Отблеск

Он отвык путешествовать таким способом. Конечно, страны, являясь чем-то вроде претворенных в жизнь мыслей, чувств и эмоций миллионов людей, которые налепили на форму человеческого тела, имели больше свободы в перемещении. Когда ты, в сущности, олицетворение территории, которое слилось с плотью, раствориться в одном месте своей территории, чтобы материализоваться в другом — не такая уж и магия. Но сил на это уходит достаточно, чтобы предпочитать этому простую поездку при возможности. Да и пассажиром в такой телепортации быть не особенно приятно. Если бы Союз был человеком, то умер бы после такого аттракциона: мозг бы не справился с нагрузкой от ощущений гудящего вокруг пространства и крепко держащих чужих рук, которые на считанные мгновения сливаются с твоими в единое целое. Они оказались на тихой улочке между двумя новодельными многоэтажками. В нос Союзу ударил соленый запах с Финки, лицо укусил порыв холодного ветра. Приморский район встречал как обычно — дышать легче и приятнее, но зябко. Сейчас это отрезвило мечущийся разум. Предатель… Мерзавец! Сволочь! Больно… СССР сглотнул. Еще одно неприятное осложнение быть попутчиком в Перемещении — чувствуешь эмоции проводника. На секунду они ударяют в мозг сгустком всего и сразу, давая весьма болезненный эффект. Он посмотрел на Питер, который невозмутимо поправлял перчатки словно ничего не случилось. Конечно, он ни за что бы сам не поднял эту тему. Но Союз знал, что к нему чувствует город, несмотря на то что за более чем полвека они худо-бедно поладили, спелись. Он не мог винить его в этом. В конце концов, это изящное безобразие с грязным языком, но до приторности культурное и аристократичное в мелочах — его рук дело. Он бы тоже таким стал, если бы…

***

— Ваше благородие, я вам не позволю! — голос бывшей столицы дрожал. Он ударил ладонями по столу, растопырив тонкие длинные пальцы, виртуозно играющие Рахманинова. Его обычно идеальная гвардейская форма помялась, кое-где были бурые пятна, обычно начищенные до блеска сапоги роняли засохшую грязь. Сказался хаос Революции. Город цеплялся за старые порядки как мог: укладывал волосы, не снимал имперских знаков отличия, использовал высокий слог, но даже ему было трудно уследить за всем среди происходящей вокруг вакханалии. За окнами моросил противный весенний дождь. Небо было серым, в отдалении, из открытой форточки слышалось, как по набережной нечетким строем идут полупьяные люди в шапках с красными звездами. Со здания напротив смотрел плакат алой ткани: «Долой самодержавие». — Это бесчеловечно, подлинное варварство! У Советской Республики дернулось веко. Петроград раздражал. Отказывался сменить старую форму на красноармейскую, на худой конец, на кожаную куртку, носился за ним по пятам с того момента, как был убит Империя, пытался остановить. — Я сказал тебе бросить эти замашки. — прорычал он, вставая. Дубовый стул протяжно скрипнул, а бумаги, которые он отложил в сторону, тихо зашуршали монотонным предупреждением: замолчи. Советы подошел к нему, холодно изучая. Его широкие плечи заслонили щуплую жилистую фигуру города. Молодая Республика стал больше как получил власть, буквально. Забрав величие отца и получив себе его территории, большевик стал подлинным воплощением, что сказалось на его физической форме. Петроград задохнулся репликой, гневно посмотрел на него. Он стал часто запинаться с тех пор, как к его ногам упал РИ с продырявленной грудью. — Саша! — его детское имя ударило по ушам. Город схватил Советскую Республику за грудки, хотя уже не мог как в детстве встряхнуть его как шелудивого кота. Не позволяли габариты. — Что же ты делаешь! Очнись, это безумие! Я тебе не позволю… Советы не дал ему закончить, с силой толкнул от себя. Глубоко вдохнул, сдерживая гнев. Букашка, а спорит. Он не должен противостоять ему, не после того, как он захватил власть. Петроград отлетел к стене и сполз на пол, хрипя от боли в сломанных ребрах. Молодая страна еще не умел контролировать бурлящую в руках силу. — Не смей меня так называть. — он наклонился и схватил город за волосы. — Не смей, блядь, вспоминать то имя, которое дал мне этот алчный буржуй! Он ударил его головой о пол. Было так легко. Когда он выстрелил в отца все вдруг стало