Разряд

Тревога, суета и бессонная ночь. Сглатываю злость, когда весь день испытывает на прочность скудные остатки моего самообладания. К вечеру начинает казаться, что вселенная намеренно крутится против меня, заставляя расплатиться нервными клетками за все моменты недавнего тихого счастья, и я скриплю зубами, когда причина этого самого счастья протягивает ко мне очередной обеспокоенный взгляд. Ты, конечно, сразу замечаешь мой настрой. Старательно помалкиваешь, когда в нашу сторону снова и снова летят раздражающие упоминания, благоразумно оставляешь цирк этого прямого эфира без своих реакций, и я с облегчением выдыхаю только во время очередной рекламной паузы. Похоже, этот сезон окончательно меня доконает. Разве, подписывая договор в кабинете у Вовы, я могла предположить, что к концу съёмок буду чувствовать себя настолько измотанной и выжатой до дна? Согласилась бы я пройти весь этот путь заново, если бы заранее знала, насколько тяжело будет? Твои глаза отсвечивают сопереживанием и глубоким пониманием, которое от меня больше не скрывает твоя дежурная лукавая ухмылка. Теперь я знаю, что она — не для меня. Теперь я знаю, что всё, что мы здесь показываем, не про нас настоящих. И да, я бы согласилась. Осознаю это отчётливо, даже когда вспотевшая от нервного напряжения ладошка стискивает подлокотник кресла и тут же оказывается накрытой твоей тёплой рукой. Осознаю это, даже когда машинально одёргиваюсь и оглядываюсь по сторонам, поджимая губы. Ты закатываешь глаза и повторяешь мой жест, отворачиваясь к своей планшетке, а я перебираю телефон в руках и угнетающие мысли в голове. Это всё не про нас, не про нас, не про нас. Вжимаю эту мантру себе в виски трясущимися пальцами, когда павильон снова заполняется заезженной песней про то, как ты меня покорил. Боковым зрением замечаю твой внимательный взгляд, оценивающий мои реакции, и напрягаюсь в кресле ещё сильнее. На меня давит это всё. Я не могу выдерживать шквала эмоций, переживаний, необходимости постоянно оглядываться. Казаться, а не быть. Тина Кароль, забитая мной к обочине сознания, саркастически выгибает бровь и переплетает руки на груди. Ждёт, когда чувствительная и доверчивая Таня, наконец, сломается в этой клетке из чужих глаз и слов. Знает, что Таня непременно сломается — не «если», а «когда». Много думаю о том, правильно ли поступила, вручив всю власть своего мира хрупкой девочке откуда-то из глубин своего почти забытого прошлого. Гадаю, как так вышло, что она расцвела под твоими касаниями в каждой клеточке меня, заполонила собой всё. Разве может она справиться с тем, что порой даже каменной Тине было не под силу? Она ведь сильная только в твоих руках. Она ведь живёт, только пока ты вдыхаешь в неё смысл. Сумеет ли она остаться со мной, когда тебя не будет рядом? А ведь ты исчезнешь. Рано или поздно. Я думала об этом всё утро, оставшись на кухне один на один с чашкой недопитого тобой чая. Думала о том, что точно так же однажды останусь и я. Это неминуемо, как минимум, потому, что у нас с тобой — разные миры, в которых мы оба всё ещё хотим что-то значить. Как максимум — потому что они могут оказаться слишком разными, чтобы хранить нас вместе, когда вокруг больше не будет обязательств. Когда мы больше не будем должны кому-то ещё, кроме друг друга. Тогда, один на один, каковы наши шансы сберечь это невесомое что-то? Каковы шансы, что всё, едва созданное в боязливой трепетности, не разлетится к чертям из-за моей работы, твоих бесконечных поисков совершенства, всего этого необъятного океана сплетен и косых