Черный без сахара

      Ханджи спускается по лестнице, стуча подошвами ботинок по плиточному полу.       Она понимала, что сложившаяся ситуация очень проблематичная для обоих сторон. Зик не должен допустить приезда комиссии, и ради своей цели, он будет давить на Жана, а от этого будет нехорошо Эрену. Это заставит его переживать и чувствовать вину, из-за чего под воздействием этого состояния, будет трудно провести операцию безупречно.       — Йегер. — спустившись по ступенькам вниз, торопливо произносит она. Обладатель фамилии окидывает её удивленным и несколько раздраженным от резкого визита взглядом, однако он смягчается, когда замечает, что та тяжело дышит и беспокоится.       — Ханджи? С вами все в порядке? — спрашивает Эрен, ведь не видел такого выражения лица у женщины. За все года проведённые за работой в стенах больницы, она не была такой.       Зое была чудаковатой. Её подход, поведение, она отличалась от других. Как узнал Эрен ранее, она с радостью взяла его на попечение, когда тот прибыл в лечебницу. Она не была человеком, которого можно было не то что напугать, удивить было сложно, а она прямо взбудоражена.       Женщина подходит ближе, хватаясь за его плечо, впиваясь ногтями в одежду. Острый и не самый приятный контакт заставил Йегера напрячься и слушать внимательнее.       — Эрен, ты помнишь, кто сопровождал одного из председателей мирового сообщества?       — Да, помню. — недоверчиво кивает шатен, замечая, что Зое как-то странно суетится, будто торопясь донести информацию, что подогревало интерес. — Зик Йегер, специалист по связям с общественностью.       — Ты ведь знаешь, какая у него цель? — более тихо, но тем не менее очень серьезно произносит Ханджи. Её шепот звучит как-то строго. Эрен кивает ей в ответ, и Зое негромко вздыхает, перед тем, как рассказать ему о тонкостях стратегии Зика. Она рассказывает о том, что он знает об их с Жаном отношениях, и в первую очередь будет давить на это, и давить в целях закона, из-за предполагаемой измены для того, чтобы не дать шанса выйти в мир. Эрена окутывает животная ярость от услышанного.       Он ощущал себя на грани, даже хуже чем в тот вечер. Он понимал, что его жизнь под угрозой, из-за их же неосторожности. Нет, он не боялся за свою жизнь. Он боялся за его жизнь, за жизнь Жана. Если бы… боже, не дай он в тот момент волю эмоциям, сдержи он их хотя бы до лифта, этого бы не было. Также, Ханджи говорит о том, что инцидент, во время которого они потеряли полицейское отделение, произошел именно из-за Зика.       Эрен, стиснув зубы, водит языком по рядам зубов. Давя на зубы, он невольно задумывается о строении полости рта. Это заставляет отвлечься от той обиды и ярости, которую он испытывал. Мимолетное и, кажется, незаметное для остальных движение, но Йегер совладал с собой, когда делал так. -       Я прекрасно понимаю, что вы значите один для другого, и с точки зрения человечности это прозвучит ужасно, но Эрен. — она поднимает голову, смотря на него с просьбой в глазах, с сомнениями и трепетом, будто вымаливая выслушать. Её глаза блестят, из-за накапливаемой влаги в глазах. — Прошу, чтобы не случилось, ты не должен ломаться.       — Зое. — Он переводит на неё пустой взгляд, безэмоциональный, сухой и какой-то холодный, как стекло. — Я не могу ломаться, я не могу не вывезти этого, и любой ценой, мы добьёмся свободы. — зеленые глаза выглядят пугающе. Они, их зрачки, кажутся двумя черными дырами, поглощающими всё вокруг. Он смотрит прямо в душу, глазами кажется сканируя целое тело. От такого взгляда, и вопросов задавать выглядит серьезным, и Зое ничего не остается кроме как довериться своему бывшему ученику.

