребёнок, и вдох обрывается во мне болезненной дрожью. Сглатываю, унимая предательские реакции своего нутра, и мысленно считаю до пяти, чтобы звучать максимально непринуждённо. И беззвучно молюсь, чтобы у меня хватило ресурсов оставаться достаточно убедительной хотя бы для собственного сына. Меньше всего хочу, чтобы ещё и он познал всю глубину бездны, в которую я погружаюсь день за днём. — А что Дан? — голос всё-таки подводит меня на звуках твоего имени, и я бессильно сжимаю свободную от телефона руку в кулак. Ногти неприятно впиваются в кожу, но не могут заглушить этим дискомфортом моё тлеющее отчаяние. Я столько думаю о тебе, что малейшее упоминание раз за разом крошит меня на части. Надеялась, что перестану быть зависимой, если сбегу, но лишь покрепче закрыла себя в собственной клетке. — У вас с Потапом и Димой есть дети, — Веня подёргивает плечами, как и всякий раз, когда объясняет мне что-то элементарное с его точки зрения, и давит кроткий зевок, — интересно, что Дан такого сделал, что остался без подарка? Всего лишь выбрал не того человека, родной. Стискиваю зубы, чтобы не дай бог не произнести этого вслух, и на всякий случай посильнее сжимаю кулак. Ладонь начинает ныть и пульсировать, разнося неприятные покалывания по всему моему телу, пока в голове всё рвётся и кричит от бессильной злобы на саму себя. Сколько я ещё буду себя мучить этим чувством вины? Я ведь приняла решение, я ведь действительно думаю, что так всем будет лучше — позже, когда пройдёт время, и все эмоции улягутся и вернут власть здравому рассудку. Тогда почему же, чёрт возьми, внутри с каждым днём болит всё сильнее? Почему я чувствую, что медленно умираю с каждым часом этого долгожданного побега? Что со мной не так? — Ну, может, просто его время ещё не пришло? — закусываю губу, чтобы не разреветься от переполняющей горечи, и слышу тяжёлый вздох Вени на том конце. Он озадаченно перебирает мой вопрос, слегка нахмурив лоб, и нежную кожу прорезает морщинка — совсем как у него. Чувствую, как глаза самопроизвольно начинают наполняться слезами, и поспешно моргаю. — Мам, ты чего? — сын замечает рвущееся из меня отчаяние, и я торопливо качаю головой, чтобы не растревожить ребёнка сильнее. Не хватало ещё и его впутать в комок моих неразрешимых противоречий. — Ты из-за Дана переживаешь? Да конечно просто не пришло время! Зато у него будет самый крутой подарок, раз он столько ждёт! Помнишь, ты сама говорила: тот, кто умеет ждать, всегда получает лучшее? — Помню, родной, конечно. Так и будет, — как бы невзначай касаюсь лица, чтобы осторожно смахнуть непрошеные слёзы. Молюсь о том, чтобы Веня не придал значения этому жесту, но он, к счастью, пропускает мои манипуляции из-за очередного зевка, — давай спать ложись, у тебя уже перевалило за полночь. — Люблю тебя, — по сложившейся традиции мы произносим это в унисон, и я захожусь беззвучными рыданиями сразу, как видеозвонок завершается. Телефон тонет где-то в подушках, пока я сворачиваюсь калачиком на краю постели и реву, мелко трясясь. Обнимаю себя за коленки, жмурюсь и до крови мучаю многострадальную губу. Бессмысленно надеюсь, что физическая боль хотя бы чуть-чуть убавит душевную, но мне становится только хуже. Всё моё существо сжимает в тиски горькое, колючее, бесконечно отчаянное одиночество, и я тону в нём и своих слезах. Зачем-то задумываюсь о том, сколько ещё мне придётся мучиться, прежде чем окаменевшее тело, наконец, рухнет на дно и покроется слоем моих перегоревших надежд. Зачем-то ищу повод сравнить меня теперешнюю с тем жутким призраком из прошлого, который знал дно лучше, чем самого себя. Я не хочу