взглядов? Я знаю, что ни один чужой язык не определяет эти вероятности. Знаю, что только мы с тобой решаем, хватит ли нам сил и веры. Но когда твоя сверкающая озорством улыбка обращается ко всем этим другим женщинам, я уже не знаю, хватит ли веры мне. Чёрт, чёрт, чёрт, почему сейчас? Почему из всех возможных вариантов, когда ты мог сплясать с толпой полуголых женщин, нам выпал именно этот? Кто, чёрт возьми, пишет мою судьбу с таким отчаянным желанием задеть меня побольнее? Сколько ещё раз я окажусь нагой и беззащитной перед собственными удушливыми мыслями? Когда, наконец, это закончится? Я неимоверно устала думать, устала переживать, быть частью этого мира не про нас. Это не про нас. Нужно просто передышать, перетерпеть. Нужно просто дождаться, когда выключатся камеры, когда я сбегу отсюда, когда твой голос снова будет звучать для меня одной, отгоняя всю эту грязь из моих мыслей. Нужно просто дождаться, когда мы снова сможем быть нами настоящими. Кончик твоего носа едва касается чужой щеки, и мои пальцы в бессильной ярости впиваются в кресло. Это глупо, да, я в курсе. Глупо вообще всё: мои детские реакции, излишнее внимание Димы с Лёшей, овации всех этих женщин, которым ты поёшь. Я не должна себя так вести. Я не должна заявлять на тебя права, которых даже не имею, чёрт побери. Не должна вслушиваться в каждую твою интонацию, анализируя, насколько искренне ты звучишь для других. Не должна быть такой зависимой от тебя. Это разобьёт меня окончательно. Меня и эту маленькую Таню внутри, которая продолжает заглядывать тебе в рот даже сейчас. Щёки болят от идиотской вымученной улыбки, растянувшейся грязной кляксой по моему лицу. Всю себя ощущаю такой грязной, словно сижу не в тренерском кресле на прямом эфире, а в вязком болоте. И с каждой секундой погружаюсь всё глубже в эту липкую жижу, наполненную какой-то болезненной тоской, глупой ревностью и слепым отчаянием. Чёрт, я ведь даже не к этим женщинам тебя ревную, на самом деле, я просто… я просто перестала чувствовать себя собой без тебя. Странное, неприятное, пугающее ощущение. Словно без тебя меня больше нет. Это неправильно. Я не хочу так. Между нами полшага, между нами бездна. И в ней — неисчерпаемое море моих страхов, слабостей и оков. Не обойти и не переплыть. Вселенная, видимо, напоследок хочет меня добить, и я пою эти строчки сквозь пелену, застилающую глаза. Из всех возможных вариантов, когда я могла бы произнести такие слова, я озвучиваю их сейчас. И снова всё внутри сжимается болезненным спазмом, растекаясь горечью по венам. Твои глаза бессильно сканируют моё удушливое отчаяние. Порываешься ко мне, хватающейся за подлокотник, как только вездесущие камеры выпускают из своих цепких объятий твоё взволнованное лицо. Стираешь надоевшую улыбку, неловко перебираешь в руках статуэтку. Она иронично сверкает в свете прожекторов, подсвечивая мою измученную физиономию. Тянешься к моим рукам, но ловишь предостерегающие огни моего взгляда и застываешь на полпути. — Я тебя поздравляю, — выталкиваю из себя хрипло, и ты едва слышишь мои скомканные слова в общем гуле праздных голосов. Наклоняешь голову, рассматривая меня внимательно, словно собираешь по крупицам все оттенки моего состояния. Растерянно переводишь взор на символ своей заслуженной победы, пока я сильнее стискиваю руками кресло, а губами — ускользающую улыбку. — Ты в порядке? — твой тихий голос неожиданно громко отбивается по моим барабанным перепонкам, и я вздрагиваю, опасаясь, что нас может услышать кто-то посторонний. Отстраняюсь от тебя, взмахивая