поразительно простым. Правда за Революцией. Он стоит новый идеальный мир, где все будут равны. Для этого нужно и фундамента старого бытия не оставить, сломать подчистую. Сердце нужно ожесточить, чтобы не мешало. Не должны крики простых людей, попавших под колеса красного бронепоезда заставлять его медлить. Нельзя семейным узам ослабить его. Надобно действовать решительно и радикально. Это вынужденные жертвы. Если ради победы Идеалов нужно сломать дяде пару костей, то так и следует сделать. Совесть агонизирует от непривычки, просто не перестроилась на новый лад. Это лишь вынужденные потери. Палки в колесах, которые нужно безжалостно устранить. Петроград сопротивлялся, не желая сдаваться так просто. Бил его в уязвимые места, пытался повалить бойцовским приемом. Он выложил на стол все свои умения, отточенные до мастерства в войнах со шведами, не смягчал выпады как на тренировках. Это не помогало. Советы был сильнее. Больше. Злее. Он знал все его методы, помнил учительскую улыбку, с которой Столица заботливо обрабатывал его царапины после учебного спарринга. — Я не позволю тебе так бесчинствовать! Тебя учили не этому! Щенок! — его голос сорвался. Город не мог больше сдерживаться. Воспитание и манеры не могли остановить тот поток эмоций, что бурлил в нем последние месяцы.Из его лба сочилась кровь, разбитая губа начала опухать — Убийца, я тебе этого не прощу! Советы прижал его к паркету. — Я теперь власть и порядок. Если против — отправишься к Империи. — холодно сказал он, предупреждающе сжимая его шею огромными мозолистыми руками. Сбитые костяшки резко контрастировали с остатками гибкости, которой раньше гордился Столица, когда он мальчишкой брал сразу две октавы на фортепиано или без запинки сходу играл романсы. Его взгляд давил мощью народных масс и объемом территории, которую он теперь имел как страна. Конечно, у него еще нет официального имени, есть лишь что-то смешное, временное, склад букв: Р-С-Ф-С-Р. Но у него есть сила сказать, что предать погребенью, что отменить, что упразднить. Он теперь решает, как должно быть. Звенящее, железное слово у него есть. Республика. С этим нельзя не считаться. Петроград хрипло закашлялся, сник и опустил руки. Ссадины на его бледном лице казались чем-то гротескным с примесью плохой шутки. Гордая птица обмякла в его хищных руках, признавая поражение. Участью города всегда было подчиняться воплощению.

***

Он всего пару раз был на Приморском проспекте. Союзу не нравились местные богатые обитатели и промозглый ветер с залива. Здесь было очень красиво, особенно вечерами, но с возрастом старые ранения стали болезненно возмущаться в ответ на сквозняки, да и Россия здесь жил не всегда. Это была лишь одна из его квартир в Петербурге, в этой просто было решено растить дочь, как в более экологичной и отдаленной от городской суеты. Германии нравился залив и возможность быстро выехать за город на автомобиле, куда-нибудь к Лисьему носу или дальше в сторону Выборга, поближе к Карельским пейзажам. СССР эту идею одобрял, хотя и не любил добираться сюда. Сейчас мир перед глазами стал предательски мутным, а горло противно сдавливала тошнота. Он не ожидал, что воспоминания так сильно ударят в голову. К нему подошел Питер, положил руку на плечо. — Ты теряешь хватку. Раньше эмоции тобой так не руководили. Это прозвучало почти как издевка. Культурная столица достал из нагрудного кармана бирюзово-зеленую пачку, вытащил сигарету: — Будешь? Они с ментолом. Отрезвят. От вида попсовой в девяностых годах Моры у Союза скривилось лицо. Он признавал только крепкий чистый табак, махорку в конце концов. Между этим и дрянным Беломорканалом он без раздумий выбрал бы второе. — Тебе не надоело смолить эту дрянь? — спросил коммунист, потирая переносицу в попытке перевести разговор в другое русло и развеять нахлынувшее. Когда-то за сигареты ругали его. — Да вот бросить никак не могу. Как в «лихие» пристрастился, так теперь всегда пачка с собой. — Питер усмехнулся и подкурил. Он был как гордое здание в классическом стиле, фасад которого исписали граффити. СССР сплюнул с досадой. Из головы не шел иной образ старого когда-то такой родной личности. Что ни говори, а Санкт-Петербург действительно был ему чуть ли не дядей в детстве.

