FFI

Среди тёмных ночей, страшных и беспроглядных, Будь мне солнца лучом, будь отрадой и счастьем. Или брось, убежав, вонзи нож беспощадно, Но не будь здесь из жалости, это ужасно.

🤍

      Наблюдать за ним спящим — мой дар. Я уже ровно год борюсь со своим генетическим заболеванием, но я до сих пор не разобрался точно: бессонница — это приговор, рушивший судьбы, или сверхспособность, помогающая обрести нечто новое? И то, и другое, вероятно.       Моя жизнь уже никогда не станет прежней. Её скоро попросту не станет. Но эти годы, что отведены мне и нам — я буду помнить в каждой из следующих жизней, если у меня будет такая возможность, а если не будет — я обязательно её отыщу. Чонгук — тот, кто делает мою жизнь именно жизнью, а не никчёмным существованием, граничащим с хождением по бесконечным мукам. Он появился в моей судьбе уже почти шесть лет назад, но я чувствую, что он был в ней и раньше, он был со мной всегда, просто незримо. Когда я, в один из дней, переступил порог его книжной лавки, я понял, что он — тот, кто изменит мою судьбу, и пусть все эти великие умы человечества твердят, что судьбу мы делаем сами… Сами. Но обязательно с помощью родных и близких.       Я всегда знал и придерживался того мнения, что человек рождается один, и умирает один, что семья, друзья, коллеги, любое другое окружение — лишь декорации в личной пьесе каждого. Они бывают яркими, а бывают и мрачными, одни из них наполняют светом, иные — тьмой. Все наши судьбы сплетены, и несмотря на то, что приходим и уходим мы в гордом одиночестве, эти декорации помогают нам запомнить нашу жизнь, а порой и людей, чтобы обязательно отыскать их в будущем.       Я отыскал Чонгука. Я ждал его долгие двадцать пять лет, я скитался от одних людей к другим, но ни с кем не чувствовал себя самим собой. С ним — иначе. Я с первых секунд это понял… Когда я попросил у него книгу «Норвежский лес», он посмотрел на меня таким глубоким взглядом… Взглядом из прошлого. Я тут же понял, что уже встречал его когда-то. Может, абсолютно в иных обличиях, совершенно не факт, что мы были людьми, но мы были друг у друга. Это я знаю точно.       В первую нашу встречу он спросил у меня важную вещь, я до сих пор помню, и всегда помнить буду. Он спросил: «есть ли у вас человек, благодаря которому, вы любите этот мир?». Я тогда ответил однозначное «нет», а теперь смело могу ответить абсолютно честное «да». Он стал этим человеком.       «Такое чувство, что благодаря тому, что тебя встретил, смог немножко полюбить этот мир.» — это цитата из той самой книги, что я купил у Чонгука, а я теперь, как тот самый герой.       Мы были счастливы все эти годы, мы были так счастливы, что порой становилось страшно… Не зря. Всё хорошее рано или поздно заканчивается, всё проходит, становится прошлым, или вовсе исчезает из нашей жизни. Порой исчезаем мы сами. Каждый из наших дней был наполнен любовью, они и сейчас наполнены, но теперь это чувства с привкусом горечи, с привкусом неизбежного. Чонгук держится, я — нет. Я тысячи раз просил его уйти… Да, я слабее него морально, но я не хочу, я так не хочу давать ему пустых надежд… В мире всего около двухсот семей, болеющих из поколения в поколение фатальной инсомнией, моя семья, к сожалению, входит в этот список. Я не знал этого… Родители не рассказывали, и на обследование меня не отправляли… Хотели верить, что ген обойдёт мимо. Не обошёл.       Лекарств, к сожалению, не существует. Слишком маленький процент людей, на которых есть возможность проводить исследования. Учёные ищут, но пока тщетно… Моя новая-старая болезнь со мной уже год, самый страшный в моей жизни, самый невыносимый, разрывающий душу… Я не боюсь умирать. «Смерть — не противоположность жизни, а её часть» — тоже цитата из «Норвежского леса» Мураками. Я полюбил эту книгу, и я во многом с ней согласен. Смерть — часть жизни. Мы все когда-то приходим в этот мир для того, чтобы когда-то из него уйти, и мне уже совсем не страшно, мне страшно другое… Чонгук. Как он будет без меня? Как пройдёт его принятие неизбежного? Справится ли? Я столько раз пытался сбежать, а он меня останавливал, я столько раз сбегал, а он возвращал, я столько раз бросал ему в лицо своё «не люблю», а он не верил… Правильно. Я врал.       Я люблю его так, как ветер любит верхушки деревьев, лаская их своими порывами. Я люблю его так, как солнце любит луну, передавая ей главенство над этим миром каждую ночь. Я люблю его так, как матери любят своих детей. Отчаянно и искренне, без ожиданий на взаимность, без надежд на ответ… Но он отвечает. Он всегда отвечает и любит меня, наверное, даже сильнее.       