***

      Весь день как на иголках. Зик не отходит от Жана, держит в напряжении. Он вроде не давит, молча ходит следом, даже моментами просит не обращать внимания, но его взгляд, его аура, присутствие, которое тут же вызывало воспоминания о том разговоре.       До чего же абсурдно находится в одной комнате с Зиком, понимать, что любое его действие видно насквозь. Приходится брать себя в руки, причиняя себе боль.Он разговаривает с Маре, на этот раз без Эрена. Он и сам обладает достаточными умениями чтобы вколоть дозу, и заодно поговорить с девушкой.       Она смотрела на русого влюблённым взглядом, держала его за руку, и искренне, как казалось, радовалась их нахождению рядом. Кажется, что слова Зика о «звонке» кажутся выдумкой, ведь рыжеволосая ведет себя так легко, мило, по-доброму. Она даже была по-странному возбуждена, отсутствием Эрена.       Уже на прощание, он внезапно чувствует. как она хватает его за предплечье. Притягивая ближе, и это удивляет. Тело ослаблено, откуда у неё силы не то чтобы вцепиться в чужую руку, но даже подняться. Ей было больно, поясницу ломило, а сейчас она просто так, без особых усилий поднимается.       Жан не показывает удивления, хотя на самом деле им овладело оцепенение и шок, ведь ее будто бы подменили на минутку. Она будто хищно облизываясь, принялась шептать на ухо, обманчиво ласково.       — Ты ведь никогда от меня не уйдёшь. Никогда не предашь меня, и никто нам с тобой не нужен… ты мой. — говорит она, выдыхая горячий воздух. Ее голос звучит таким пугающим, таким жестоким, холодным, будто это вовсе не голос того ангелочка, которого он привез в больницу. Это естественно вводит в ступор, ведь все то, что он добывал, вся та информация, ее достоверность пошатнулись, когда он услышал этот тембр голоса. Всего лишь секунда, а она так напугала. С ним говорили как со зверушкой, строго, будто бы он принадлежит лично ей, и это создало впечатление, что он потерял контроль над ситуацией.       Парень замечает, что девушка дрожала, а значит ей все-таки больно держаться, но она подавляет боль чтобы сказать это. Он запоздало ей кивает, и через силу улыбается, касаясь её лба холодными губами, создавая максимальное восприятие того, что он согласен и так оно и есть, на что та лишь устало прикрывает глаза, перед тем как лечь обратно на кровать.       Она отпускает его и тут же проваливается в сон, а Жан медленно переводит взгляд на стоящего в углу и наблюдающего за ним Зика.       Он смотрит и усмехается одними своими серыми глазами, от чего Кирштейн чувствует себя плохо, чувствует себя крайне гадко и жалко. Глупо и потерянно, как будто прямо в середине игры поменяли правила и условия, а времени осмыслить или хотя бы передохнуть от давления у Жана нет. Нелепо.       Целый день, целый вечер, за Жаном ходят хвостиком, моментами даже вежливо указывая на его проколы. Это обычно что-то несерьезное, пропустил ступеньку, нажал не на ту кнопку лифта. Будто бы издеваясь.       Йегеру нужны доказательства, а пока ему и прицепиться не к чему. Да волнение, да напряжение, но в основном Жан ведет себя нормально. А какой человек не переживал бы, если бы к ним заявились люди из правительства со словами «у нас есть подозрения»?       Он наблюдает за ним, и видит, что нервишки у него медленно начинают сдавать. Те же ступеньки это подтверждают, дрожь, тот ступор в палате Маре…