головой, силюсь хотя бы на пять минут перестать так много думать о том, для чего сейчас совсем не время. А ты всё стоишь передо мной, переминаясь с ноги на ногу, и пронзаешь меня насквозь своим беспокойством. Я знаю, что ты видишь во мне, Дан. Я не стараюсь скрыть свой шторм, потому что уже неоднократно убеждалась в бесполезности таких попыток. Кусаю губу, чтобы ни в коем случае не отпустить улыбку, вбираю в грудь побольше тяжёлого воздуха. — Я счастлива, — звучу на выдохе и перевожу слезящийся взгляд на твою статуэтку, — за тебя. Ты правда заслужил это. Не уверена, что мне удаётся донести до тебя окончание своей фразы сквозь шум веселья на сцене, но ты считываешь моё горчащее бессилие и застываешь в пространстве. Знаешь, что я хотела бы сказать тебе намного больше, что хотела бы говорить вообще о другом, но камеры всё ещё прожигают нас, облачённых в маски. Мы всё ещё играем. А потом ты находишь меня, окружённую участниками и командой, когда я суетливо ввинчиваю в пространство вибрации своего севшего голоса. Замечаю тебя и сглатываю, собираясь с мыслями. Ты не сводишь с меня изучающего взгляда до тех пор, пока последняя моя защита в лице Орлова не растворяется в глубине коридора, понимающе хмыкнув напоследок. Ты затягиваешь меня в плохо освещённую коморку, и я тихонько чихаю, вдохнув пыль. Сверху за нами подглядывает одинокая лампочка, судя по виду, доживающая в этом павильоне свои последние дни. И внезапно я опять прослеживаю чёткую аналогию со своим внутренним ощущением. Меня уже начинает тошнить от такой концентрации совпадений. — Ты как? — звучишь хрипло, и я вздрагиваю. Со мной ты всегда говоришь иначе, ниже, глубже, будто бы стараешься успокоить моё бушующее море, и я стала такой зависимой от одного только твоего голоса, что замираю, вслушиваясь в эту интонацию. Грузно опускаешь пресловутую статуэтку, про которую на радостях все уже успели забыть, на захламлённый стол, и устремляешь почерневший взор в мою душу. Блестящая фигурка поднимает вверх новый слой пыли, и мне становится нечем дышать. — Я за тебя очень рада, — проговариваю на автомате под аккомпанемент твоего тяжёлого вздоха. Уставшие глаза цепляются за пылинки, медленно оседающие под нашими ногами, а я безрезультатно пытаюсь сдержать своё рвущееся наружу отчаяние. Я измотана и морально, и физически, — это прекрасная победа. — Да чёрт с этим, — чувствую, как тебя злит отсутствие зрительного контакта между нами. Успеваю заметить, как сжимаются твои кулаки, а затем ты шагаешь ближе и нарушаешь пыльный полуметр между нами, — я пришёл не за победой, а за тобой. Опускаешь напряжённые руки на дрожащие мои, и во мне окончательно обрываются последние ниточки, сдерживающие бурю. Всхлипываю и поднимаю к тебе лицо, и ты замираешь от увиденного. Растерянно моргаешь, пока мои глаза наполняются слезами, и выглядишь абсолютно сбитым с толку. — Таня, боже, ты чего? — хватаешь мои ладони и прижимаешь к своей груди. Вглядываешься в заливающее меня отчаяние, а я силюсь выскользнуть из твоих пальцев. — Я просто устала от всего. Устала, Дан, — меня хватает на едва различимый шёпот, и все невысказанные смыслы собственных слов остаются горчить на языке. Ты считываешь их точно и мгновенно, как и всегда, и озадачено хмуришься. Ждёшь от меня хотя бы намёка на уточнение, цепляешься зрачками за мокрые дорожки на моих щеках, но я лишь качаю головой в ответ. Я не хочу ничего портить, хочу уйти и подумать в тишине и безопасности, но ты продолжаешь держать меня в руках, обнажая все раны и царапины, пытаешься разобраться в