сравнивать. Не хочу помнить, углубляться в аналогии, терзать себя воспоминаниями, которые, как мне казалось, я наглухо заперла в самых тёмных уголках своей души. Стало быть, они всегда тяжёлым облаком маячили за моей спиной и только и ждали момента, когда я вновь разобьюсь, запутавшись в собственных ногах и чувствах. На ощупь вытаскиваю пиликающий уведомлениями телефон и не глядя смахиваю все сообщения. Заплаканные глаза сонно проходятся по числам на экране, пока я в уме плюсую ещё одни болезненные сутки к предыдущим двенадцати. Внутри рождается ощущение скорого взрыва, и я вновь откидываю смартфон в подушки, прокусывая губу. Получается, мой личный гром вот-вот грянет в тринадцатый день. Какая грёбаная ирония. Когда жизнь всё-таки перестанет хлестать меня испытаниями и заберёт в вечность, я обязательно найду того, кто с таким усердием наполняет мою реальность каждым чёртовым двусмысленным знаком. Просто хочу знать, каким образом в этом незримом писателе моей судьбы поместилось столько идей, как ударить меня побольнее. Не замечаю, как проваливаюсь в беспокойный сон, главным героем которого снова становишься ты. Смотришь на меня с неизменной любовью в глазах, медленно тянешь вверх уголки губ, которые целовали все звёзды на моём теле. А затем разворачиваешься и размеренно устремляешься куда-то в бесконечное вперёд, и всё, что я могу чувствовать — что умру, если посмею тебя отпустить. Я не могу тебя потерять. Вздрагиваю, когда эта нечеловеческая, обжигающая нужда в тебе заполняет каждую клеточку меня. Горит синим пламенем, выводя по коже болезненные узоры, лихорадит моё бедное сердце, трепещущее на последнем издыхании в бесконечной гонке за моей ускользающей жизнью. Только теперь осознаю, что она рассыпалась на части всё это чёртово время. Только теперь осознаю, что лишь в твоих руках могу собрать себя в нечто целое, лишь с тобой могу вспомнить, кто я такая. Только теперь осознаю, что для меня больше нет «без тебя». И даже если этот путь к себе не принесёт мне ничего, кроме новой порции боли — уже плевать. Без тебя всё моё существование — только бесконечный поток метаний по собственной тюрьме. И лишь сейчас, когда я прихожу в сознание после ночного кошмара в холодном одиночестве, меня вдруг пронзает удушающим пониманием. Всё это время я бежала не от тебя, Дан. От себя. Это я боялась быть живой. Чувствовать, разрешать себе ошибаться, искать, пробовать и надеяться на что-то, чего нельзя просчитать, предугадать и продумать. Это я отталкивала свою Таню — свою суть, которая появилась словно из ниоткуда и показала мне мир за пределами моих железных решёток. Это я в судорогах запиралась обратно на все замки, обрывала рвущиеся с губ громкие слова, не позволяла себе дышать и просто жить. Это я вынесла себе приговор много лет назад и прочно свыклась с каменными сводами своей тюрьмы. Не пыталась отыскать ключ и не просила никого об освобождении. Будто бы знала, не осознавая того, что никакого ключа никогда не существовало. Моя клетка открывалась изнутри. И я сама себя там заперла. А ты протягивал руки всё это чёртово время. Кутал меня надеждой и нежностью и терпеливо ждал, когда же мне хватит духу перестать бояться, отворить решётку и просто быть с тобой. Просто быть собой. Теперь я понимаю, Дан. Я выхожу. Барабаню тебе в дверь трясущимися пальцами. Меня колотит изнутри и снаружи рвущимся из каждой клеточки безумием, бросает то в жар, то в холод, а измотанный рассудок безостановочно конструирует в голове всё то, что я никогда не решалась тебе озвучить. Всё то, что я так хотела тебе сказать. Ты отпираешь резко, и я не успеваю среагировать на