***

Хлёсткая пощечина удивила Республику. Щетинистую щеку словно огнем ожгло. Петроград, смотрящий на него снизу вверх, тяжело дышал. Его волосы потемнели, будто пропитались копотью, растрепались из идеальной укладки в плешивое гнездо, потому что владелец слишком часто рвал их в приступе бессилья. Синяки под глазами. Рваный рукав потертой шинели старого образца, которую он упрямо отказывался снимать. Дрожащие кулаки со сбитыми костяшками. Ярость в голубых глазах, настолько сильная, что снова толкнула его против Республики. — Сволочь! — прошипел хрипло. В левой руке он сжимал газету с кричащим заголовком. Новости из-под Екатеринбурга наконец дошли до масс. Романовых расстреляли. — Как ты посмел… Для Петрограда царская чета была как семья. Он нянчил всех августейших отпрысков, тесно общался с ними. Даже Российская Империя, неравнодушный к контактам с людьми, подмечал, что город слишком привязан к людям, но ничего не предпринимал против, позволяя своей Столице немного сентиментальности. Сейчас из-за этого он стоял перед ним в истерическом состоянии, полный боли и ярости. Советы выругался про себя. Он лез, куда не следовало, вездесущий… Петроград просто не понимает, что это во имя Революции. Так надо. — Они могли сбежать в Германию. Красная армия только начала гнать Белых по всем фронтам. Мы не могли их отдать, ни Колчаку, ни его «помощникам». Это скомпрометировало бы Совнарком, мою суверенность. — ответил Союз спокойно, хотя его веко уже дергалось в нервном тике. Он мечется по фронтам, почти не ест и не спит, загоняет себя, чтобы закончить Гражданскую войну, заполняет бумаги, параллельно пытаясь координировать правительство и держать контроль над страной. Он столько делает для их Победы, а одно из самых важных приближенных к нему воплощений сыплет угрозами. Как он смеет?! Но... Он не должен снова его бить, это не этично. Петроград не человек, нельзя применять к нему такие методы. — Глупо так переживать о монархистской сволочи. — Какая сволочь, ты с ними рос! У вас с царевичем даже имена созвучны! Петроград дрожал всем телом. На его лбу собрались бисеринки пота, губы скривились в страшной гримасе. Дрожащие руки потянулись куда-то за пазуху, и город направил на него пистолет, старый наградной револьвер с гравировкой. Подарок Империи на годовщину победы в Отечественной войне. Он отступил от Союза как от прокаженного, чуть не плача направил блестящий ствол ему в грудь. — Нельзя быть таким жестоким… Нельзя!!! Я не позволю тебе продолжать это! Он поднял на него руку. Немыслимо. Пытаться застрелить воплощение как бешеную псину, которая сорвалась с цепи. Советы мог понять покушения на Ленина со стороны простых людей. Не каждому дано понять, что Гражданская война была сплошным триумфом Советской власти. Когда ты жил себе мирно, и вдруг захлестывает тебя и твою семью кровая лавина, теряешь все, стоишь на обломках — не зазорно ответить террором на террор, простительно убить брата с иными взглядами, можно внутри страны устроить войну. Запретно воплощению города бунтовать против воплощения страны. Это прямое нарушение иерархии. Что-то кольнуло в душе острой болью. Видеть, как родной человек направляет на тебя ствол с ненавистью в глазах — очень обидно. Республика на миг почувствовал себя ребенком, которого бросили. Потом обиду сменила ЯРОСТЬ. Да как он смеет?! Коммунист действовал быстро. Выбил пистолет у него из рук, грудью швырнул на стол, заведя руки за спину. Он чувствовал, как стучит кровь в висках у Петрограда. Смотрел на его отчаянное сопротивление с гневом и расчетом. — Я же говорил тебе не сметь бунтовать. — прошипел он ему в самое ухо. Без проблем он удерживал его одной рукой, а вторую положил на шею брыкающемуся городу, предупреждающе надавил большим пальцем на позвонок. Нужно было что-то придумать, погасить