Я до сих пор помню наши прошлые дни. Каждое наше утро начиналось неумелыми приготовлениями завтрака, я ведь тогда совсем не дружил с кулинарией, а ещё с совместного принятия душа. Потом мы долго прощались на пороге дома, чтобы разойтись по разным сторонам: он — в свою книжную лавку, я — на работу в аптеку. Мы скучали друг по другу безумно все эти долгие часы, а потом, вечером, он встречал меня с работы, и мы, не пользуясь транспортом, брели по узким улочкам нашего района, брели в обнимку, рассматривали звёздное небо, слушали песнь ветров, ощущали разгорячённой кожей прохладные капли дождя, ощущали носами первые холодные снежинки. Ощущали губы друг друга. Мы приходили домой, ужинали, а потом ещё долго дарили друг другу любовь в нашем уютном гнёздышке, ставшим настоящим семейным очагом. Мы были семьёй, мы ей и остаёмся, вот только скоро, совсем скоро Чонгук в этом самом гнёздышке останется совершенно один.       Мне страшно. Мне так страшно его оставлять! Как он будет без меня, как выберется? Может, он встретит кого-то такого же замечательного, как я, а, может, кого-то получше… Да, он точно встретит человека получше: кого-то без смертельного гена в организме.       Сегодня я вновь провёл всю ночь за чтением книг и за готовкой. Испёк к завтраку его любимые пирожные, даже съездил в два часа ночи в круглосуточный магазин за ягодами, которых не оказалось дома. Мои дни теперь сплелись в единый, бесконечный и длинный. Я давно сбился в счёте, и если бы не календари — скорее всего даже в месяцах ориентировался бы с трудом — только судя по погоде и смене сезонов. Говорят, ко всему можно привыкнуть. Говорят, что человеку необходим двадцать один день для принятия новых жизненных условий. Я не могу привыкнуть уже год! Моя жизнь теперь — сплошное бодрствование, а единственная в этом радость, это то, что я могу любоваться им спящим; укрывать его одеялом, когда он раскрывается; гладить по голове и шептать ласковые слова, когда ему снятся кошмары; отгонять москитов летом, что залетают в окно, да и просто сторожить его сон. Я теперь могу присвоить себе гордое звание — хранитель снов. Я все свои сны ему отдал, чтобы охранять, чтобы заботиться и не давать подобраться к нему ничему плохому.       Так и сегодня. На часах шесть утра, он сладко спит, а я лежу рядышком — наблюдаю. Он такой красивый, такой невероятный… Его чуть отросшие волосы обрамляют лицо мягкими волнами, его длинные чёрные, как смоль, ресницы слегка подрагивают, видимо, что-то снится. Он улыбается во сне краешками губ, а я понимаю — снится что-то доброе. Я невесомо целую его в кончик носа и в щёчку, беру его за руку. Кожа его рук грубее моей, но мне так это нравится… Так нравится! Он мужественный и сильный, он тот, с кем я чувствую себя в безопасности, он — моё настоящее счастье, вот только заслуженное ли?       Я не знаю почему судьба послала ему меня. За какие грехи? Он ведь со мной уже измучился… Дело не только в итоге, к которому я приду, дело в процессе. В моих панических атаках, в моих галлюцинациях, которые учащаются, в моём подорванном из-за отсутствия сна здоровье. Я совсем исхудал, я вижу в его глазах боль, я ведь всё чувствую! Знаю, он хочет быть сильным, он практически никогда не показывает своих слёз, свой страх не показывает, но я прекрасно понимаю — ему очень тяжело. Очень.  — Доброе утро, звёздочка, — он щурится, приоткрыв один глаз, пытается поймать фокус и тут же тянется ко мне, чтобы поцеловать в щёку. Он всегда сама нежность с утра. — Как ты? Чем занимался всю ночь?  — Доброе утро, моя любовь, — целую его в ответ, едва касаясь губами кожи. — Читал, а ещё приготовил твои любимые песочные пирожные, украшенные ягодами.  — Ягодами? — удивляется он, и тут же садится на постели. — Где же ты их взял?  — Я съездил в магазин, — улыбаюсь во все тридцать два, в надежде, что он не будет ворчать. — В круглосуточный.  — Тэхён…       Он тут же окончательно просыпается, садится на кровати, возится с тапками, которые каждую ночь каким-то чудесным образом сами оказываются под кроватью, а не возле.  — Какие ещё магазины ночью, Тэхён? — разворачивается в мою сторону и смотрит строго. — Пирожные и без ягод очень хороши, да и я мог купить их сам, после работы.  — Не бубни, — подхожу к нему вплотную. — Давай не будем начинать утро с твоих ворчаний.  — Это забота, — он поджимает губы, смотрит внимательно на меня. — Я ведь переживаю за тебя, Тэхён! А если бы…  — А если бы у меня случились галлюцинации или паническая атака, а если бы я потерялся… Знаю.  — Знаю… — вторит он, шагая в сторону ванной комнаты. — Не поступай так безрассудно больше, хорошо? — оборачивается на меня, стоя в дверях.  — Хорошо, — вздыхаю я. Я ведь хотел как лучше…  — Знаю, ты хотел как лучше, — он каждый раз будто читает мои мысли. — Но есть вещи, которыми мы не можем рисковать, звёздочка.       И он прав. Абсолютно прав.       Вдруг слышу, что на кухне кто-то скулит. Скулит… Я бросаюсь туда, застываю в проходе, потому что вижу прямо посередине собаку. Большую и пушистую, белоснежную, она истекает кровью, у неё, кажется, поранена лапа. Я плачу навзрыд, бросаюсь к ней, пачкаю руки в крови, пока тащу к выходу, чтобы отвезти к ветеринару. Я совсем не задумываюсь о том, откуда в нашем доме появилась собака, да ещё и раненая…  — Тэхён? Тэхён!!!       Слышу голос Чонгука где-то на периферии сознания, но не реагирую. Волочу эту собаку вниз по лестнице, захлёбываюсь слезами под её протяжный скулёж. Она тяжёлая, очень тяжёлая, но мне всё нипочём, я тащу её на себе, забросив на плечо и прогнувшись в спине, наблюдая за каплями крови, что капают на ступеньки… Меня резко останавливает Чонгук, загребает в кучу, а я…  — Отпусти!!! — я вырываюсь, пытаюсь протиснуться из его захвата боком, чтобы не задеть раненую собаку. — Отпусти, Чонгук, отпусти! Мне нужно помочь собаке! Ты что творишь?  — Тэхён, тихо, эй, — он старается аккуратно, без резких движений прижать меня к себе. — Тихо, маленький, тихо… Успокойся, всё хорошо, я рядом…  — Нет! — визжу я. — Отпусти! Мне нужно к ветеринарному врачу, я её спасу! У неё будет шанс! Чонгук!!!  — Хорошо, — соглашается Чон, а я слышу его спокойный голос и сам немножко успокаиваюсь. — Хорошо, родной, хорошо… Давай мы вместе спасём всех собак, а потом и кошек, да и всех, кого ты захочешь… Обязательно спасём.  — Мне нужно сейчас! — я понимаю, что он никак не отпускает меня, а потому резко кусаю его в плечо. Приходится поступить подло, но он сам меня не пускал…  — Тэхён! — он вскрикивает и от неожиданности теряет бдительность, а я ловлю момент и несусь вниз по лестнице со скоростью света.       Я выбегаю на улицу, бегу прямо в домашней одежде и тапочках по слякоти на дорогах, тащу на плече собаку, что скулит, что скулила… Я останавливаюсь на секунду, чтобы перевести дух, и понимаю, что она исчезла. Моя раненая собака исчезла!  — Тэхён…       Я оборачиваюсь на родной голос, вижу Чонгука, перевожу взгляд на свои руки, что ещё недавно были в крови, но они — чисты.  — Тэхён…       Он обнимает. Он крепко обнимает меня, сжимая в своих объятиях, а я рыдаю, уронив голову на его плечо. Мы стоим посередине улицы, льёт дождь, смешанный то ли со снегом, то ли с градом, на нас домашняя одежда и тапочки. На мне. Замечаю, что Чонгук босой.  — Ты простудишься, — слёзы по моим щекам течь не переставали, а после увиденного — новую силу набирают. — Ты почему босиком?  — Пойдём домой, звёздочка.       Звёздочка. Он меня всегда так называет, говорит, что это от того, что я всю ночь свечу, как светят на небе звёзды.       Он берёт меня за руку, крепко переплетает пальцы, ведёт в сторону подъезда. Я озираюсь, вспоминая, как здесь оказался… Снова перевожу взгляд на его босые ноги. Он помчался за мной, только выйдя из ванной, у него совершенно не было времени обуваться. Как он сам говорит — в таких случаях дорога каждая секунда, каждая доля секунды на вес золота.       Мои галлюцинации действительно участились, я понимаю это. Когда они проходят, кажется, что всё это было сном… Сном, которого у меня нет и не будет. Сном, который у меня навсегда отобрал этот злополучный ген. Многие люди мечтают о том, чтобы кто-то добавил им часов в сутках, а ещё мечтают о том, что было бы хорошо иметь способность не спать… Не хорошо. Можете забросать меня камнями, забить палками с гвоздями, но я не откажусь от своего мнения — это не хорошо. И не только для организма с мутацией генов, а и для близких. В первую очередь для близких. Я бы многое отдал за сон. За то, что имеют миллиарды людей на планете, но не ценят, не задумываются об этом… Я бы многое отдал за сон, а ещё за спокойствие Чонгука. За спокойствие моего самого родного человека, который за мной — и в огонь, и в воду… И на улицу босыми ногами.