потерю точки опоры. Хватаюсь руками за косяк, переступаю по кафельному полу на дрожащих ногах, и, наконец, поднимаю к тебе слезливый взгляд. Почти ничего не вижу из-за скопившейся там соли, не могу даже рассмотреть выражение твоего лица, и внезапно все фразы, судорожно собранные по микрочастицам, разлетаются внутри меня. Раскрываю рот в попытке вытолкнуть к тебе навстречу хоть что-то из того, на что решилась, но мне не удаётся выжать из себя ни звука. Так и замираю, прислонившись к стене в неловком молчании, и лишь моё бешеное сердце разрывает эту тишину своей дробью по рёбрам. — Таня? — дрожь от того, как звучит моё имя из твоих уст, пробирает меня всю мурашками. Трясусь и сглатываю нервное оцепенение, посильнее впиваюсь пальцами в косяк. Едва могу дышать от переполняющих эмоций, от всей той бездны бесконечной нужды в тебе, и она сносит меня бушующим потоком, лишая ощущения твёрдой почвы под ногами. Саму себя перестаю чувствовать, и ты негромко обращаешься ко мне вновь: — Что? Озадаченно моргаю, так и не найдя в себе сил заговорить. С губ так и не может слететь ничего членораздельного, и я продолжаю молча ощупывать каждую из заново обретённых в себе интонаций и бессильно прокатываю в мыслях твой вопрос. Что? Что я могу тебе сказать после всего, через что заставила пройти? Разве человечество хотя бы на одном из существующих языков придумало такие буквы, в которые можно было бы облачить всю гамму моей горечи и благодарности? Разве есть на свете слово, которое смогло бы рассказать тебе обо всём, что я так мучительно долго ношу внутри себя? — Я люблю тебя, — шепчет моя измученная душа, пока я хватаюсь взглядом за твоё солнечное сплетение. Моё хриплое откровение слабым эхом отбивается от стен и возвращается ко мне, покрывая кожу мурашками. Звучит так честно и бескомпромиссно, что я замираю в пространстве вместе с тобой, тоже оглушённым этим признанием. Мы оба проводим бесконечность, задержав дыхание и вслушиваясь в только что произнесённое мной. А затем ты вздрагиваешь, словно стряхивая с себя пронзительный ступор, и берёшься за края моего пальто. Дёргаешь на себя, забирая в свой мир, и я потрясённо моргаю, когда за нами с грохотом закрывается входная дверь. Только теперь мне удаётся посмотреть на тебя сквозь пелену слёз, и увиденное душит меня болью. Ты осунулся, побледнел и весь выцвел с того проклятого дня, когда я вынесла нам приговор. И ты разглядываешь меня так, словно впервые видишь. Пытаешься снять с меня верхнюю одежду, но руки не слушаются, и ты бессильно путаешься ими в складках ткани, уставившись на меня. — Что ты сказала? — уточняешь, не доверяя своим слуховым центрам, и твои зрачки медленно опускаются к моим губам. Словно загипнотизированный наблюдаешь за тем, как они раскрываются и вновь озвучивают то единственное, что мне всё-таки удалось нащупать во внутреннем безумии. — Я люблю тебя, — проговариваю тихонечко, но звуки моего голоса всё равно на секунду оглушают нас обоих. Вместе с ними из меня выталкиваются, кажется, последние опоры, что позволяли сохранять вертикальное положение тела, и я обессилено скольжу вниз по стене. Ты машинально повторяешь мой манёвр, так и не сумев найти выход из каких-то глубинных мыслей, и опускаешься на пол вслед за мной. И мы переплетаемся руками, ногами, всем тем необъятным космосом нашего общего чувства. Слишком сильного, чтобы побороть, и слишком важного, чтобы отказаться. Не знаю, сколько времени мы проводим в полутьме коридора, перекачивая друг в друга короткие вздохи и все невысказанные смыслы. Ты продолжаешь молча рассматривать мои губы, искусанные болью и уставшие быть так