***

      Эрен не видел Жана весь день, однако слова Ханджи, ее обеспокоенное лицо заставляли немного напрягаться.       Он был занят в основном своей самой маленькой пациенткой. Девочка из заграницы не боялась его. Она вела себя более уверенно сегодня, нежели в другие дни, когда Йегер приходил к ней дать лекарство.       Возможно, её успокоил визит её отца. Эрен не понимал слова «отец», и он не очень понимал, как это работает. Как работает эта «связь», отношения отца и дочери, но это упрощало его работу. Видимо, они влияют друг на друга. Это как они с Жаном, или что это? Наверное нет, однако… Черт бы побрал это детское любопытство, Эрен хочет знать. Что такое семья. Это как научный термин? Тоже нет. Семейства в биологии имеют похожее значение, но в плане психологии, Эрен ничего не понимает. Жан читает книги о человеческих ценностях, познавая психологию, но даже он не может объяснить Йегеру это словно. Это понятие. Непонятное и серое понятие. Которое Эрену не разобрать. Это злит.       Девочка молчала, пока Эрен аккуратно смазывал её кожу спиртом, чтобы в дальнейшем вколоть шприц с подавляющим работу креотоцина лекарством. Пациентка, как и обычно, смущенно молчала, но в этот раз он заметил, что она виляла ногами. Это показывало, что она не скована страхом или чем-то подобным, как в первый раз, а молчала она, потому что ей нечего было сказать Эрену, да и говорит она наверняка на другом языке.       По окончанию процедуры, руки Эрена касаются пальцы девочки. Йегер изгибает бровь, поднимая на неё вымученный усталостью взгляд. Она же, мило ему улыбнулась, пока её щёки трогал розоватый румянец.       Это… это было так странно. Эрен не видел       такой свободы. Улыбнуться незнакомому человеку, вот так. это казалось невозможным. Тем более для ребёнка.       Она смотрела на него большими голубыми глазами, сияя ими, растягивая губы в улыбке. Это смутило Йегера, и даже немного напугало. Такой светлый образ, горящие глаза, горящие чем-то. . чем-то вроде благодарности.       Люди за морем. они такие? Они могут радоваться и улыбаться, благодарить эльдийцев, радуясь совершенно свободно? Они хотят жить не ради свободы, а ради чего-то большего? Хотят и стремятся к этому. Это стало настоящим потрясением, ведь будучи подростком, Эрен уже познавал серость, темноту этого мира, учился прятать эмоции внутри, а тут всё так просто. Аж завидно.       Он точно не понял, что именно ему хотела показать этим девочка. Между ними бетонной стеной стоял языковой барьер, однако её взгляд определенно заставил задуматься. Задуматься над тем: что там, за морем, они смогут почувствовать себя свободными там? Её выражение лица вселяло такие странные ощущения, будто одаряя светом в темном чулане. Видел бы это и Жан… что кто-то так просто улыбается. Хотя. Может он и видел. Кто знает. Он не всегда говорит об этом, ведь Эрену не интересно слушать о девушках, которые делят его кислород.        Эрен выпускает накопившийся в груди воздух с негромким смешком, словно не в силах держаться, и кладет ей руку на голову, похлопав по ней, от чего та на мгновение зажмурилась, а после кивнула ему, негромко хихикнув. Эрен почувствовал своим долгом улыбнуться ей в ответ. Сомнений не осталось, там за морем они станут свободными. Они такие же, они не чудовища, и люди это поймут. Маленькая девочка понимает и все остальные поймут.       Эрен выходит из палаты, как-то забвенно смотря в пустоту, но тут же всё его состояние рушится, от столкновения со взглядом серых глаз.       — Вы что-то хотели от меня Зик Йегер. — слегка вздернув бровью спрашивает без особого интереса, и даже с некоторым огорчением Эрен, поворачивая в сторону кабинета.       — Да. Ты же не против поговорить?       — У меня нет полномочий отказывать военным. — с истощением и нескрытой брезгливостью, и даже каким-то обманчивым уважением произносит Йегер, чем вызывает у светловолосого довольное хмыканье. — У меня дежурство. Всю ночь я в вашем распоряжении, если потребуется.       — В таком жутком месте можно провести ночь? — искренне уливляясь спрашивает Зик, озираясь на коридор. За окнами уже темно, а Кирштейн уже должен быть дома, и Эрена немного напрягало, что такой человек собирается контактировать с ним, однако спросить или уж тем более отказаться в его положении, просто невозможно.       — Да. — подходя к пустующему столу регистрации, за которым обычно сидит Армин, произносит Эрен. — А что именно вы хотели?       — Какой же ты мнительный тип, Эрен. — тяжело вздыхает он, но очень наигранно и неестественно, что вызывает отвращение у младшего. — Знаю, ты считаешь меня своим врагом, потому что наши цели расходятся, но я не враг и не злодей, и никакого удовольствия я не испытываю от того, что делаю. — произносит он, замечая, как шатен копается в бумажках на регистратуре, что выглядит до нельзя забавно. Он усмехается, находя выражение лица Йегера таким забавным своей серьёзностью и строгостью. Его слегка опущенные темные брови, которые моментами подрагивали. — Я не хочу зла, но понимаешь, если свободы добьешься ты, то какие-то люди её лишатся. Сам подумай.       — Ты собираешься оправдывать тех животных?       — Нет. Я не про тех, кому подвластны законы, а про других. Зачем ты рвешься в большой мир? Там гораздо сложнее. Люди там другие. Да, они думают, что свободны, но они точно также скованы законами, личными проблемами, и поверь, как бы ужасно это не прозвучало, но жестокая система правления и законы, они избавляют людей от страшнейших мук в Мире. Вы не являетесь личностями, благодаря правительству, вы не можете говорить о своем мнении, у вас подавлена воля. Вы все ещё люди, и приносите пользу другим людям. Мы достигаем экономических высот очень быстро, даже для мирового сообщества. Понимаешь? — прикрыв глаза, тон голоса Зика медленно холодеет.       — У людей нет личных проблем, по крайней мере они не задумываются об этом. Отсутствие личной жизни, делает людей равнодушными к себе и своим проблемам. Это муравейник. Работа-дом, и так по кругу, они живут исключительно ради того, чтобы работать. Все силы они тратят на это, а потом идут по домам покрывая примитивные потребности выживания. Это так удобно… Нам не хватает сна и еды, вам удается держать нас в узде. Они подавляли волю с самого детства, заставляя заниматься бесполезными вещами, и из-за этого воспитали покорнейшее поколение, которое по априори не может стремиться к лучшему, не может требовать больше. — в омуте всего этого ужаса, который сопровождался воспоминаниями о том, как Эрена заставляли красить траву, а потом отмывать её от краски, рассказывает Эрен. Бессмысленное занятие, но оно делало его безвольным, приучало к покорности.       — И все же, почему-то правительство начало расстреливать людей. Появилась лазейка, и мы пытаемся её искоренить.       — Для чего этот цирк? — резко и как-то нетерпеливо произносит он, скашивая глаза на старшего.       — Мы росли в немного разное время, Эрен… Меня усыновили те люди из правительства. Они также не представляют, что такое свобода. В каком-то плане они более несчастны. Да, у них есть власть, какая-то жизнь, но лишь в границах этого острова, понимаешь, какие они там жалкие, а здесь у них нет никакой перспективы, и они держаться за единственное что у них есть — рабы системы, люди. Люди, их инструменты, не знают, к чему стремиться и поэтому никто и не думает о таком. Люди не любят, не любят — не чувствуют. Однако… вы с Жаном иной случай, я правильно понимаю? — он кладет руку на бумаги, в которые вчитывался Эрен. Он опускает его документы, заставляя обратить на себя внимание, и встречается с таким же горящим взглядом.       