🤍

 — Ты уверен, что это необходимо? — спрашиваю я Чонгука, пока мы едем в такси, направляясь в клинику, где следят за моим состоянием. — Что нового мы можем там услышать? Зачем эти бесполезные телодвижения?  — Не бесполезные, — пресекает меня он. — В клинику наконец приехал врач, которого мы так долго ждали. Он двадцать лет своей жизни посвятил изучению нашей проблемы.       Нашей. Он всегда говорит именно так, никогда не говорит «твоей». Драгоценный… Он искренне считает, что это наша общая проблема, наша общая забота, а потому и опускать руки мы не должны вместе.  — Я ведь говорил, Тэхён, я не сдамся, — Чон смотрит куда-то в окно, а я привычно за ним наблюдаю, держа за руку. — Я знаю, что ты хочешь отступить, что не собираешься бороться… А я буду! — он поворачивается на меня. — Я буду, Тэхён. Понятно тебе?!  — Понятно, — отвечаю с грустной улыбкой. — Как скажешь…       Что я могу сделать? Я бы, конечно, выбежал из машины, выпрыгнул, сбежал, испарился, чтобы не встречаться с врачами, чтобы не проходить вновь через все эти круги ада, именуемые обследованиями… Врачи ничего не могут сделать. Это заболевание изучено минимально, а для его более подробного изучения необходимо копаться в мозгу, что возможно, разумеется, только после вскрытия.       В 1983 году в Венеции жил человек по имени Сильвано. Он тоже имел ген фатальной инсомнии, все его родственники умирали от этой болезни, и он, чтобы хоть как-то помочь науке, в надежде, что его мучения не напрасны, завещал своё тело врачам. Исследование после вскрытия подтвердило догадки врачей, организм практически не изменился, но рядом с центральной частью мозга сформировалось некое образование, что и являлось причиной заболевания.       С тех пор, врачи не слишком продвинулись в изучении фатальной инсомнии, проблема в крошечном проценте болеющих, но они не оставляют попыток, а медицина, как известно, не стоит на месте.  — Всё в порядке? — заботливо интересуется Чонгук, когда мы стоим перед кабинетом доктора. — Хорошо себя чувствуешь?  — Да.       В уже привычном мне кабинете нас встречает новое лицо — доктор Сато Минори. Его имя гремит на всю Японию, даже на всю Азию, а потому и в Корее его знают, уважают и ждут. Он посвятил медицине всю свою жизнь, у него практически нет времени на поездки в другие города и страны, но он наконец добрался до Сеула, а Чонгук сумел договориться о приёме.       Господин Минори добро нас приветствует, приглашает расположиться в удобных креслах, пока сам изучает мою историю болезни — я узнаю свою карточку в его руках. Он молчаливо листает страницы, кивает легонько, ничего не спрашивает, а лишь делает заметки в своей тетради. Мы сидим так добрые минут сорок, и я начинаю нервничать. Чонгук замечает моё состояние, он спешно достаёт мятные конфетки, которые в такие моменты меня немного отвлекают, и берёт меня за руку, успокаивая, и напоминая о своём присутствии.  — Скажите, Тэхён, — доктор наконец поднимает на меня свои глаза. — Вы верите в чудо?       В чудо?       Меня об этом спрашивает такой высокопоставленный человек, доктор с большой буквы, известный практически на весь мир?  — В чудо? — переспрашиваю я, подозревая, что ослышался.  — В чудо, — кивает он, рассматривая меня своими добрыми глазами, вокруг которых сотни крошечных морщинок будто живут своей жизнью, улыбаются. — Верите?  — Ну… — я раздумываю некоторое время, потому что сомневаюсь в своём ответе. — Теоретически — да.       Он кивает, переводит взгляд на Чонгука, глядит несколько секунд.  — А вы, молодой человек? — обращается врач к Чону. — Вы верите?  — Да, — тут же отвечает Чонгук. — Безоговорочно верю.       Доктор снова кивает, улыбается своими глазами, в которых, вместе с добром, смешана, кажется, грусть… Да, это определённо грусть. У врачей ведь явно много омрачающего на пути.  — Прежде, чем сделать вам предложение, — заговаривает Минори, — я бы хотел поделиться с вами одним рецептом.       Рецептом? А мы точно на приёме у известного доктора? Я снова сомневаюсь… Но такой я человек, во всём сомневаюсь, ко всему отношусь скептически. Если бы не Чонгук, я бы, наверное, давно пустил свою болезнь на самотёк, не посещал бы врачей, не проходил бы обследования, а просто заперся бы дома, стал бы заложником четырёх стен и просто ждал своей участи… Своей конечной станции.  — Рецептом? — тут даже Чонгук переспрашивает, не совсем понимая о чём говорит врач.  — Именно, — кивает доктор, а потом поднимается со стула. — Может быть, чай?  — Воды, если можно, — отвечаю я.       Доктор сам, не прибегая к помощи медсестёр и личных помощников, наливает для меня воды из графина, протягивает, и присаживается обратно в кресло.  — Я хочу поделиться с вами самым главным рецептом. Рецептом исцеления, — начинает свой рассказ Минори. — Не относитесь к нему скептически, не нужно. Просто выслушайте, запомните, а потом, когда вернётесь домой, или, может, через день, через два, — обдумайте о чём я вам рассказывал.       Мы согласно киваем, а доктор продолжает свой рассказ.       Рецепт исцеления, по его мнению, состоит из пяти ингредиентов. Он применим к любому заболеванию, не только к фатальной инсомнии, к любому. Он применим к любой трудной жизненной ситуации, подходит любому человеку, вне зависимости от статуса, положения в обществе, финансового состояния, уровня интеллекта, и прочих качеств.       Первый ингредиент, по мнению Минори, — спокойствие.  — Если на вашей душе будет мир, если вы будете спокойны, а ваше окружение будет готово вам в этом поспособствовать, — говорит врач, пока мы с Чоном слушаем, словно завороженные его речами. — Это станет первым шагом, первым, но очень важным пунктиком к избавлению от болезни. Спокойствие — важнейший элемент.       Вторым ингредиентом является упорство.  — Нельзя. Никогда нельзя покладать рук, нельзя смиряться, — рассказывает Минори. — Упорство — серьёзный помощник в борьбе с любым недугом, но вы должны понимать, что это действительно необходимо, что это вам действительно нужно, именно тогда вы станете более упорно бороться.       Третий ингредиент — надежда.  — Можно долго притворяться, рассказывать окружению, что надежда ваш верный спутник, но если это не так, если вы далеки от такого понятия и ощущения внутри себя — ничего не выйдет. Надежда вызывает положительные эмоции, которые несомненно благотворно влияют на общее состояние организма.       Четвёртым ингредиентом становится любовь.  — Множество веков человечество задаётся одним и тем же вопросом. Что такое настоящая любовь? Что это? Любовь матери к ребёнку? Любовь двух сердец? Любовь к себе? — рассуждает доктор. — Здесь верны все утверждения. Любовь многообразна, и каждый понимает её по-своему, но одно я знаю точно: именно она является одним из сильнейших помощников в борьбе с любыми проблемами. Любыми, молодые люди.       Мы с Чонгуком переглядываемся, а доктор продолжает свой рассказ.  — Любовь к себе — важнейшая часть принятия себя, она точно, как и надежда, вызывает в нас положительные эмоции, которые благоприятно сказываются на состоянии. Любовь других к нам людей и наша к ним… — он задумывается на секунду. — Тут и говорить нечего, но я уверен, что в вас точно есть это чувство. Я вижу это невооружённым глазом.       Он прав. Он настолько прав, что даже страшно, он будто читает нас, как открытую книгу, будто видит насквозь… А может… Может, мы и правда так светимся рядом друг с другом, что это видно каждому?  — Есть пятый ингредиент, — продолжает Минори. — Но я бы хотел, чтобы вы назвали его сами. Чтобы вы подумали, не отвечая сразу, и назвали его, будучи уверенными в ответе.       Доктор оставляет нас с Чонгуком для переговоров, говорит, что вернётся через несколько минут, чтобы услышать ответ, а мы оба поражаемся его нетрадиционным методам общения с пациентами.  — Думаю, у нас есть шанс, — говорит мне Чонгук, крепко сжимая мою руку. — Он не стал бы давать пустых надежд, если бы это было не так…  — Чонгук, ты же знаешь, что абсолютно всех из моей семьи и двух сотен других в конечном итоге ждала одна и та же участь…  — Вера.  — Что?  — Вера — пятый ингредиент рецепта исцеления.       Чонгук смотрит на меня круглыми глазами, а я на него в ответ такими же. У меня мурашки по коже, у него тоже.       Вера. Такое простое слово, состоящее всего из четырёх букв, но такое важное.       Вера. Такая глубокая вещь, такая, казалось бы, элементарная, но имеющаяся не у всех.       Вера. То, чего у меня давно нет. То, чего у Чонгука — в избытке.  — Как ваши дела, молодые люди? — задаёт вопрос врач, вернувшись в кабинет, как и обещал, через несколько минут. — Есть ли варианты?  — Лишь один, — отвечаю я. Мы ещё немного порассуждали с Чонгуком, пока не было Минори, и пришли к единогласному решению. — Вера.       