сопротивление, присечь на корню. Убить? Нет, слишком радикально. Советы так и хотел переломить ему шею за предательство, наказать любимого учителя за то, что не встал на его сторону. Физическая форма воплощения бы погибла, и сознание города обречено было быть развеянным по гранитным набережным и парапетам. Это навсегда бы отбило в нем желание сопротивляться. Нет ничего хуже, чем быть бесплотным, ведь намного сильнее чувствуешь боль своих жителей. А после — мучительное восстановление воплощения, ловить его по всему городу, приводить в чувства, пока память и рассудок возвращаются в норму... Муторно и долго. Республика не мог позволить себе хоть на толику потерять стабильность в столь непростое для себя положение, не тогда, когда люди в стране воюют друг с другом, а иностранные интервенты под шумок пытаются награбить ресурсов. Требовалось иное решение. Ему нужно было сломать его морально, а не физически. — Ты обезумел... Немедленно прекрати! — закричал Петроград, когда почувствовал, как его рука грубо тянет его брюки вниз. Он представить себе не мог, чем все обернется. Для верующего монархиста подобное было хуже пули в висок. РСФСР молчал, неумолимо продолжая. Он не особенно знал, что делать, но понимал принцип. Все четко и ясно: он главный, он возьмет самое ценное, что осталось у бывшей Столицы, — честь, потому что может. Вот так просто. Потому что он воплощение, страна. В его силах казнить и помиловать. Если кто-то против — проглотит горькую пилюлю последствий. Петроград не оставил ему выбора, вынудил его показать свою власть самым примитивным способом из существующих. Он сам застелил эту постель, ему в ней и лежать. Противно не было. Революция все спишет. И отца, и... это.

***

Черт. Все же он мразь и сволочь. Животное, бешеный пес, сорвавшийся с цепи. Правильно Рейх от него сбежал, правильно дети отделились, стоило ему ослабить железную хватку. Союз стоял, прислонившись любом к окну в подъезде. Стекло холодило ноющий лоб. ЖК, в котором находилась квартира, несмотря на относительно недавнюю постройку, уже успел приобрести характерные признаки обжитой территории: на подоконнике стояла банка с окурками, откуда-то тянуло запахом жареного лука, слышались приглушенные голоса бранящихся в квартире напротив домочадцев. Питер сказал, что подождет снаружи, чтобы не накалять обстановку. Он недолюбливал Рейха, хотя предпочитал прятать это за язвительной вежливостью. Город и словом не обмолвился о произошедшем, хотя понял, что именно Союз почувствовал во время перемещения. Они никогда напрямую об этом не говорили. Ни о той низости, которую он совершил, ни о том, что после этого город изменился. Тогда перемены были под стать коммунисту, в то время еще носящего имя, которое он позже передал России, когда тот родился и стал субъектом. Дерганный чекист в кожанке, до маниакальности ищущий врагов Революции не казался чем-то неправильным, напротив, был совершенно уместен. Потом настала пора отстаивать коммунизм, наращивать военную мощь и налаживать связи. Некогда было остановиться и осмыслить содеянное. Начиная с февраля Семнадцатого года СССР не думал о том, что делал, предпочитал концентрироваться на действительности, ограждая совесть от агонии мыслями о том, что Революция все списала. Потом война. Ленинград в блокадном кольце. Третий Рейх лютует на его землях, дети в опасности. Приступы ужасной разрывающей боли, когда много его людей единомоментно гибло на полях сражений. Содрогнуться от мыслей о том, что убил отца некода. Потом надо отстраивать страну из руин, тоже не задумаешься о тяжести собственных грехов. Остается только глубже зарыться в ледяную оболочку, спрятать душу за железным занавесом да алкоголем глушить внутреннюю истерику. Теперь, видясь с Питером, СССР неизбежно ощущал что-то липкое и противное