FFI

Даже если веру потеряет человечество, Даже если ты мне нервно крикнешь — «уходи». Я не брошу, не предам, продолжу я залечивать Раны, что несёт судьба, и лишь тогда — у нас всё будет «впереди».

🤍

      Сквозь сон вновь чувствую его взгляд. Ощущаю его прикосновения, нежные, словно невесомое пёрышко. Первые лучи солнца только пробиваются через окошко, я щурюсь, приоткрыв один глаз, пытаюсь поймать фокус на нём — улыбается. Я за эту улыбку бы отдал многое, я бы всё отдал. Я и отдаю. Перевожу взгляд на часы — семь утра. Интересно, чем он занимался всю ночь?  — Как дела? — хриплю я, не прокашлявшись после сна. — Как ты, звёздочка?  — В порядке, — кивает. — Дочитал сегодня «Портрет Дориана Грея».  — И как? — интересуюсь. Эта книга Оскара Уайльда — одна из моих любимых.  — Знаешь, несмотря на давность описываемых в произведении событий, в нём подняты весьма актуальные проблемы современного общества и отдельно взятого человека.  — Поподробнее, пожалуйста, — я тянусь в постели с удовольствием, люблю слушать его рассуждения о прочтённых книгах.  — Он желал оставаться вечно молодым и не терять своей красоты, — продолжает Тэхён. — Продал душу, чтобы получить это, а потом все его преступления, предательства, все его грехи отображались на портрете, наглядно показывающим его душу. Его сущность.  — Всё так, — киваю я, тянусь к нему рукой, обнимаю. — Почему ты сравниваешь это с современным обществом?  — А как же? — хмыкает Тэхён. — Выйди на улицу, дай клич, тут же сбегутся десятки людей, что готовы на многое, чтобы сохранить эту вечную молодость, спрятав все свои грехи на портрете, продав свою совесть, заключив сделку. А зачем, Чонгук? Зачем им эта вечная молодость?  — Не знаю, — пожимаю плечами. Он любит порассуждать с утра о прочтённых ночью книгах, а я просто люблю за ним наблюдать.  — И я не знаю, — вздыхает. — Это так глупо. Так глупо… Жизненные процессы необратимы, но они прекрасны, они задуманы природой, они должны быть в жизни каждого человека… Каждого, Чонгук. Кроме меня.  — Звёздочка, — я вытираю большим пальцем слезу, что катится по его щеке. — Милый мой…  — Я ошибка, Чонгук, — он всхлипывает, ныряя в мои объятия. — У меня больше никогда не будет обычной жизни, как у среднестатистического человека. Никогда не будет того, что я мог бы иметь, если бы не этот смертельный ген, если бы я родился нормальным, а не ошибкой. Ошибкой природы.  — Ты не ошибка, эй, — я целую его в макушку, сжимаю плечи своими ладонями, скольжу одной рукой по спине, легонько похлопывая, успокаивая. — Ты не ошибка, Тэхён, это не так. Миллионы людей чем-то болеют, практически нет здоровых… Просто у тебя — это.       «Это» — фатальная семейная бессонница, которой страдает Тэхён, мой парень, с которым мы вместе уже почти пять лет. При этом заболевании, человек перестаёт испытывать потребность во сне, он попросту больше не может спать, не может ни на минуту сомкнуть глаз, чтобы провалиться в сон, чтобы отдохнуть. Часть мозга, отвечающая за сон, поражается мутацией генов, передающихся по наследству. Отец Тэхёна тоже болел фатальной инсомнией, но в более взрослом возрасте. Тэхёну всего тридцать, и он уже семь месяцев, как пациент со смертельным диагнозом.  — Ошибка, Чонгук, — чувствую его мелкую дрожь. — Я всё ещё не понимаю зачем ты со мной возишься? Почему? Разве не проще уйти? Бросить меня? Дальше — хуже.  — Звёздочка, — я поднимаю его заплаканное лицо, целую в лоб, в переносицу, в веки, прохожусь касаниями губ по скулам и щекам. — Я никогда не уйду от тебя, слышишь? Даже если ты будешь выгонять меня, даже если будешь проклинать, даже если скажешь, что больше не любишь меня. Я не уйду, Тэхён, не уйду! Потому что ты — любишь. Потому что я — тоже.  — Зачем тебе смертельно больной пациент, Чонгук? — он смотрит внимательно в мои глаза, а я вздыхаю. Этот разговор был между нами за эти семь месяцев уже десятки раз, и я каждый раз объясняю, что ещё не всё потеряно. А если даже да… Я хочу быть с ним. Хочу разделить с ним отведённый срок. Ему, нам.       Фатальная инсомния не проявляет себя первые годы жизни человека, она говорит «привет» лишь в диапазоне от тридцати до пятидесяти лет. А потом… Кому как повезёт, но чаще время ограничивается 7-36 месяцами. От полугода до трёх лет, дальше — полное истощение организма на фоне панических атак, галлюцинаций, потери веса. Лечения патологии нет. Эффективность от снотворных — нулевая. Мы пробовали, но болезнь нарушает сам механизм сна, а не его процессы. Всё тщетно.       