Доктор поднимает на меня свои глаза, что буквально светятся от улыбки. Он несколько секунд смотрит, не моргая, а потом кивает, тем самым подтверждая верность нашего ответа.  — Именно, — чеканит Минори. — Вера. Такая простая вещь, но важная. Самая важная в этом рецепте исцеления.       Мы ещё около часа проводим в кабинете врача, обсуждаем моё состояние, которое стремительно ухудшается с каждым днём, обсуждаем мои видения, мои проблемы с агрессией и вспышками панических атак, а я понимаю, что хороший врач должен не просто знать все эти медицинские термины и способы лечения… Хороший врач должен быть психологом, кем и является Минори. Он сам рассказывает о том, что его первое образование — гештальт-психолог.  — Тэхён, — обращается ко мне доктор. — В начале нашего приёма я говорил о предложении, которое хочу вам сделать.  — Да, — киваю я, вспоминая. — Я вас слушаю.  — Я знаю, что вы по образованию близки к медицине, что вы являетесь фармацевтом, — говорит Минори. — Вы — наш человек. В силу этого, я хочу предложить вам присоединиться к нашей исследовательской группе в Японии, которая напрямую занимается изучением фатальной инсомнии, каждый день борется с заболеванием, каждый час пробует себя в изобретении лекарства, и каждую минуту верит. Безоговорочно верит в существующее спасение.       Я лишаюсь дара речи… Меня? В исследовательскую группу? Но я ведь…  — В исследовательской группе, что несёт название «FFI. 00-04», всего четверо человек, — рассказывает врач. — Все они — мои пациенты. Все они имеют мутировавший ген, но у кого-то он уже проявился, а у кого-то — нет. Мы будем рады, Тэхён, если ты присоединишься к нашей группе, если станешь частью нас. Все четверо людей хорошо говорят на английском, потому языковых барьеров не возникнет, я знаю, что ты им тоже владеешь. Все четверо из разных стран, но все они самые обычные люди, которые, как и ты, хотят избавиться от своей болезни, которые просто хотят заново научиться спать.       Я всё ещё нахожусь в ступоре… Мне прямо сейчас предлагают то, о чём я не мог и думать. Как мне на это реагировать?  — Тебе нужно соглашаться, Тэхён, — слышу справа от себя родной голос. — Тебе нужно соглашаться и ехать в Японию.  — Чонгук…  — Пожалуйста, Тэхён, хотя бы не отказывайся тут же.  — Так ты… Ты знал? — я поражаюсь его спокойствию, а потому делаю именно такой вывод.  — Я знал об этой исследовательской группе, надеялся, что ты сможешь тоже когда-то там оказаться, — отвечает Чон, — но я не знал о предложении господина Минори.  — Тэхён, — вновь заговаривает врач. — Там вы будете под пристальным надзором, вам в любой момент смогут оказать помощь, но главное то, что вы сами лично сможете поучаствовать в разработке спасительного средства.       Я теряюсь в своих мыслях, теряюсь… У меня теперь только два пути, два выбора.       Остаться в Сеуле и медленно угасать, без надежды и веры, без упорства, о которых твердил доктор, но с любовью. С любовью и спокойствием, которых у нас с Чонгуком сполна.       Второй путь — отправиться в Японию. Присоединиться к исследовательской группе, обрести веру, надежду, упорство. По прежнему быть спокойным, но остаться без него… Без его любви. Чонгук не сможет поехать со мной, да его туда, скорее всего, никто и не впустит.  — Я буду приезжать, — он снова будто читает мои мысли, гладит мои пальцы своими, а я тупо смотрю в пол, не понимая ни черта. — Я не буду далеко, я всегда буду рядом. В твоём сердце.  — Чонгук…  — Просто подумай, Тэхён. Просто хорошенько подумай.       Если я выберу первый вариант и меня не станет здесь, дома… Мне, наверное, будет легче, но ему — нет. Он слишком много для меня делает, он не заслуживает, совершенно не заслуживает видеть мою смерть.       Если я поеду в Японию и… Если меня не станет там. Я не знаю… Я сам столько раз хотел от него сбежать, чтобы не причинять лишнюю боль, столько раз хотел уехать, бросить всё… Жизнь сама предоставляет мне такой шанс.  — Я согласен.       Чонгук и доктор Минори поднимают на меня глаза, они, видимо, не ожидали услышать от меня такого скорого решения. Я и сам не ожидал, что греха таить, но так, если я уеду, уеду на возможную, на вероятную смерть, — этого не увидит Чонгук. А я очень бы не хотел, чтобы он проходил со мной мои последние дни, ведь они, как говорят болеющие, самые тяжёлые.       Я осознанно принимаю это решение. Прямо здесь и сейчас, сидя в клинике в Сеуле, держа Чонгука за руку, не отпуская его ни на секунду, я отпускаю его навеки.