далеко от твоих. А затем растерянно моргаешь и, наконец, встречаешь мой измотавшийся взгляд. Пронзительная, трепетная надежда в твоих глазах сияет так ярко, что этого света хватает всему моему заблудившемуся нутру. Кажется, оно всё понемножку отогревается в лучах твоего недоверчивого счастья, становится моей долгожданной весной, и я, не сдержавшись, опять начинаю плакать. — Скажи, — ты срываешься на хрип и замираешь, прочищая горло. Хват твоих пальцев на моём пальто становится крепче, будто ты боишься, что я вот-вот растаю, исчезну или снова решу вернуться в свою зарешёченную западню. Внимательным взором проходишься по моему лицу, собирая каждую из моих эмоций, и тихо просишь: — скажи мне снова. — Люблю тебя, — дрожу телом и голосом, смешивая полушёпот со слезами. А потом не сдерживаюсь и тянусь к тебе с одним-единственным желанием скорее коснуться, почувствовать тебя, выветрить из нас всю эту болезненную пустоту. Целую твои бледные горячие щёки, и соль с моего лица остаётся блестящим бисером на твоей коже. Касаюсь губами снова и снова, прерываясь лишь на едва слышное: — люблю, люблю, люблю… Ты поднимаешь нас и всё же умудряешься стянуть с меня пальто. Оно падает с плеч вместе с грузом всех ошибок и ненужных слов, в которые я укутывала нас обоих, и я в первый раз за эти тринадцать дней могу, наконец, вздохнуть полной грудью. Так, словно, наконец, освободилась. Так, словно, наконец, жива. Пятишься вглубь коридора, так и не выпустив меня из рук. Прижимаешь так крепко к себе, что наши сердца разбиваются о грудные клетки, перестукиваясь о чём-то своём, а пульсация тел синхронизируется, сливаясь в одно на двоих звучание обретения нового смысла. Устраиваюсь поудобнее на твоих коленях, когда ты опускаешься на край кровати вместе со мной. Тянешься и подушечками пальцев стираешь влажные дорожки с моего лица, и только теперь я понимаю, что продолжаю рыдать в твоих объятиях от боли, любви, освобождения и горечи. — Прости меня, пожалуйста, прости меня, — вторю тебе, словно молитву, срываясь на всхлипы. Дрожу, как осиновый лист, и никак не могу остановить эту истерику. Моё задавленное страхом нутро, вновь очутившись в родных руках, вырывается из моих оков и несётся к тебе потоком бессвязной исповеди, — я такая дура… я думала, что… но я совсем не могу без тебя, совсем… я такая дура…  — Ну всё, всё, ш-ш-ш, — заговариваешь мою неугомонную стихию, гладишь по голове, притягиваешь к себе ближе. Мокрой щекой утыкаюсь тебе в грудь и рыдаю. Рыдаю долго и надрывно, вся растворяюсь в твоих объятиях вместе с потоками соли. А ты всё шепчешь мне в ответ бесчисленное «всё хорошо», целуешь моё темечко и держишь так крепко, как умеешь только ты. Так крепко, словно пытаешься всю свою силу вжать в меня, чтобы подарить мне долгожданный покой. Так крепко, словно для тебя в целом мире нет ничего важнее. Кажется, проходит несколько вечностей, прежде чем я, наконец, собираю себя по кусочкам и делаю кроткий вдох полной грудью. Тело болит от последствий истерики, пульсирует отголосками разразившегося внутри меня грома. Но затем полуживые рецепторы улавливают в пространстве твой родной запах, и ни о чём другом я больше думать не могу. Вдыхаю вновь и вновь, жадно наполняя лёгкие тобой, будто ты и есть единственный мой кислород. По каждой клеточке медленно разносится неустойчивое удовольствие, перемешивает во мне боль и щемящую любовь. Медленно отстраняюсь, чтобы увидеть твоё лицо, и вновь едва не разлетаюсь на части. Мои глаза, выплеснувшие, кажется, вместе со слезами весь свой цвет, поскальзываются на мокрых дорожках на твоих щеках, и всё во мне безутешно