Чёрный зрачок кажется какой-то пропастью. Дырой, которая не просто пустует, а которая засасывает в себя. Настолько сильный взгляд, как у старшего. Зик ненароком приподнимает уголки губ и раскрывает в восхищении глаза, ведь он не сталкивался с другими такими же хищниками.       — Эрен, я хочу предложить тебе присоединиться к верхушке. Я один ничего не смогу поправить в правилах, но вместе… мы вполне можем. Кирштейн тоже может быть с тобой. Остаток жизни вы проживете спасая людей на острове. К тому же… уровень токсичности в мире падает, вскоре эльдийцы и вовсе вымрут, а этот век, ты можешь изменить их жизнь и сделать из этого острова настоящий рай, на котором те будут проживать свои жизни. — завораживающе шепчет Зик.       Этот шепот давит на Эрена. Знает же на что давить, ублюдок. Он плюёт на свою задачу, и предлагает такие привилегии.       — Там же всех людей никто не примет, а здесь у них есть дома. Зачем рваться в большой мир, если там нет места нам?       Зик скачет с «они» на «мы», и тем самым непонятно, хочет он казаться таким же эльдийцем, ставить себя на одну позицию что и Эрен, или же напротив, произнося «они», мужчина показывает, что он и Йегер особенные, по сравнению с эльдийцами. Эта путаница, хоть и самая дурацкая, но она заставляет стиснуть зубы. Перебрасывание из крайности в крайность, эмоциональные качельки.       — Ну, что скажешь? — оперевшись о стол, спрашивает старший, на что Йегер лишь напряженно вздёргивая бровями, сверлит его взглядом, прикусив внутри щёку.       Эрен прекрасно понимает, чего добивается Зик, однако он тоже человек. Шатен хочет спокойной жизни, жизни без лжи, страха за эту самую жизнь, чего-то свободного, и тут ему предоставляют возможность получить эту свободу и улучшить качество жизни, вместе с Жаном.       Время не резиновое, и пока в голове как назло медленно проползают эти мысли, которые Йегер пытается тщетно удержать, чтобы не поддаться соблазну, и в то же время анализировать услышанное. Зик щемяще наклоняется врепед, гадко, словно смеясь, протягивая это противное «ну?», от которого все рушится, и Эрен теряется в табуне собственных мыслей.       Накаляющееся напряжение, внезапно его прерывают внезапно упавшие на стол бумаги с отчетом. Эрен тут же переводит взгляд на источник звука, и видит там светло карие глаза, которые заставляют жадно вдохнуть, словно ему только что дали право на дыхание. Будто бы его только вытащили из душной камеры на небоскреб, где он может наполнить лёгкие воздухом.       — Отчет о вызовах. — хрипло произносит Жан, после негромко кашляя, прогоняя скопившуюся в горле слюну. — Аккерман перевёл пациентку тебе, поэтому завтра за её осмотр тоже отвечаешь ты, Йегер. — произносит Кирштейн, на что Эрен кивает. Жан переводит взгляд на Зика.       — У вас есть доступ к машинам? — внезапно спрашивает Зик.       — Конечно. У нас в распоряжении 4 машины скорой помощи. Одна из них на ночном патруле, для возможных вызовов. — объясняет Кирштейн. Он чувствует странную напряженную энергетику между Йегерами. Благо, у него выработался иммунитет к тому, чтоб перенимать чужие эмоции. Он как зеркало, просто отражает чужие переживания, и только если он захочет, что примет их на себя, а такое бывает исключительно с близким ему человеком.       — Как здорово. Жан, мог бы подвести меня до одного места? — спрашивает Зик, пронзая взглядом русоволосого. Это бессмысленная просьба, и спрашивает Зик исключительно для того, чтобы создать иллюзию, что они равны. Как представитель здешней элиты, он просто мог сказать, что хочет куда-то прокатиться, а ему и сказать в ответ ничего не могут, остается лишь смиренно соглашаться.       