внутри, но озвучивать не хотел. У них были товарищеские отношения, даже пили иногда вместе. В поздние годы своего правления коммунист даже многое спускал городу с рук, словно извиняясь за прошлое. Но висела между ними незримая тьма, которую воплощения обоюдно не замечали, чтобы не бередить старые раны, которую Питер прятал за язвительностью и юмором, а Союз усилием воли душил внутри. Что до Рейха... Союз поднял взгляд. Пролетом выше находилась нужная ему квартира. Немец несомненно был там. Только что ему делать? Заявиться туда молчаливым увальнем и сделать вид, что ничего не было? Странное чувство мелькнуло у коммуниста, но предаваться размышлению было некогда: и так стоял в чужом подъезде как полный идиот. Он был не прав, это точно. Не стоило пить... Хотя бы дома. Аспирина хотя бы больше съесть следовало утром! Надо было это сделать, закрыть глаза на мезофобские замашки Третьего, проглотить его тираду о гигиене, да и дело с концом. Если прижало — снова бы залился ночью водкой, и дело с концом. Они и так в полном дерьме, тонут все глубже и глубже. Рейх развалился еще задолго до трагедии, она просто его добила. Союз же все свое правление построил на подавлении эмоции, на работе через не могу, через боль, через лишения. Он не поведя бровью решал, чем лучше пожертвовать, чтобы сделать очередную пятилетку в четыре года, кого стоит расстрелять для сохранения спокойствия страны. Он все это и даже больше делал семьдесят с лишним лет. Нельзя было позволять себе слабость. Рейха ему не особенно жалко... наверное. Союз мог наверняка сказать, что вины перед немчурой не ощущает, но и спокойно смотреть больше не мог. Слишком нервно было ощущать под боком нациста, есть с ним за одним столом, принимать его истеричные замашки. Почему его надобно жалеть?! Когда его кто-нибудь пожалеет?! Советы сжал челюсти, борясь с желанием закурить. Нехорошо было бы прийти налаживать отношения с перегарной вонью на одежде, да и курить в подъезде — моветон. Кто-то прошел мимо него, подозрительно покосился, но ничего не сказал. О времена. Раньше его узнавали на улицах. Теперь принимают за залетного алкаша. Светлое коммунистическое будущее, блядь. Русский невесело усмехнулся, поднялся на следующий этаж. — И снег, и ветер, и звезд ночной полет... Меня мое сердце, в тревожную даль зовет... — прохрипел-промурлыкал он себе под нос, чтобы упорядочить мысли. Надо идти вперед. Но откуда взять силы? СССР понял, что до сих пор нервно кусает губы. Он делал это с самого момента перемещения, пытаясь успокоить себя. Хотелось взвыть. Стать псиной, пусть бешеной. Тогда найдут, отстрелят, и все кончится. Не надо будет играть в дерьмовые многоходовочки со своим разумом. Во рту внезапно пересохло, когда он достал из кармана дубликат ключей. Стало как-то страшно... Нет, он точно не был напуган. Что-то сковало его, не давая открыть дверь. Союз не хотел разбираться, что именно. Плечи предательски затряслись. Накатило. Губы сомкнулись в жесткую линию, он отшатнулся до самых перил, нервно провел рукой по лицу и волосам. Шапка-ушанка упала на пол. Полутемный коридор с неживым светом энергосберегающих ламп давил на уши белым шумом. Когда меня пожалеют? Когда поймут? Сердце колотилось как бешеное. Когда я смогу расслабиться? Почему все тащить именно мне? Воздуха не хватало. Я тоже хочу, чтобы меня пожалели!!! Я хотел как лучше, не надо меня ненавидеть! Руки сами потянулись к фляге в нагрудном кармане. Он всегда носил ее полной водки, которую осушил залпом. Знакомо на пару секунд мир тронулся в разные стороны, дрогнул, потом вернулся на место, но теперь паника отступила. СССР выдохнул. Давно с ним подобного не происходило, с последней белочки, когда Россия застал его после месячного запоя. Он думал, что полежав в клинике, избавился от этого, но слова доктора