сжимается, отказываясь верить в реальность происходящего. Ты плачешь. Ты. Плачешь. Господи, нет… — Даник, — мой болезненный шёпот пугливо касается твоего подбородка, обдавая срывающимся дыханием. Порывисто обхватываю твоё лицо дрожащими ладонями и жмурюсь, не в силах выдерживать твой взгляд. Он, как и прежде, лучится чистейшей любовью, ласкает меня нежностью и ни в чём не винит, — ну что ты… пожалуйста, не надо… Плохо слушающимися пальцами начинаю стирать влагу, размазывая её подушечками по твоим скулам, и кожу обжигает и покалывает от ощущений. Разве я могла предположить, что однажды увижу тебя таким? Разве возможно, чтобы ты плакал из-за меня? Руки не справляются, и, тихо всхлипнув, я пускаю в ход губы. Поцелуй за поцелуем осушаю свидетельство причинённой мной боли, дрожу и сглатываю подступающий к горлу ком, а ты всё удерживаешь меня в объятиях, укачиваешь, дышишь спокойно и размеренно, словно тебя вовсе не коснулась эта буря. Отрываюсь, заметив твою едва наметившуюся улыбку, и трясущиеся пальцы опускаются на приподнятые уголки. Осторожно поглаживаю твои губы и больше всего на свете боюсь сейчас спугнуть твой трепет. Оставляешь кроткий поцелуй на моей подушечке, и я вздрагиваю от покалывающего счастья. Вновь прижимаю ладони к твои щекам, но чувствую, что мне никогда не объять весь бескрайний океан любви, которая светится в твоих глазах. Чувствую себя лишь крошечной лодочкой, которую ты нежно покачиваешь на своих волнах и медленно увлекаешь куда-то вперёд, к новому рассвету. И когда он касается нас, сжавшихся на краю постели, я, наконец, оживаю. Ощущаю каждой клеточкой, как первые сонные лучи этого утра пугливо просачиваются в твою спальню и наблюдают за нами украдкой, будто бы тоже боятся нарушить момент нашей глубочайшей близости. Чувствую, как солнечное тепло проводит касаниями по нашим ногам, смелея, пробираясь по миллиметру. И в тот миг, когда свет нового дня целует твоё уставшее лицо, последние оковы покидают наш мир. Обрушиваю его куда-то под ноги, притянув тебя к себе, и мы тонем в болезненно-влюблённом поцелуе. Пробуем друг друга на вкус, очнувшись от оцепенения, знакомимся, словно ещё не знали друг друга, словно никогда раньше ещё не были так близки. Ты меняешь положение наших тел, вдавливая меня в одеяло и закрывая собой от всего мира, и я понимаю, что мы действительно никогда не сближались так — соединяясь полностью, до последней клеточки, каждым нервным окончанием, всеми обломками нашей боли. Вжимаешь нас друг в друга, не можешь надышаться, а я плачу и целую всё, до чего могу дотянуться — подбородок, шея, ключица, ямочка на плече. В твоих руках я и правда чувствую себя собой. Свободной от предрассудков, защищённой от всех непогод. Жмусь к тебе, обнажённая и дрожащая от той силы, которую во мне рождает наша близость. По чуть-чуть ощупываю внутри себя это новое ощущение покоя, такого глубинного и правильного, словно созданного, чтобы сделать меня живой. И в тот миг, когда ты окончательно разрушаешь последние расстояния между нами, я праздную своё долгожданное рождение. Обретение своей сути. Вместе с тобой моё тело пронзает оглушительной силой жизни — моей, твоей, нашей. Разряд. Моё новое начало. Обнимаю тебя так крепко, как могу, и встречаю каждое движение нашего единства. И ты настолько бережен со мной, так осторожен, что я совершенно теряю связь с реальностью в этом бесконечном наслаждении просто быть с тобой. Просто остаться в этом моменте, впитав его в себя навсегда. Мы собираем друг друга по микрочастицам, хватаем припухшими от бесконечных поцелуев губами редкие короткие вздохи, никак не хотим выпутаться из