На сегодняшний день у Тэхёна уже вторая стадия из четырёх: он не может спать, а иногда ловит панические атаки, с чем я помогаю ему справляться. К нему порой приходят галлюцинации, но и с ними мы боремся вместе. Тэхён больше не может работать, потому что его профессиональная деятельность требует внимательности, спокойствия и полнейшей сосредоточенности — он бывший фармацевт. Я — книготорговец. Теперь в нашей маленькой семье за бюджет отвечаю лишь я, он небольшой, но нам хватает.  — Чона, тебе на работу пора, — Тэхён потихоньку успокаивается, утирает остатки влаги с лица. — Топай в душ, а я пока приготовлю нам завтрак.  — Спасибо, — чмокаю его в красный нос, в самый любимый нос с точкой-родинкой на кончике. — Я быстро.       Принимаю душ, а сам раздумываю о предстоящем дне. Как он пройдёт у Тэхёна? Хотел бы я остаться дома, но не могу, деньги сами себя не заработают. Начался он не самым лучшим образом, а значит, сегодня вполне возможны панические атаки, и того хуже — галлюцинации. Бедный мой. Я так бы хотел забрать его боль себе, так бы хотел, чтобы он никогда не мучился… Моя звёздочка. Я не зря дал ему такое прозвище, ведь он — настоящая ночная звезда, что светит на ночном небе, не смыкая глаз. Так и Тэхён все ночи проводит у окна, включив тусклый ночник и читая книгу за книгой, что я приношу из своего маленького магазинчика. Надо, кстати, захватить сегодня новую партию.  — Знаешь, есть свои плюсы в полном отсутствии сна, — изрекает Тэхён, когда я прихожу на кухню. — Можно много всего успеть.       Мне становится грустно от его слов. Живя на земле больше, чем три года после начала отсчёта, можно успеть ещё больше. Эти три в плане продуктивности, конечно, могут превратиться в шесть, учитывая его постоянное бодрствование, но разве это срок?  — И что же ты хочешь успеть сегодня? — я подхожу со спины, обнимаю его за талию, утыкаюсь в шею, а он улыбается, я это чувствую. Забираюсь руками под рубашку его белой в мелко-голубой цветочек пижамы, а он тяжело выдыхает.  — Я уже успел, Чона, — Тэхён разворачивается резко и мажет мне нос сливочным кремом. — Вот тебе!  — Эй! — я тянусь к нему, веду своим носом по его щеке, тоже пачкаю, крепко схватив за плечи, а он визжит, пытается вырваться, но я не пускаю. — Хитрый какой! Будешь тоже грязнулей!  — Липко, — ворчит Тэхён.       А не надо было меня пачкать. Впрочем, я сам подбираю губами размазанный по его щеке крем. Сладко.  — Когда ты успел?  — Ночью, — Тэхён разворачивается обратно, чтобы нанести крем на бисквитные коржи. — Пока ты спал, я испёк бисквит, попутно дочитывая «Портрет».       Тэхён никогда не любил готовить. Да у него, в общем-то, времени на это особо не было. Все годы совместной жизни мы обходились едой из доставки, или редкими совместными попытками приготовления, а теперь… Он однажды обмолвился, что стал бесполезным. Что теперь даже копейку в дом принести не может, а потому, хочет хотя бы в чём-то быть нужным, хотя бы в поддержании чистоты и порядка в доме, а ещё в готовке. Первые месяцы получалось просто отвратительно! Честно. Но я молчал об этом, лишь хвалил и поддерживал, а потом стало выходить всё лучше и лучше… Всему научиться можно, главное опыт. За эти семь месяцев Тэхён стал готовить не хуже моей мамы, честное слово! А недавно и выпечкой увлёкся, по ночам стал заниматься приготовлением тортов и пирожных, зная, что я сладкоежка, чтобы наутро порадовать чем-то новеньким.  — Почти готово, присаживайся, — командует Тэхён. — Ему бы настояться, но, знаю, что ты ждать не будешь.  — Конечно, не буду, — смеюсь я. — Как вообще можно отказаться от такого соблазна и поехать на работу, не попробовав твой торт.  — К вечеру станет вкуснее, а пока так, — он заканчивает со сборкой, посыпает верхушку миндальными лепестками, прячет торт в холодильник, пока подаёт мне тосты из домашнего хлеба с зеленью, помидором и яйцом, а ещё разливает по чашкам ароматный чай с бергамотом.       Мы вместе завтракаем тостами, потом пробуем по кусочку торта, что получился очень нежным и вкусным. У меня, правда, кусочком не обходится, я отрезаю себе ещё один, а ещё парочку беру с собой на работу. Я чмокаю его в нос, прощаясь на пороге, наказываю быть умницей, а ещё всегда оставаться на связи и самому звонить, если что. Он кивает, желает мне удачного рабочего дня, шепчет, что будет скучать.  — Я тоже буду, звёздочка, — признаюсь я. — Какие книги тебе привезти?  — Я подумаю и напишу тебе в смс.