🤍

~Спустя шесть месяцев~

 — Молодой человек, вы куда? — меня на входе в медицинский исследовательский центр останавливает новенький охранник. — Покажите пропуск!       Показываю. Обычно мне не приходится этого делать, прошлые охранники хорошо знают нас — пятерых участников исследовательской группы.  — «FFI 00-05. Ким Тэхён», — читает на пропуске охранник. — Проходите, господин Ким.       Я поднимаюсь на лифте на свой этаж, где меня уже встречают четверо товарищей: три девушки и один парень. Мы все крепко сдружились за эти месяцы, бывало всякое, но мы общими усилиями проходим через все испытания. Мы занимаемся разработкой нового препарата, на который возлагаются большие надежды.       Наша группа сконцентрирована не только на поиске лекарства от FFI, но и от всех редких и малоизвестных заболеваний, которыми страдают тысячи людей. Мы уже помогли нескольким сотням пару месяцев назад, а теперь упорно трудимся над своей проблемой.       Двое, кроме меня, уже болеют фатальной инсомнией, а ещё у двоих этот ген пока спит, они то и поддерживают нас троих, когда мы отхватываем новые приступы галлюцинаций, паники и прочих «прелестей» заболевания.       Группой нашей руководит доктор Минори, который стал для каждого здесь буквально вторым отцом. Мы не только трудимся над разработками, мы все с ним хорошо общаемся, проводим дружеские беседы, а я именно здесь наконец обрёл веру. Обрёл то, чего мне так сильно не хватало ранее, и именно благодаря ей — я держусь.       Сегодня особенный день. Мы должны провести контрольные испытания препарата, а после и обследования. Вся суть в том, что проводиться всё будет — на мне.       У меня после сегодняшнего дня только два пути: либо в мир иной, либо в царство Морфея, пусть даже и совсем ненадолго. Препарат, который мы подготовили для испытаний, не избавит от проблемы, с его помощью не рассосётся образование в мозге, но оно может помочь сну. Смертность при нашем заболевании не от образования, а от продолжительной бессонницы, в последствии которой истощается организм. Исследования показывают, что с этим образованием можно вполне спокойно жить, но только в том случае, если мы будем спать. Хотя бы немного.       Сегодня действительно особенный день, потому что сегодня приезжает Чонгук. Он, как и обещал, несколько раз прилетал в Японию, оставляя свою книжную лавку на своего друга. Он навещал меня, а меня даже отпускали к нему в отель на пару дней. Он поддерживал меня всегда, каждый день, каждую минуту, он и правда всегда был рядом. Духовно. Морально. В сердце.       Это всегда мне помогало и продолжает помогать. Очень.  — Тэхён, — меня окликает доктор Минори. — Мы скоро приступим, но пока, — он смотрит в сторону двери, — к тебе гости.       Я даже не думал, что Чонгука пустят в исследовательский центр! Я думал, он останется там, внизу, на улице, а мне лишь разрешат ненадолго спуститься вниз, чтобы побыть рядом перед испытанием. Я действительно не ожидал!  — Звёздочка, — я слышу родной голос, бегу сломя голову, бросаюсь к нему на шею. Спиной чувствую улыбку доктора и моих друзей-коллег по группе. — Родной мой!       Он обнимает так сильно, что у меня сейчас, кажется, поломаются все кости, но я совсем-совсем не против. Я утыкаюсь в его шею, обнимаю в ответ. Я так сильно его люблю… Я так сильно по нему скучал.  — Чонгук, мы сегодня…  — Я знаю, знаю, — он гладит меня по волосам, и это успокаивает. Его запах успокаивает, его присутствие.       Мы немного разговариваем в отдельной комнатке, я много плачу, а он держится. Я прощаюсь, кажется, а он наоборот — будто и не собирается.       Меня уводят в так называемый процедурный кабинет. Я не хочу оборачиваться, не хочу. Не выдерживаю. Смотрит на меня глазами своими огромными, взглядом своим глубоким, как тогда, в день нашего знакомства, когда я купил «Норвежский лес», когда мы стояли с ним посреди бамбукового леса в Киото, слушая мелодию вечнозелёных растений, как всегда…       Я запоминаю его именно таким. Я знаю, что в следующий раз я, возможно, увижу его лишь в следующей жизни, в которой обязательно его отыщу вновь. Я всё ещё не боюсь умирать, но боюсь за Чонгука. Знаю, он справится… Но я больше не справляюсь. Моё состояние ухудшается с каждым днём, а потому мы приняли решение провести испытания новым препаратом именно на мне. Я добровольно подписал все документы. Я добровольно подписал свою погибель, или же своё спасение.       Необходимые процедуры проходят, как в тумане. Мне измеряют температуру, давление, ещё что-то измеряют, но я не думаю ни о чём, у меня перед глазами Чонгук. Мой любимый Чон Чонгук, который стал моим цветением. Моим цветением бамбука, и моими самыми счастливыми моментами.       Я укладываюсь на кушетку. Передо мной доктор Минори, он смотрит на меня своими глазами с улыбающимися морщинками вокруг, смотрит, а я вижу в его глазах влагу. Впервые.  — Ты ведь помнишь о рецепте, Тэхён? — спрашивает меня доктор. — Ты помнишь обо всех пяти ингридиентах?       Спокойствие.       Упорство.       Надежда.       Любовь.       Вера.       Я помню. Я прекрасно их помню.  — Да, — отвечаю односложно.  — Тогда с Богом, — кивает доктор Минори. — Я верю в тебя, Тэхён.       Мне делают укол. Всего один укол, который действует на меня не слишком хорошо, потому что у меня тут же начинает кружиться голова, а передо мной начинают носиться мои коллеги и доктор. Перед моими глазами стелется белый туман, а потом темнота. Сплошная беспроглядная темнота, в глубине которой его глаза. Глаза Чонгука, что навеки застыли на самой подкорке моего подсознания.