том, что могло случиться за несколько часов нашей разлуки. Я понимаю, почему ты меня не понимаешь, правда. Я сама уже перестала надеяться, что когда-нибудь смогу найти в себе ответы, и мне больно, и я запуталась, и я уже ничего не хочу — ни себя такую, ни тебя, ни этого чёртового разговора в пыльной подсобке. — Я могу тебя забрать? — скребёшься надеждой по моему истерзанному нервами существу, и мне становится только хуже от твоего тихого вопроса. Ты ни в чём не виноват и ничем не заслужил ликвидировать последствия моих катастроф. Я ведь разрушу тебя ими, я ведь всё разрушу… — Нет, я ухожу, — всхлип срывается с пересохших губ непроизвольно и тут же тонет в пыли вокруг нас. Ты по крупицам собираешь обрывок каждого смысла, небрежно упакованного мной в три слова, прокручиваешь в голове услышанное, пробуешь сложить так и эдак, но вновь прорезаешь непониманием. Сильнее стискиваешь мои руки, беспокоишься. — Что значит уходишь? Зачем ты так говоришь? — моё сквозное отчаяние добирается до твоего голоса, и оба вопроса дрожат, отбиваясь тревожным эхом от тёмных стен. Я понятия не имею, что делаю. Вся невысказанная горечь от собственного бессилия рвётся наружу, и у меня в финале этого бесконечного дня просто не находится сил, чтобы справляться с эмоциями. Выдёргиваю руки из твоего хвата, отступаю, мигом врезавшись в стену. Лампочка над нами пускает слабый свет на твоё взволнованное лицо, выискивающее во мне ответы, разъяснения, хоть что-нибудь объяснимое и поддающееся пониманию. — Совсем ухожу, я не могу так больше, — качаю головой и сглатываю, упираясь позвоночником в холодную поверхность. Над нами клубятся пыль и недомолвки, но я ничего не могу поделать, — просто отпусти меня, ладно? Я правда хочу уйти. — Это не ты, — резко дёргаешь подбородком и делаешь шаг, чтобы снова приблизиться ко мне, но я успеваю вытянуть вперёд руки. Останавливаю твоё наступление, и ты упираешься грудью в мои дрожащие пальцы. Беспокойное сердце бьётся прямо мне в ладонь и умоляет о пощаде, о том, чтобы этот разговор не принёс ему новой боли. Оно просто не знает, что боли будет только больше, если я не закончу всё сейчас. — Верно, это давно уже не я, — спину холодит колючим непониманием, льющимся из твоего взгляда, и мне приходится опустить глаза нам под ноги, — будет лучше, если мы просто… — Да кому лучше? — твой голос выстрелом пригвождает меня к поверхности, а затем и мои руки бессильно сгибаются под натиском твоего надвигающегося отчаяния. Одним шагом стираешь болезненное расстояние между нами, хватаешь меня пальцами за подбородок и вынуждаешь посмотреть на тебя. — Разве не ты просила не оставлять тебя? Не ты хотела, чтобы это никогда не заканчивалось? — Не заставляй меня говорить то, о чём я пожалею, — выговариваю с надрывом, и ты отшатываешься, отпуская моё лицо. Хмуришься пуще прежнего, очевидно, совсем запутавшись в моих словах, и стискиваешь челюсти от бессильной злости. — Разве не это ты делаешь прямо сейчас? Что тебя так напугало, что ты от меня бежишь? — Я бегу не от тебя, а от себя, — мой очередной всхлип тонет в удушающем пространстве коморки, а твои руки тотчас ложатся мне на плечи. Чуть сжимаешь кожу, тяжело дыша где-то над моей макушкой, пока я продолжаю беззвучно плакать. — Зачем? — звучишь надломлено, переворачивая всё внутри меня. Моё нутро ноет и порывается обнять тебя, прекратить это мучительное объяснение, дать тебе надежду на то, что я всё равно не смогу осуществить. — Потому что мне страшно, Дан. Потому что я становлюсь уязвимой рядом с тобой, а я не могу… мне нельзя