🤍

      Наши дни пролетают один за другим. Вернее, это у меня пролетают, у Тэхёна — тянутся. Он как-то рассказывал мне, что теперь у него совсем иное восприятие времени, а ещё, что ему сложно определиться с текущим днём недели и датой. Его сутки больше не прерываются на сон, тем самым не дают ощущение наступления нового дня. Его жизнь теперь — одни сплошные сутки, тянущиеся и непонятные. Он порой путается в месяцах, особенно когда к нему наведываются галлюцинации. Сейчас на дворе январь, но Тэхён вчера рассказывал мне, что за окном расцвели вишни. У нас во дворе действительно растут вишнёвые деревья, вот только они сейчас покрыты тонким слоем инея. Неделю назад он говорил, что видел за окном море. Говорил, что в нём плавали дельфины, что звали отправиться с ними в великое плавание, но он не пошёл у них на поводу, потому что — как же я? Он не променял меня на дельфинов. За нашим окном — Сеул. Почти центр, множество высоток, подсвеченных огнями… Эту квартиру подарили нам мои родители, переехав жить за город. Мне жаль, но за нашим окном нет моря…       Уже десятый месяц, как Тэхёну поставили страшный диагноз. Уже десятый месяц он не смыкает глаз, а я стараюсь поддерживать, быть рядом. Это непросто. Периодически у него случаются истерики, он кричит, что я с ним из жалости… Мне больно это слышать. Я с ним из-за любви. Из-за абсолютного уважения. Из-за ответственности, в крайнем случае, но никак не из-за жалости.       Сегодняшний день не задался. У меня выходной, и я хотел провести его вместе с Тэхёном: сходить на прогулку, закупиться в супермаркете всем необходимым, приготовить вместе ужин, а потом завалиться на диван, перед телевизором, за просмотром какого-нибудь сериала или шоу, до тех пор, пока не засну, но… Всё пошло наперекосяк.  — Ты должен уйти, — Тэхён стоит в дверном проходе, пока я натягиваю на ноги носки, только проснувшись. — Точнее… Это я должен уйти из твоей квартиры. И жизни.  — Звёздочка, — я подхожу к нему вплотную, пытаюсь обнять, но он вырывается, убегает.  — Не говори ничего, довольно! — кричит Тэхён. — Достаточно быть со мной из жалости, Чонгук! Ты не должен! Не обязан! Я — обуза, я — ничтожество! Ошибка этого мира!  — Тэхён, послушай, — честно, я устал от этого, но я слишком сильно его люблю, потому сгребаю его в охапку. — Я прошу тебя, не говори таких глупостей, не надо. Я люблю тебя, я никогда не был с тобой из жалости!  — Ты всё врёшь! — он отталкивает меня, устремляется в сторону шкафа, достаёт чемодан и начинает выгребать с полок все вещи. — Ты врёшь всё, врёшь, Чонгук! Ни один человек на Земле не станет тратить своё время на больного ублюдка!  — Не говори так! — я в один прыжок оказываюсь рядом, обнимаю со спины. — Звёздочка, не говори так о себе!  — Обманщик! — он отбивается от меня, выкрикивая оскорбления, а я молчу, поджав губы, которые берёт мелкая дрожь. Мне каждый раз страшно… Вдруг он действительно уйдёт? Я не смогу удержать его. Но как он будет без меня? Как я буду без него? — Ты мерзкий! — продолжает кричать Тэхён, а я понимаю, что у него опять приступ панической атаки, вкупе с расшатанными нервами. — Ты мерзкий, Чонгук! Уходи!!! Прочь из моей жизни! Отпусти меня!       Тэхён заталкивает вещи в чемодан, складывает туда всё, без разбора, пытается застегнуть. Я наблюдаю со стороны, чувствую, как дрожат мои ноги. Снова делаю шаг навстречу.  — Тэхён, пожалуйста, — пытаюсь обнять, а он ударяет меня в грудь кулаком. Больно. — Пожалуйста, давай поговорим! Только потом, когда ты успокоишься. Звёздочка!  — Мне не о чем с тобой разговаривать, Чон Чонгук! — кричит, оборачивается, натыкается на мой взгляд, меняется в лице, как-то обмякает, падает на колени и роняет лицо в свои ладони, плачет.  — Милый, — я сажусь на пол, совсем рядом, обнимаю за плечи. — Всё будет хорошо, слышишь? — в ответ лишь всхлипы. — Тихо-тихо, я рядом, я здесь.       Раскачивается в моих руках, а я прижимаю к себе сильнее. Он больше не сопротивляется.  — Чонгук, ты совсем молод, — слышу его приглушённый голос. — Тебе всего двадцать пять. Мне тридцать… У тебя вся жизнь впереди. У меня — год или два, может меньше.  — Тэхён, — я целую его в макушку, носом в волосах зарываюсь, они пахнут бальзамом с ароматом мяты и зелёного чая. Вдыхаю поглубже. — Прогресс не стоит на месте! У нас ещё есть время.  — Его нет, — он отрывается, в глаза заглядывает. — У меня уже началась третья стадия из четырёх.  — С чего ты взял? — хмурюсь я, не понимая, ведь у врача мы были две недели назад, он ничего не говорил о третьей стадии.  — Я стал терять вес. Стремительно, — опускает голову, одной рукой сжимает своё запястье. — Посмотри.       Я беру его руки в свои и с ужасом понимаю, что они, его запястья, действительно стали… тоньше. Я скольжу по нему взглядом — его ключицы теперь выпирают сильнее, лицо как-то осунулось. Его бёдра тоже пропали… Почему я не заметил этого сам?! Почему?! Чёртова работа…  — Родной мой, — снова притягиваю к себе, целую, он отвечает, но как-то дёргано.  — Я должен уйти, Чонгук, — шепчет прямо в губы. — Я должен оставить тебя сам, осознанно, не дожидаясь… — он затихает, — не дожидаясь конца.  — Я не отпущу тебя, Тэхён, — я не знаю как до него достучаться, но я не оставлю попыток, прижимаюсь своим лбом к его. — Я никуда тебя не отпущу, слышишь? Мы со всем справимся. Верь мне! Мы справимся…       Он утихает, и мы ещё долго сидим вот так, обнявшись, на полу, ловя дыхание друг друга и сердцебиение. Я ни за что его не оставлю, он не может меня о таком просить, не должен.  — У меня есть для тебя сюрприз, — шепчу ему в макушку, пока его голова лежит на моём плече. — Я думал, рассказать тебе немного позже, но мне так хочется сделать это сейчас.  — Какой? — поднимает на меня свой встревоженный взгляд, замечаю между его ресниц крошечные кристаллики слёз. Провожу большим пальцем по его левой брови, потом по правой, а он расслабляет лицо — это всегда работает.  — Я накопил немного денег, и мы с тобой на следующий уикенд отправимся в Японию. Всё, как ты хотел когда-то.  — Ты шутишь? — его нижняя губа дрожит, и я всё понимаю. Он слишком долго мечтал о Японии.  — Не шучу, — качаю головой отрицательно. — Япония, два дня и две ночи. Ты и я. А ещё бамбуковый лес в Киото.  — Чонгук…  — Отблагодаришь позже, — улыбаюсь я. — А теперь вставай. Давай лучше продумаем наши маршруты в этой поездке!       Я поднимаюсь с пола, ему помогаю, снова отмечаю, что он действительно начал сбавлять в весе. Чувствую боль в сердце. Я так сильно его люблю. Так сильно! Он не может вот так уйти, оставив меня одного в этом огромном мире, эта чёртова болезнь не может… Я выдавливаю из себя улыбку. Я должен быть сильным. Мы отправляемся на кухню, готовим еду, а потом перебираемся на наш диванчик в гостиной, и долго листаем туристические сайты, рассказывающие о достопримечательностях города и страны. Мы намечаем план, я вижу его улыбку — а большего мне и не нужно для счастья. Лишь бы он был рядом и вот так улыбался, лишь бы был счастливым, а тогда и я тоже — буду.

🤍

      Чуть меньше двух часов перелёта рейсом Сеул-Киото, и мы на месте, в бывшей столице Японии. Метро в этом городе не слишком удобное, поэтому мы решаем отказаться от общественного транспорта, пользуясь услугами такси, которое, к слову, здесь стоит существенно дешевле, чем в том же Сеуле.       Мы забронировали домик на одной базе отдыха в окрестностях города, а потому решаем отправиться для начала туда, чтобы забрать ключи, сгрузить вещи и позавтракать. В комплексе есть небольшое кафе, в котором мы выбираем оякодон — японский омлет с рисом и курицей; на десерт — жареное мороженое в кокосовой стружке и сахарной пудре, поданное с фунчозой; а ещё чай с облепихой и корицей, который так любят в Японии. Мы решаем придерживаться традиционной национальной кухни, чтобы попробовать побольше местных блюд.  — Неужели мы сегодня действительно увидим Сагано? — не верит Тэхён, вспоминая вновь о бамбуковом лесе, в котором давно хотел побывать.  — Конечно, звёздочка, — я накрываю его руку своей, глажу аккуратно, отмечаю, что за эту неделю он ещё сбавил в весе, и у меня от этого внутри всё жгучей болью скручивается. Смотреть на него такого — худшее наказание. Видеть его смущение и вину за болезнь — ещё хуже.       Мы заканчиваем с завтраком, вновь решаем воспользоваться услугами такси и отправляемся в бамбуковую рощу, известную на весь мир.       Сагано расположен в туристическом районе Арасияма и раскинут на шестнадцать квадратных километров. История заповедника началась ещё в далёком четырнадцатом веке, когда один японский монах захотел создать живописный парк с видом на горы и храмовые комплексы, всё так и получилось, и теперь Сагано является одной из главных охраняемых достопримечательностей страны.       У главного входа в лес расположились небольшие лавочки, где продают самые разнообразные сувениры, и мы с Тэхёном задерживаемся там на добрые минут тридцать. Выбор велик, здесь торгуют изделиями из вечнозелёного растения, но мы в конце концов определяемся: Тэхён выбирает бамбуковую шкатулку, а я ветряные колокольчики, тоже выполненные из бамбука.  — Повесим их в нашей комнате, — предлагает Тэхён. — Мне нравится их звук. Это успокаивает.  — Повесим, — я обнимаю его за плечо и мы шагаем навстречу чуду — в прекрасную рощу, в которой мечтают побывать миллионы людей.       Роща состоит из тысяч вечнозелёных растений, только сейчас они немного припорошены снежком, от чего выглядят ещё более сказочно. Мы буквально ахаем, бредя по пешеходным дорожкам, то и дело задирая головы вверх, рассматривая длинные стебли, что вздымаются прямо к небу…  — Знаешь, — размышляет Тэхён. — Я думал, что все эти картинки туроператоров и просто на сайтах в интернете — могут передать всю мощь и величество, а ещё природную красоту этого места.  — Теперь ты так не думаешь?  — Теперь я думаю, что каждый человек должен увидеть это своими глазами. Хотя бы один раз в жизни.       И я с ним согласен.       Длинные и тонкие стебли слегка покачиваются на ветру, от чего издают мелодичные звуки, напоминающие популярные на Востоке ветряные колокольчики, прямо как те, что я сегодня купил. Здесь царит абсолютная гармония, здесь ощущается полнейшее умиротворение, и мы с Тэхёном понимаем это. Оба. Мы молча шагаем по заснеженным дорожкам, обнявшись и думая каждый о своём. Я думаю о нём. Я всегда думаю о нём…  — Я люблю тебя, — шепчет Тэхён мне в самое ухо, прижимаясь всем корпусом. — Спасибо.  — Тебе спасибо, — отвечаю, притягивая к себе ещё крепче, останавливаю и целую. Губы обветрятся на ветру — не беда. Беда будет, если я не смогу когда-то ощутить эти губы на себе, если не смогу почувствовать его запах, его дыхание… Не хочу думать о плохом, заставляю себя отбросить дурные мысли. — Я тоже тебя люблю.       Мы ещё долго бродим по бамбуковому лесу, наслаждаясь свежим воздухом и приятным трезвоном стеблей, качающихся от лёгкого дуновения ветра…       Думаю о том, что Тэхён — точно этот бамбуковый стебель. Тонкий и изящный, мелодичный, но такой уязвимый… Кажется, подхватит его ветер, налетит, да заберёт у меня! Унесёт в далёкие и непроходимые дали, туда, где нет места человеку, где только те, кто ушёл, покинул этот мир, а потом, может быть, переродился в птиц или зверей, или же в деревья…  — Как думаешь, — спрашиваю у Тэхёна, когда мы, всё ещё обнявшись, стоим посередине дорожки, в окружении тонких бело-зелёных стеблей, тонущих в небе. — Есть ли у наших душ шанс?  — Шанс? — уточняет.  — Могут ли они перерождаться? Могут ли становиться кем-то другим в новых жизнях? Кем-то живым. Снова.  — Да. — отвечает, подумав несколько секунд. — Я уверен, Чонгук.       Утыкаюсь в его шею, такую хрупкую и тоненькую. Исхудавшую. Понимаю, что он сейчас чувствует мои обжигающие слёзы, а я корю себя за то, что дал слабину. Я так хочу быть сильным в его глазах, я так хочу быть его опорой, кем-то, на кого всегда можно положиться… Кем-то, кто не будет плакать, стоя посреди бамбуковой рощи.  — Я бы хотел переродиться в следующей жизни бамбуком, — шепчет Тэхён, я поднимаю на него красные влажные глаза, а он смотрит куда-то вдаль. — Хотел бы стоять в самом центре этой рощи, напевать звонко и радовать слух людей, жить в гармонии с природой, общаться с птицами, с ветром… С небом. Я бы действительно хотел.  — Тэхён…  — Знаешь, в чём ирония? — переводит на меня взгляд. — Бамбук живёт тридцать лет.  — Тридцать? — я не знал этого факта, Богом клянусь, не знал…  — Либо сто, — отвечает Тэхён. — Бамбук ведь не дерево, как думают многие, это трава, хоть и очень прочная. Один раз в тридцать либо в сто лет — он цветёт. Это плохая примета на Востоке, потому что никто не может объяснить этот феномен, а ещё потому что после цветения бамбук умирает.       Мне так дурно от его слов сейчас. Так дурно. У меня голова кругом, а воздуха, кажется, не хватает. Тридцать лет, цветение…  — Ты — моё цветение, — он обхватывает ладонями мои щёки. — Ты — лучшие годы моей жизни.  — Не говори так, — я отчаянно мотаю головой, отказываясь воспринимать его слова. — Твои лучшие годы ещё впереди! Всё лучшее впереди! Тэхён!       Качает головой медленно, отрицательно, а на лице грустная улыбка. Смирение?  — Я всё понимаю, Чонгук, — шепчет в губы, а я целую, сминаю их мучительно, отпускать не хочу, отрываться — тоже. — Я, прямо как тот вид бамбука, что живёт тридцать лет. Тридцать, Чонгук. Не сто.       Не могу слушать это, не выдерживаю! Хватаю его за руку, утирая слёзы со своих щёк, и мы бежим, крепко вцепившись ладонь к ладони, мы бежим, а мимо мелькают зелёные стебли, припрятанные слоем снега, будто защитой. Я тоже буду для него защитой, буду этим слоем снега, охранять его буду, греть, беречь! Тридцать лет… Пусть не говорит больше таких глупостей!       Мы бежим долго, вдоль этих многометровых трав в крепких стеблях, мы останавливаемся, запыхавшись, я обнимаю его крепко, прижимаю к себе, обхватываю руками, словно желая защитить от всего мира, укрыть его собой, своим теплом и своим холодом, слезами своими смыть все его дурные мысли, все его размышления. Я так не хочу верить в происходящее, не хочу отчаиваться! Всегда есть место чуду, всегда есть надежда, а мы не должны её растерять.       Не должны.  — Скоро вечер, — слышу его голос. — Нам пора возвращаться.       И правда. Мы практически целый день провели, блуждая по роще, а я и не заметил. Смотрю на часы, резко вспоминаю, что на базе отдыха Тэхёна ждёт сюрприз, по поводу которого я договорился с владельцами. Остался ровно час, а потому мы спешим на выход, там вызываем такси и мчим в наш временный дом. Не время грустить, совсем не время, мы ведь там, где Тэхён так давно хотел оказаться, а я просто обязан сделать всё, чтобы этот уикенд был одним из лучших в его жизни.