🤍

~Спустя год~

~Чонгук~

      Жизнь каждого человека индивидуальна, судьба каждого человека тоже. Порой мы думаем и надеемся на что-то, мы верим, любим, боремся за счастье, порой наоборот не прилагаем никаких усилий, плывя по течению. Я всегда был сторонником первого метода. Я всегда боролся и верил. Любил.       Жизнь каждого человека непроста по-своему. Говорят, она состоит из белых и чёрных полос, которые непременно меняются. Я не хочу так рассуждать — для меня нет чёрных полос, есть лишь взлётные. Наша с Тэхёном история стала именно такой. Случившееся ровно год назад, начавшееся два с половиной года назад — стало взлётной полосой, не чёрной, ни в коем случае. Это испытание, через которое было необходимо пройти, без которого я не стал бы тем, кем являюсь на сегодняшний день.       Сегодня серьёзный день и очень ответственный, а потому я встал рано, ещё до рассвета, чтобы успеть вовремя. Я уже съездил в магазин, в тот самый круглосуточный, в который когда-то ездил Тэхён, а я потом долго ворчал на него, испугавшись. Я закупился продуктами, приготовил его самые любимые блюда, хоть и не умею… Я старался. Сегодня действительно очень важный день, ведь ровно год назад я чуть было не потерял его. Чуть было не потерял, чтобы заново обрести.  — Звёздочка, — я возвращаюсь обратно в нашу спальню, присаживаюсь на краешек постели. — Родной мой…       Тэхён спит. Он спит самым настоящим сном младенца, улыбается даже во сне, видимо, снится что-то доброе. Я глажу его по волосам, целую в кончик носа.  — Просыпайся родной, — шепчу ему в ухо. — Проспишь день своего рождения.       Мы единогласно решили отмечать тот самый день, как второй день рождения Тэхёна. Лекарство, над которым трудилась целая группа, подействовало. Не обошлось и без побочных эффектов, Тэхён тогда потерял сознание, его скоро привели в чувство, после чего он заснул. Совсем ненадолго, на какие-то пятнадцать минут, но заснул! Все были просто поражены!!!       Действие препарата оказалось накопительным, Тэхён спал по пятнадцать минут, потом по тридцать, по часу, а теперь умеет спать всю ночь. И это такое счастье! Самое настоящее счастье, сопящее на подушке с ромашками…  — Звёздочка…  — Иди ко мне, — бормочет он, не открыв глаза, а я не могу ему сопротивляться, не умею.       Я осыпаю его лицо и шею поцелуями, я крепко его обнимаю, а он уже забирается на меня сверху. Шустро же он проснулся сегодня!  — С днём рождения, родной, — поздравляю я, пока он расправляется с моими брюками. — Я так сильно тебя люблю.  — Я тоже тебя люблю, моя вера, — отвечает Тэхён и целует нежно.       Я — его вера. Он именно так меня теперь всегда называет.       Я целую его в ответ, я его обнимаю и теперь уже сам наваливаюсь сверху, а потом вспоминаю о словах, что хотел сказать ему в этот день, о словах связанных с его вторым днём рождения, а ещё с бамбуковой рощей, с вечнозелёными растениями, в которые он планировал переродиться, и которые живут до ста лет.  — Тэхён, — ловлю его лицо ладошками, смотрит на меня своими глазами с расширенными зрачками.  — М?  — У меня есть особое поздравление.  — Правда?  — Да.       Смотрит заинтересованно, а я улыбаюсь. Я буду вечно ему так улыбаться, пусть только всегда на меня смотрит своими ясными глазами.  — Лет до ста расти, но без старости.