Жан естественно кивает. Зик находится в больнице уже неделю, и за неделю Эрен ничуть не изменился, словно он и не знает о состоянии Кирштейна, который еле держится, хотя они друг другу невероятно важны.       Значит, Кирштейн скрывает напор и давление, чтобы не грузить Эрена? Благородно и глупо, дурак. Ты же ломаешь сам себя.       Эрен смотрит на Жана, и закусывает губу изнутри, провожая их жестоким бесчувственным взглядом. Он боялся за Жана, ведь мало ли что может быть на уме у Зика.       В голову лезут идиотские параноидальные мысли, и Эрен буквально чувствует, что прикован цепями к больнице.       — Куда они? — внезапно сзади, слышится голос. Знакомый, мертвецки холодный голос Леви Аккермана, заставший Йегера в расплох, и он округлил глаза, хлопая ими.       — Капитан, нам нужно за ними. — жадно, полушепотом произносит Эрен, прожигая взглядом дверь.       — Как ты себе это представляешь? Эрен, мы не поедем туда. — строго отрезает брюнет, на что шатен лишь кривит бровь.       — Капитан. Вы потеряли всё, однажды. — отстраненно, дрожащим голосом произносит Йегер. Его сейчас вырвет от собственных мыслей, которые опережали язык. Эрен ненамеренно принимает психологическое давление к Аккерману.       — Прекращай. — чеканит Аккерман, хватая Эрена за волосы. Он словно щенка за шкирку взял. — Не смей говорить об этом. — оттягивая коричневые локоны шепчет Аккерман       — Мальчик, который посодействовал смерти командора Смита. — стиснув зубы. Не успокаивается Эрен, и продолжает, терпя и сглатывая боль. — Мальчик, который лишил вас полицейского участка, мальчик, из-за которого вы теперь не капитан, а лечащий врач. Зик Йегер, тот, кто забрал у вас всё. Неужели, вы собираетесь дать ему сделать это снова? — после, Эрен жмурится, когда чувствует, как волосы сжимают сильнее, и вскоре приковывают прямо в столу головой.       Он негромко шипит, а Леви только после этого отпускает его. Аккерман носит это звание «капитан». Бессмысленное здесь, в больнице, но памятное, звание, которое он получил когда-то давно в участке, от значимого ему человека.        Там была вся его жизнь, но в один день всё рухнуло. Рухнуло из-за несерьёзного недочёта, в ходе которого все сотрудники полиции были убиты. Аккерман не попал под огонь, из-за того, что в тот день, он перевёлся в больницу, ведь там нужно было больше людей добровольцев, кто же мог подумать, что эта больница и переход в неё спасет Аккермана.       — Пожалуйста, капитан. Вы же знаете какого это. — кидает на него диковатый взгляд Эрен Он выглядел холодным, словно потерял всякую человечность. Аккерману больно слышать об этом, Эрен знает об этом и давит на человека, которого глубоко уважает. Он не хочет терять Жана. Нет, не просто не может, он не переживет потерю единственного в мире человека, что заменил ему все, заставил почувствовать себя живым.       — Гаденыш… — округляет глаза мужчина, сжимая его волосы, смотря на него с такой ярой злостью, что, казалось, он мог прожечь парня насквозь. Он, прижимая того ближе к столу, в один момент его отпускает, быстро отстраняясь.       Он отходит к проходу и выжидающе, с презрением и раздражением смотрит на Йегера, который поднимается со стола, проводя ладонью по своей макушке, где ему зажимали волосы.       — Пошли. — быстро и нехотя произносит он, недовольно косясь на Эрена, который хлопает глазами, будто бы не веря своим ушам. — Не заставляй меня повторять, утырок. — безэмоционально, но с наровито раздраженным взглядом произносит мужчина, однако Йегер прям загорается, вскакивая с места, подбегая к низкорослому коллеге, который за это время уже успел дойти до дверей в гараж.