🤍

      На базу отдыха мы приезжаем вовремя, нас уже встречает владелец и просит следовать за ним, подмигивая мне, мол сюрприз уже готов.  — Куда мы? — непонимающе смотрит на меня Тэхён, когда мы шагаем вдоль деревьев, направляясь за дом, в укромное место.  — Всё увидишь, — улыбаюсь я.       На открытом воздухе стоит импровизированный столик из брёвен и плоской доски, служащей столешницей, а ещё два стула друг напротив друга. Стол красиво сервирован изящными тарелками и бокалами, а ещё множеством свечей в баночках, обёрнутых бечёвкой. Свечи уже зажжены, но ужин пока не подан — ждали нас.  — Чонгук, это что такое? — таращится на меня Тэхён.  — Романтический ужин, — пожимаю плечами, выдвигая для него стул. — Присаживайся.       Он хлопает своими чёрными ресницами, на которые я каждый раз безбожно залипаю, садится, а я располагаюсь напротив. Нам подают салат и основное блюдо, а ещё приносят виноградный сок в графинчике — его очень любит Тэхён.  — Что-то вкусное, должно быть, — воодушевляется он, рассматривая тарелки и облизываясь. — Я уверен, ты выбрал всё самое лучшее.  — Я выбрал то, что точно понравится тебе.       Салат наш из дайкона и зелени, а на основное — жареная курица и креветки с лапшой соба и маринованным имбирём. Точно знаю, что он оценит. Оказываюсь прав.  — Чонгук, — мычит он с полным ртом, посматривая на меня через пламя свечи. — А ты знал, что ты лучший бойфренд на свете?  — Теперь знаю, — смеюсь я. — Забавно только, но оказывается, чтобы это услышать — нужно было просто вкусно тебя покормить.  — Именно, — подтверждает он. — Я ведь бодрствую 24 на 7, не забывай. Конечно, я хочу кушать.  — Кушай, — я улыбаюсь, радуясь тому, как он уплетает блюда. Ему это необходимо, ведь вес стремительно исчезает… — Кушай от души.       На десерт нам подают горячий шоколад, что необходим в эту холодную пору, да ещё и сидя на улице, и японский хлопковый чизкейк со сливочным сыром и ягодами черники. Целый чизкейк приносят, я так заказал, ведь мы с Тэхёном огромные сладкоежки! Добрая половина уходит на ура, а оставшееся мы решаем приберечь на утро.  — Я всегда знал, что ты романтик, — он тянется ко мне рукой через стол, — но такого свидания у меня ещё не было. Это волшебно, Чонгук.  — Волшебство здесь создаём мы, — перебираю его изящные пальцы своими, более грубыми. Мои руки сухие, всё из-за работы, я ведь не только продаю книги, я их реставрирую, а работа эта непростая, потому и кожа огрубела. Его руки — нежность. — Особенно ты.       Он смеётся тихо, даже смущается немного, а я понимаю насколько это ценно. Вот так сидеть вместе, где-то в пригороде Киото, на природе, за спиной домик и наша предстоящая ночь, а мы рядом, смотрим друг на друга влюблёнными глазами… Он смущается, а я любуюсь его румянцем. Смущается! После стольких лет… Мой драгоценный.  — Ты замёрз? — я тянусь и поправляю плед на его плечах, что нам выдал хозяин отдыха перед началом вечера. — Пойдём внутрь?  — Давай ещё посидим немного.       Я пересаживаюсь к нему, обнимаю за плечи, он делится со мной пледом, а потом укладывает голову на моё плечо. Впереди — лес. Наверху — звёздное небо. Мы задираем головы, любуемся, пытаемся отыскать какие-то из знакомых созвездий.  — Как думаешь, — задаёт вопрос Тэхён, — может ли быть такое, что душа, перерождаясь, попадает в какую-то другую галактику? На другую планету?  — Я не знаю, Тэхён, — честно отвечаю я. — Но зато другое я знаю точно: я готов отыскать тебя на любой из галактик, если твоя неугомонная душа когда-то вдруг решит переродиться в ином мире.  — Правда? — поднимает на меня свои глаза. — Отыщешь? Честно?  — Честно, — успокаиваю его я. — Но не думай, это будет совсем не скоро.  — Через год или два, — грустно улыбается он. — А ты — лет через семьдесят.       Моё сердце снова пропускает удар. Он не должен был смириться, не должен! Перестать бороться и верить — значит проиграть.  — Мы вместе отправимся туда лет через семьдесят, — целую его в макушку. — Тебе как раз будет сто. Как тому виду бамбука, что цветёт в свой сотый юбилей…       Я понимаю, что он скоро совсем замёрзнет, а ему, в его состоянии, лучше не болеть, потому чуть ли не насильно тащу Тэхёна в дом. Он упирается, бурчит под нос, как старенькая ворчливая бабушка, но я непреклонен.       