о том, что у его состояние одними таблетками не вылечить, видимо таки были правдой. — Черт... СССР потер виски, согнувшись пополам. Какой же он все же слабак. Похоже, сегодня его идиотизм достигнет крещендо. И на трезвую голову он с трудом выносил Рейха, а теперь все точно пошло по пизде. На этом пролете воняло кошками. Затхлый запах напоминал Союзу его квартиру, когда он обретался там в одиночестве. Наверное это запах его души, не иначе. Русский был уверен, что если вскрыть его, то внутри он окажется таким же гнилым, как описывали коммунистический режим в телевизоре. Когда он поднимал упавшую шапку, пальцы коснулись оставленной кем-то бутылки сивушной водки. Он взял и ее. На дне болталось жидкости рюмки на три. Безразличным взглядом окинул он этикетку, посмотрел на дверь нужной квартиры через стекло. Он по-прежнему не человек. Что ему будет? Оклемается. Союз допил содержимое, не поморщившись. Только почувствовав, что не может ровно стоять, он пошел снова открывать дверь, провозился с ней минуты три, пока наконец попал в замочную скважину. Что сказать Рейху уже не волновало. Он все равно не вспомнит, если облажает, а если и не забудет, выпьет столько, чтобы наверняка забыть. В квартире было тихо и тепло. Здесь ничем особенно не пахло, только терзали нос отголоски обжитости: легкий аромат духов Германии от ее демисезонной куртки на вешалке в прихожей, остаточный запах освежителя воздуха из приоткрытой дверцы туалета... Он нашел их в гостиной. Рейх, свернувшись клубочком, спал. РНФ сопела в его объятиях, как маленький ангел. Внучка... Милая. Он очень ее любил. Медленно и аккуратно, насколько позволяла пьяная грация, он подошел к ним, сел на колени у дивана. Нерешительно протянул мозолистую ладонь к кудрявым вихрам малышки. Такие руки не играют романсов, ими только на заводе трудиться. Сказали ему однажды. Он был согласен. Союз сам убил те руки, которыми когда-то гордился Санкт-Петербург. Русский сидел у дивана как огромный пес. Не знал, что делать. Зашторенные окна не пропускали света, в комнате было темно. Осторожно гладя внучку, Союз задумчиво смотрел то на нее, то на Рейха. На лице немца отражалась усталость. Он даже во сне прикусывал губу. Тоже боролся со своими демонами, тоже ненавидел себя. Тоже любил РНФ и хотел ей добра. Советы чувствовал легкое умиротворение. Никто не кричал, не истерил, было спокойно... Тихо. Можно было даже представить, что все хорошо. Почему все всегда заканчивается плохо, как бы я ни старался? СССР встал на колени, хрустнув суставами. Он устал. У него не было сил будить Рейха, говорить с ним о ситуации. Он не хотел новых скандалов, обострения их отношений. Их и так сплели будто два оголенных провода и плеснули водой, сплавив коротким замыканием. Куда больше? Он тоже хотел спать. Тоже смертельно устал. Можно отложить это на потом? Союз осторожно примостился на край дивана. Ему хотелось обнять РНФ, но Рейх крепко вцепился в нее. При попытке забрать малышку, проснулись бы оба. Я просто хочу, чтобы все было хорошо. Может, если он закроет глаза и позволит себе не думать, то отдохнет хотя бы немного? СССР надеялся. Ноги согнуть, вот тут втиснуться и... он почувствовал на себе холодный взгляд голубых глаз. Чуткий немчура проснулся и смотрел на него в нервном недоумении. — Заткнись. — болезненно пробормотал Советы, когда Рейх раскрыл рот. — У меня нет сил с тобой говорить. Я устал. Подкрепляя свои слова он решительно протянул руки и обнял худые плечи. Теплые. Немец был теплым. Пальцы русского нервно сжались. Пожалуйста, можно хотя бы сейчас он отдохнет? Он больше не мог. Все, что он хотел — как пес свернуться на этом диване и никогда больше не чувствовать грызущей изнутри пустоты. — Просто... спи дальше. Я тоже буду спать. — прямолинейно и неуклюже пробормотал он, закрывая глаза.