***

      В салоне машины скорой помощи, на передних рядах очень тесно. Тут темно, и внутрь падает лишь свет от оранжевых фонарей с улицы. Они ехали следуя моячку в машине. Все машины отслеживаются специальным устройством, к которому доступ есть у Леви и Ханджи Зое. С помощью маячка они видят, куда направляются Зик и Жан, и, что странно, они едут к обочине острова. Эрен хмурит брови смотря на экран мигающего устройства. Чуя что-то неладное, он закусывает губу, замечая, что машина остановилась, и остановилась прямо на краю, возле моря.        Противный бензин и эта пахучая ёлочка, которая с горем пополам перебивала запах, прям задавали какой-то странный тон. Воздух наполнен желчью, что аж лёгкие пробивает. А ребра щекотит от странного ощущения напряжения. Запах просачивается прям в рот, что заставляет подавлять рвотные рефлексы.       Эрен сосредоточенно смотрит в одну точку, мигающую на дисплее.       — Ой, Эрен. — привлекает его внимание мужчина, на что шатен поворачивает голову в сторону старшего коллеги. — Иди. — он протягивает ему небольшую пушку, с внедрёнными внутрь пулями, которые содержали антибиотик, парализирующий тело.

***

      — Сюда. — показывает Зик. Они уже на обочине города, где было много заасфальтированной местности. Парень напряженно вздернул бровью, но все же кивнул Зику.       — Зачем нам сюда?       — Знаешь. Думаю мы должны поговорить без лишних глаз и ушей. — как-то вовлеченно произносит он, смотря на море, которое как-то неспокойно буйствовало. Может гроза будет?       — Поговорить? О чём же? — спрашивает Жан, изгибая бровь, сверля взглядом Зика, который как-то бездушно кивает в его сторону, как бы приглашая выйти.       — Пошли. Проще показать, чем рассказывать. — бездушно произносит он, надевая специальную маску- противогаз, на что получает свою дозу недопонимания и сомнительных взглядов со стороны Жана, который, изгибая бровь, все-таки выходит из машины, и резко чувствует, как в ноздри вбивается ядрёный, будто бы колющий, запах. Запах пробирает аж до нёба, от чего становится больно, и Жан кривится.       — Что это?! — спрашивает Кирштейн, чувствуя как перчит в носу, словно он в рот взял горсть чеснока, и начал пережёвывать. Отвратительно и больно физически, аж глаза слезятся.       Жан прикрывает рот ладонью, кашляя и жмурясь.       — Жан, это свежий воздух. — холодно и отчужденно произносит Зик. Смотря на волнующееся море, слушая как кашляет и давится собственной слюной Кирштейн.       — Что ты черт подери такое несёшь? Свежий воздух, от которого слезятся глаза? Ты думаешь я поверю в эту чушь?! — сквозь кашель произносит Жан, однако спустя время он начинает кашлять короткими периодами, закрывая нос рукой.       — Я не хочу тебя обманывать, Жан. Мы — токсичное поколение. Этот остров пропитан токсинами и токсичным воздухом. Свежий воздух, не заполненный железом и токсинами, вредит нам. Чувствуешь, как горят легкие? — хмыкает он, от чего Жан скалится. Он оглядывается и замечает, что тут на обочине и впрямь нет ничего. Вообще ничего. Ни башен, ни домов, ни фабрик, ничего. Просто обочина. Он озирается и смотрит назад, замечая как город, не практично, переполнен огромными башнями и фабриками, хотя лучше было бы сделать это на обочине в целях создания больший простор. Воздух бы уходил, из-за ветра. .       — Это… не правда. — уже более сломленно произносит он, округляя глаза.       — Жан, ты не можешь дышать этим воздухом. Чувствуешь, твое тело слабеет. Глаза слезятся. Ты умрешь через час, и ты хочешь рваться в большой мир наполненный этим воздухом? — сдержанно, но до одури довольно произносит Йегер, подходя и сквозь толстое стекло маски, смотрит на Жана, которого легчайшим движением руки валит на бетон.       