быть слабой. Лучше закончить это сейчас. Мои слова отбиваются молотками в висках, и я жмурюсь от боли, которая прокатывается по телу. Всю меня сжимает в тиски, заставляя беззвучно стонать от дискомфорта, пока твои ладони всё ещё хватаются за меня, как за спасательный круг. Но мы тонем оба, давно и осознанно, и тебе не хуже меня это известно. Ты отступаешь, и тёплые руки безвольно спадают с моего тела. Вглядываешься в моё заплаканное лицо внимательно, пережёвываешь слова, которым так и не суждено обрести звучание. А затем в твоих зрачках что-то потухает, и ты больше ничего от меня не ждёшь. — Ты и правда хочешь этого? — мы оба морщимся от пропитавшей твоё хриплое уточнение горечи. Смаргиваю заполонившие глаза слёзы, чтобы встретить взглядом застывшее на твоём лице отчаяние. Я ничего не знаю, Дан. Не знаю, не знаю, не знаю… — Да… — моя интонация дёргается, едва не сорвавшись на вопросительную, и ты машинально киваешь в ответ, словно ни на что другое и не рассчитывал. Обводишь болезненными зрачками меня, сжавшуюся у пыльной стены, вновь шагаешь ближе, и вдруг обхватываешь меня, притягивая к себе. Ошарашено падаю тебе в руки, врезавшись мокрой щекой в плечо, а твой хват замыкается у меня на пояснице. — Я не верю тебе, — шепчешь мне на ухо, прислонив губы к виску, и по мне разбегаются судорожные мурашки. Вздрагиваю и напрягаюсь в твоих объятиях, совершенно теряясь в происходящем между нами безумии, — но сделаю так, как ты просишь. Медленно и осторожно отпускаешь меня, и твои шаги гулким эхом стучат в моей голове. Бьют больно, заставляют поёжиться, и я инстинктивно обхватываю себя ладонями в поисках спасения от этой пытки. Расстояние между нами растягивается, пропитывая пыльный воздух горечью. Вижу, с каким трудом тебе даётся каждый короткий вздох, пока ты продвигаешься к двери. Стискиваешь зубы и кулаки и застываешь на пороге, напоследок кидая в мою сторону опустевший взгляд. Наверное, впервые за всё то время, что мы знакомы, я не узнаю ни одной эмоции, замершей в твоих зрачках. Все они перемешиваются в мучительную пелену досады, и затем ты произносишь едва слышное: — Я люблю тебя. Хлопок двери вбивает последний гвоздь в крышку моего гроба, и я бессильно сползаю по стене, прижав кулак ко рту. Впиваюсь зубами в кожу в попытке справиться с рвущейся истерикой, бьюсь затылком о пыльную поверхность позади себя, душу зарождающиеся вскрики. Трясусь от рыданий, когда последние микрочастицы самоконтроля выталкиваются из меня вместе со слезами, и просто хочу, чтобы это всё закончилось. Ты по-прежнему нужен мне. Но я такая не нужна никому — ни себе, ни людям, которые от меня зависят, ни сыну, которому однажды пообещала всегда быть сильной. Маленькая Таня внутри меня тянет руки, чтобы броситься за тобой, прижаться и не отпускать, но я давлю её в себе бессильными рыданиями в каморке, потому что не могу больше быть ею. Потому что она разобьёт и себя, и меня, и всё, что так долго и мучительно выстраивалось на моих руинах. Ведь моя жизнь — не сказка о принце и принцессе. Моя жизнь — борьба за выживание, где твоя-моя-наша хрупкая Таня просто не выдержит, не справится. Я не могу рисковать всем, что у меня есть, ради того, что может быть. Потому что в итоге я могу потерять всё. Моё тихое «прости» тонет в пыльном помещении и смешивается с непрекращающимися рыданиями. Мне так жаль, что я дала надежду тебе и себе. Если бы я только могла решиться, Дан…. Если бы у меня была смелость разбить всё прошлое, чтобы быть с тобой здесь сейчас…. Я бы больше ни о чём никогда не попросила.