Сахарный человек

Жизнь — это всего лишь череда одинаковых дней, недель, месяцев. Отличие у всех лишь одно — заполнение этих самых дней и недель. Кто-то каждый свой день вкалывает на работе как проклятый, рыдая в подушку ночами. Кто-то предпочитает спать до обеда, мечтать о высоком и закусывать эти самые мечты черствым тостом и испорченным куском колбасы. Есть и те, кто всегда борется, — с судьбой, с обществом, с самим собой. Таких людей Юнги всегда считал великими, таких презирали и обожали, такие люди рано умирали. — Поэтому я и не стал великим, — шепчет Мин, закрывая своими пыльными, почти черными из-за грязного под ногами асфальта, ладонями глаза. Мысли как всегда нещадно переменчивые и мерзкие. Именно они пригвоздили его сейчас к земле, именно они не дают ему спокойно вздохнуть полной грудью и закричать во весь голос. Именно они разрушили его как личность. Хотя, конечно, многие ему говорят, что это все его пустые выдумки и оттенки собственноручно созданной болезни. Какой еще, к черту, болезни? Он здоров, он полностью здоров. Просто слегка устал. Когда-то известный на всю округу веселый и сумасшедший в своих ярких идеях парень, что не знал слова «сдаться», устал. Дженни говорит ему: «Перетерпи. Время заглушает боль». Юнги ей охотно верит, ярко, но фальшиво улыбается, игнорируя ноющую боль внутри себя. Казалось, что все действительно рано или поздно пройдет. Не прошло. Спустя два года его мизерной жизни — не прошло. — Мы становимся по-настоящему великими лишь тогда, когда находим того самого человека, что нас такими сделает. А потом, когда человек исчезает из нашей жизни — умираем, — шепчет как-то Юнги притихшей брюнетке. Та усмехается, заканчивая фирменную фразу за него: «Потому что великие люди долго не живут». Мин впервые за долгое время всматривается — в глазах напротив — лишь адская, жгучая боль, отравляющая все внутри. Дженни тоже надеется, что перетерпит. Они — потерянные дети, мертвые внутри и такие же снаружи. Они — раненые обществом и своими ошибками, за которые сейчас активно расплачиваются, залезая в ужасные долги с самым жестоким банком под названием «жизнь». Дорогой, украденный в каком-то супермаркете, виски неожиданно растекается по серому асфальту, руша последнюю надежду Юнги на сон. Джен громко ойкает, забывая извиниться за то, что только что задела локтем бутылку, вынуждая янтарную жидкость покинуть свое законное жилье. Но Мин не злится. Он давно перестал это делать — бессмысленная трата жизненных ресурсов и нервных клеток. — Слушай, Юнги, — Дженни дергает Мина за рукав его изодранной в клочья куртки, привлекая к себе внимание. — Я видела старого друга сегодня. Он недавно открыл кафешку, и ему как раз нужен персонал. Может, попробуем? Первое время можно будет пожить в подсобке. — Нет, — отрезал Юнги, прикрывая глаза. Из-за жуткой усталости те уже давно были красными, но ужаснее этого выглядят только его синяки, хаотично раскиданные по всему телу. — Послушай, нас выкинули из квартиры, с работы тоже. Ты хочешь, чтобы мы жили на улице? Нам нужно работать, причем обоим! Я в ряд бездомных себя записывать не собираюсь, — слово «обоим» вообще не радует Юнги. Он, в принципе, спокойно мог бы остаться здесь, в захламленном не пойми чем переулке, и не знать горя, ведь какой вообще смысл такому, как он, стремиться к большему? Все, что у него было, — он просрал. Так зачем пытаться что-либо вернуть? Судьба все равно наставит ему рога, напоминая о том, что в жизни не может быть все просто, и чем выше ты взлетаешь, тем больше вероятность при падении разбиться вдребезги. Он уже раз испытал это на себе, второй — явно не его вариант. Да и вообще, он все еще жив лишь потому, что Дженни запретила ему умирать до тех пор, пока они не станут жить раздельно, чтобы у нее не было никаких проблем с полицией. Так почему бы ей сейчас просто не уйти, оставив его одного? Этого Юнги не понимает. Смерть в грязном переулке не самая романтичная, конечно, но точно самая