Он такой слабый… такой жалкий, задыхается… словно крыса, давящаяся ядом.       — Волны идут в эту сторону. Вихри ветра разгоняют воздух. И отгоняют токсичный воздух. Что иронично, с другой стороны та же история. Со стороны севера, востока или запада. Отовсюду ветер дует сюда, в эту адскую точку. На обочинах воздух свеж, а воздух в городе токсичен до безобразия. — улыбается Зик. Смотря на него стеклянными, пустыми глазами ведь удовольствия от причинения боли другому человек. Он не получал.       — Но мы родились в мире, где нормальный воздух. — он снова кашляет, чувтсвуя как из горла все никак не уходит этот сгусток слюны       — Организм подстраивается под окружающую среду. Да, рожден ты в мире нормальном, но 19 лет ты жил в мире токсичного воздуха. Токсины подстраивают под себя. Человек подсаживается на этот воздух, как на наркотик. Как ты думаешь, почему люди живут до сорока лет? — спрашивает блондин, от чего Жан чувствует, как его уголки губ подрагивают от бешенства.       — То есть… вы просто подсадили детей на эту хуйню и сейчас никто не может… жить нормально? — в шоке делает вывод Жан, а затем хмурится, поднимаясь на локтях, демонстрируя свою упертость и факт того, что слова Зика его не сломили. — Чушь собачья! Если мы токсичные приспосабливаемся потому что предрасположены к этому, то как другие люди, не с острова ходят по этой земле нормально, и не задыхаются как мы, при столкновении со свежим воздухом?       — «Антитоксин». — хмыкает Зик.       — Н… не может быть. Стой, есть же выход! Если есть средство, которое аналогично подойдёт элдийцам! Определенно есть! — не сдаётся Жан. Ведь это вполне логично. Каждому противоядию поставлен яд, и раз уж они токсичны, то могут принимать определённые вещества, чтобы существовать в мире. — В конце концов, можно пройти лечение. Можно же и приспособиться.       — Ты такой же упертый как и Эрен. — тяжело и раздосадованно вздыхает Зик, направляя на Жана пистолет. — Я думал, переубедив тебя, ты повлияешь на Эрена, но к сожалению… — негромко вздыхает он, давая Жану возможность закончить последнюю фразу самому.       — Ты убьёшь меня? — усмехается Жан, вздергивая нос.       — Твои мучения подействуют на твоего «любовника», и Эрен сломается. Затем, когда мировое сообщество поймет, что ошибались и уедут, оставив нас. Я доложу на Эрена за гомосексуальную связь и его убьют. Как «паразита» осквернившего наше общество.       — Дурак. — самодовольно ухмыляется Жан. Расслаблено, словно это он стоит с пушкой, произносит он.       — Что, прости?       — Ду-рак. — растягивает Жан, довольно, а затем негромко хмыкает, все также тяжело дыша от боли в лёгких. Он валяется в чужих ногах, задыхаясь под дулом пистолета, но выглядит довольным. Выглядит благородным. Победителем. Смотрит из-под лобья, дразня своей ухмылочкой, хитрой и лукавой. — Как бы хуево не было Эрену, как бы он не мучался, он доведет дело до конца. Он никогда не сломается, ни под каким прессингом, дурак. — щурится Жан, насмешливо.       — Ты вроде с ним живешь, а понимаешь его хуже меня.       — Как раз таки наоборот. Каким бы он не казался, как бы не выглядела наша связь. Наша зависимость друг от друга, он сильнее её. Он просто не успокоится. Пока не достигнет желаемой свободы, и только потом. Только потом, он падет, и то нет абсолютно никакой гарантии на то, что он оставит силы бороться — хмурясь произносит Жан. Твёрдо и уверенно, усмехаясь одним взглядом золотистых глаз, от чего злит Зика, и побуждает его нажать на курок. После чего слышит негромкий визг пушки свист пули. На что Жан лишь прикрывает глаза, оказываясь во тьме       — Кирштейн! — слышится откуда-то со стороны машины.