Наш домик небольшой, но двухэтажный, на первом — кухонька и ванная, а на втором спальня. Я стаскиваю с Тэхёна одежду, помогая раздеться, а попутно целую, согревая своим дыханием. Звук молнии его зимней куртки, за ним шорох моей. Он шепчет мне что-то вроде «хочу, чтобы ты сделал всё сам», а я вспыхиваю от его слов, сжимаю в объятиях, до хруста костей сжимаю, припадая к губам. Отрываюсь, глажу по волосам и любуюсь, разглядываю покрасневшие от мороза щёки и нос, заглядываю в его орехово-коричневые глаза, которыми можно бесконечно любоваться, вот только его зрачки неестественно сужены — последствия заболевания.  — Пойдём в ванную, — предлагаю я. — Нужно отогреться.       Он кивает. Мне нравится, когда он такой… Покорный.       Сказать, что я люблю Тэхёна — не сказать ничего. Я люблю его любым. Абсолютно! Но мне сносит крышу, когда он такой, когда смотрит на меня затуманенным взглядом, когда он податливый и послушный, ласковый и готовый на всё. Доверчивый. Именно такие моменты — бесценны. Он верит мне, отдаётся полностью, не оставляя себе себя ни капли. Он мой. Полностью и без остатка. А я — его. В точности.       Он опускается и развязывает шнурки на моих ботинках, а я смотрю на него сверху вниз, ловлю его взгляд и таю. Повторяю всё тоже самое. Опускаюсь на одно колено, аккуратно освобождаю его ноги от тяжёлой зимней обуви, откидываю её в сторону, а его — к себе на плечо забрасываю.  — Чонгук! — хохочет, в шутку лупасит меня по спине. — Что за шутки, Чонгук?  — Это не шутки, — отвечаю. — Ты ведь сам этого хотел. Теперь я о тебе позабочусь.       В ванной комнате усаживаю его на небольшую тумбочку, что предназначена для разных шампуней-полотенец. Одним жестом руки всё сбрасываю на пол, расчищая место для Тэхёна. Стягиваю с него тёплый свитер, уверенно избавляю от ремня в джинсах. Он тянется помочь, но я убираю руки. Это он захотел, чтобы я сделал всё сам.       От своей одежды освобождаюсь гораздо быстрее, а потом подхватываю его под ягодицы, несу в душевую кабинку. Целую. Целую. Целую. Покрываю поцелуями каждый миллиметр его лица и шеи, опускаюсь ниже, веду языком по груди, пока одной рукой пытаюсь отрегулировать воду. Она, как на зло, то горячая, то холодная, и нам приходится тысячу раз обжечься, или же наоборот — вскрикнуть от льдин, льющихся прозрачным потоком.  — Ты меня или заморозишь, или сожжёшь заживо, — смеётся Тэхён.  — Я сам за тебя сгорю и замёрзну, — это не шутка, не громкие слова, я действительно многое отдал бы, чтобы он не страдал никогда, чтобы он ни в чём не нуждался. Чтобы он не проходил через всё, что уготовила ему генетика.       Нужная температура наконец подобрана, я, не отрываясь от его губ с привкусом черники, нахожу рукой бутылёк с жидким мылом, выдавливаю нужное количество на пальцы. Он сказал сделать мне всё самому — я делаю. Такие моменты порой гораздо интимнее секса, но они определённо сближают.       Скользить руками по его телу — удовольствие. Его кожа нежная, она словно вельвет или гладкий плюш. Мои руки не такие, но его не смущает. Он спиной прижимается к стене, тяжело дышит, когда я касаюсь его члена, когда выдавливаю себе ещё немного мыла и размазываю его по уже полувозбуждённому органу.  — Чонгук…  — Ты ведь хотел этого, не так ли?  — Именно так…       Наблюдаю за изменениями на его лице, мне это доставляет огромное удовольствие, сродни оргазму. Он сейчас такой настоящий, с этой прикушенной верхними зубками нижней губой, с полузакрытыми глазами, с трепещущими ресницами, со стекающими по лицу каплями воды. Рассматривать его такого — наслаждение. Кого я обманываю… Рассматривать его любого — наслаждение.       Я смываю пену с его тела, не забываю о себе, осыпаю его шею поцелуями, прикусываю кожу, тут же прохожусь языком, вижу, как дрожат его веки, животом ощущаю его возбуждение, я и сам уже на грани.  — Пойдём наверх? — слышу его шёпот в самое ухо.       Реагирую моментально, беру его на руки, не обсушивая полотенцем, поднимаю по лестнице, оставляя на деревянных ступеньках капли воды, стекающие с тел и волос. Укладываю на кровать, на скрипучее от чистоты и приятно пахнущее кондиционером с ароматом лаванды постельное бельё. Он обхватывает мою шею руками, ведёт своими изящными пальцами по коже, а для меня каждое его прикосновение — электрический разряд.  — Звёздочка, подожди секунду, — прямо в губы проговариваю, а он меня за это кусает — не хочет ждать. — Я сейчас.       Отыскиваю в своём рюкзаке флакончик со смазкой, что прихватил из дома, выдавливаю на пальцы, всё ещё помню, что должен сделать всё сам.       Закончив с подготовкой, веду пальцами по его белоснежным бёдрам, развожу их в стороны, улавливая краем слуха его бешеный пульс и сбившееся дыхание, улавливая краем глаза его алые щёки — он каждый раз смущается, как в первый раз, и это самое ценное. Он не меняется, он для меня всё тот же Тэхён, которого я встретил когда-то давно, когда он забрёл в мою книжную лавку, чтобы приобрести «Норвежский лес» Харуки Мураками. Я тогда сразу всё понял, сразу осознал, что хочу быть с этим человеком, что я ему нужен, нужен, как воздух, нужен так, как он мне. Необходим.  — Чонгук, — он всегда произносит моё имя в моменты наслаждения, и мне это нравится. — Ещё, Чонгук, немного выше.       Прислушиваюсь к его словам, ускоряю темп, вхожу ещё глубже, жёстче и, как он просил, выше, чтобы попасть по простате. Его стоны, слетающие с губ, ласкают мой слух, я веду дорожку из поцелуев от груди к шее, прикусываю нежную кожу. Сильнее сжимаю его бёдра, возможно, даже останутся лёгкие синяки, но он не отстраняется, только тяжелее дышит.       Моё тело горит от его прикосновений, от его рук, блуждающих по торсу, задерживающихся на сосках, но внутри него ещё горячее. Я ускоряюсь, не в силах держаться, а он плавится подо мной, он вместе со мной сгорает, двигаясь в одном ритме и подмахивая. Тэхён притягивает меня за шею, сплетает языки, чувствую животом его возбуждение, чувствую, как он приходит к разрядке, а я следом, тут же.       Он — моё персональное восьмое чудо света, а я — в него навеки влюблённый. Не так и важно сколько будет длиться это «навеки» — дни, недели, месяцы, годы. Надеюсь, десятилетия. Главное, что он моё всё, а я для него — тоже.  — Чонгук, — он обнимает меня, но смотрит куда-то в сторону окна. — Ты только посмотри. Посмотри, Чонгук!       Я поднимаю голову, гляжу в окно — там заснеженные деревья и соседние домики, а ещё метель, что поднялась недавно.  — Так много огней, Чонгук, — он переводит взгляд на меня, а потом снова на окно. — Ты видишь? Мы в Нью-Йорке? Ты привёз меня в Нью-Йорк? Почему так ярко и всё светится?       Он подскакивает, прихватив с собой одеяло, кутается в него, подбегает к окну, а я — следом.  — Чонгук, это не Нью-Йорк, — он смотрит вдаль завороженно. — Это Париж, потому так много огней… Как ты сумел? Когда мы?..       Я подхожу со спины, обнимаю его крепко, а он делится одеялом.  — Эйфелева башня очень красива, — Тэхён продолжает глядеть в окно совершенно стеклянным взглядом, а я с каждым словом его сильнее к себе прижимаю, будто стараюсь так избавить от галлюцинаций. — На ней твоё имя, Чонгук.  — Да, звёздочка, — я целую его в висок, всеми силами сдерживаю слёзы.  — Ты видишь? — показывает пальцем в окно, туда, где огромные ели раскинули свои мощные лапы-ветви и колышутся на сильном ветру. — На башне твоё имя.  — Вижу, — вру отчаянно. У меня нет другого выхода. Галлюцинации пройдут, но если сказать ему всё сейчас — начнётся паническая атака. Проходили. — Вижу, Тэхёна.  — Это заслуженно, — он улыбается, смотрит на несуществующую за окном башню с несуществующим именем. — Ты ведь самый замечательный. Ты самый лучший… Ты достоин того, чтобы твоё имя играло всеми красками на само́й Эйфелевой башне! Красиво…       Он затихает в моих руках, но мы ещё долго стоим так у окна. Я гляжу на сугробы и деревья, он — на мерцание Парижа и моё имя на главной достопримечательности Франции.       Вернувшись в постель, мы сплетаемся телами, я глажу его по оголённой спине, пересчитываю все рёбра, которые теперь слишком сильно выпирают, я дрожу внутри от этого ощущения, но вида не показываю. Я не должен. Даже если Тэхён отчаялся, даже если смирился и принял своё сегодняшнее положение, я — нет. Я не отступлю. Я не предам его, не предам нас, потому что вера — самое сильное и действенное орудие человечества, я это точно знаю.