нашей общей нежности, и после очередной попытки, измождённые и освобождённые, затихаем на простынях. Переплетаемся каждой интонацией, лечим друг друга и самих себя, и мне так хочется, чтобы у нас с тобой теперь всё было хорошо. Так хочется, чтобы всё, что было, осталось где-то за пределами нашего счастья и позволило нам просто быть. Жить. Любить друг друга, потому что мы с тобой уж точно это заслужили. — Прости меня за всё, — едва шевелю губами, так и прижатыми к твоему сердцу, и замираю от каждого уверенного стука из твоей груди. Руки, обнимающие моё полупрозрачное от пережитых нервов тело, чуть напрягаются, и я продолжаю шёпотом, — прости меня за меня такую. — Именно такую я и полюбил, — чувствую нежную улыбку у себя на темечке и прикрываю глаза. Твой бархатистый голос вибрацией разносит по мне мурашки, и я растворяюсь, снова теряю почву под ногами, снова взлетаю куда-то высоко-высоко от бесконечного счастья и собственной незнакомой лёгкости. Я не верила, что снова сумею расправить крылья. — Спасибо, — мой ответ дрожит от переполняющих меня эмоций, и я принимаюсь опадать поцелуями к твоей груди. Отгоняю все ненужные сейчас мысли этими касаниями, и слышу, как ты тихонько смеёшься где-то над моим затылком, — за это и вообще за всё. — Как ты себя чувствуешь? — уточняешь, когда я всё же решаюсь оторваться от твоего сердца и посмотреть в глаза. Просвечиваешь меня ласковой внимательностью, сканируешь каждую мою интонацию, а я больше не пытаюсь спрятаться от тебя. — Так, словно вернулась домой, — направляю дрожащий шёпот тебе прямо в приоткрытые губы, и ты ловишь его, смакуя улыбкой. Кажется, мы оба мысленно возвращаемся в нашу первую ночь, когда прямо здесь я назвала тебя своим домом. Когда не сумела подавить рвущееся наружу откровение. Оно звучало слишком громко и серьёзно для меня, запертой тогда внутри своих бесконечных страхов, но всё-таки на миг решившейся. Оно было чем-то правильным, нужным и нечеловечески сильным. Тогда, выпорхнув откуда-то из глубин моей души пугливой одинокой птичкой, оно не умело наполниться всем тем смыслом, которого заслуживало, но теперь оно будто бы проходит сквозь нас, связывая в одно целое. — Домой, — вторишь мне и перекатываешь по буквам, словно хочешь распробовать на вкус. Твоя улыбка становится шире, и я больше не могу сдержать свою, сияющую в ответ безграничным обожанием. Я так люблю тебя, и ты как будто слышишь это дрожащее во мне чувство. Медленно киваешь, — Да. Я тоже. И я не знаю, к чему относится это твоё «тоже» — к признанию, которое мне всё-таки удалось собрать по крупицам и озвучить, или к молчаливой истине, заполнившей меня всю до краёв. А может, беспорядочные мысли уносят тебя к первому соединившему нас магическому диалогу голосов, которому однажды мы непременно дадим жизнь — красивую, наполненную бесконечной любовью, такую, которую он заслуживает. Я не знаю, милый. Всё ещё так многого не знаю про саму себя. Но так ли это важно теперь, когда ты нашёл меня среди боли, страхов и бесконечных преодолений? Целую тебя, потому что ответ на этот вопрос мне известен. И потому что ничего в жизни не хочу сильнее. И искрящийся любовью рассвет обнимает нас, укутывая в тепло первого дня этой одной на двоих вечности. И наши поломанные души, наконец, получают новый шанс. И это — самый дорогой подарок из всех, который мог быть нам ниспослан. А может, впереди нас ждёт ещё много, много, бесконечно много подарков за все пережитые нами испытания. А может, мы ещё не раз столкнёмся с трудностями и будем бороться вновь и вновь. Но мы есть друг у друга. Мы — живые. Мы — одно. Разве остальное имеет значение?