классическая для такого, как он. — Я понимаю, что ты у нас местный живой труп, но, ради всего святого, просто давай сделаем это. В последний раз поверим в то, что мы люди, что наша жизнь может стать хоть чуточку лучше, — Ким шепчет эту фразу почти устало — только почти. Юнги точно знает, что эта выдра (так он ее ласково называл про себя) не устала, несмотря на все дерьмо, что с ними творится. Морально — возможно, но явно не физически. Она полна сил и прямо сейчас готова сворачивать горы ради своего же блага. Ведь у нее в груди таиться то, что ему ощутить не дано — надежда. Юнги не помнит, как они познакомились, но зато он четко помнит тот самый день, когда они стали лучшими друзьями. Тот день был роковым для обоих. Вот так вот неожиданно в его жизни появилась Ким Дженни — жгучая брюнетка с красными губами и невероятно милой улыбкой, которую она всегда дарила лишь ему одному. Мин хмыкает, он так давно не видел поднимающихся уголков губ Дженни. Уже и забыл о том, как когда-то, в глубоком детстве, был влюблен в эту невероятную улыбку, которая сражала наповал не только его, но и добрую половину их детского дома. Сейчас от прежней Джен не осталось и следа, как, собственно, и от Юнги. На месте этих некогда счастливых молодых людей сидели глубоко несчастные полутрупы, что уже смирились со своей судьбой и больше не пытаются ей противиться, принимая все ее удары как должное. — Ладно, — бурчит парень, опуская взгляд на собственную одежду. Та была явно под стать ему — разодранной и грязной. Дженни хмыкает и ерошит волосы Юнги, что сейчас, из-за жуткой влажности на улице, были похожи на лапшу. Она молчит, но парень уверен, что где-то глубоко внутри девушка орет во весь голос что-то по типу «Да, я сделала это!». Чуть позже Джен достает телефон из кармана куртки, тихо цокает из-за того, что осталось всего четыре процента зарядки, и сразу же набирает того самого таинственного знакомого. Судя по голосу, доносящемуся из динамика, его будущий босс оказался жутко громким и веселым типом. Бесит. — Тот самый жизнерадостный парень, лучший друг главной героини-тупицы, из всех сопливых дорам о любви школьников? — тихо шепчет Юн, обращаясь к Ким, что секундой ранее сбросила вызов и уже хотела было потянуться к чемоданам с вещами, но Юнги ее отвлек своим глупым вопросом. Брюнетка демонстративно закатывает глаза и громко выдыхает. — Только посмей хоть как-то оскорбить Чонгука, и я тебе разорву глотку. Это самый добрый парень, которого я когда-либо встречала. Тебе явно далеко до него. Ясно? — девушка, наконец, хватается за чемодан, поднимаясь с грязного асфальта. Дженни толкает ботинком тело друга и кидает на того испепеляющий взгляд, когда Мин в ответ на это показывает ей фак. — А главная героиня будет? Мне же надо в кого-то влюбиться, — со смешком произносит Юнги, медленно и с шипением поднимаясь с асфальта. Все же его раны давали о себе знать. — А с чего это ты у нас в главные герои записался? А, может, главную героиню влюблять в себя должна я, — совершенно скучающе произносит девушка, отбирая у друга его сумку. Мин даже не пытается противиться, ведь боль в теле с каждой секундой становиться все сильнее, даже одежда на нем кажется слишком неподъемным грузом. Юнги ничего не отвечает Джен на ее выпад, что говорит об одном — ему действительно плохо. Из переулка они выходят очень медленным и не самым уверенным шагом. Оба морщатся: Мин — от боли, Дженни — от тяжести их вещей. — Зато мы живы? — как-то вопросительно произносит девушка, наблюдая за тем, как Юнги сплевывает кровь на мокрый асфальт. — Зато мы живы, — вторит ей Мин, но уже утвердительно.

***

Юнги давно забыл, что такое забота. Последние пару лет он даже о себе забывал переживать, что уж говорить об остальных. В свою очередь, о нем заботиться было некому, поэтому так и получалось, что периодически Мин мог не есть по три дня, спать на полу, задыхаясь от холода, не ходить в душ по неделе и не выходить из дома месяцами, выполняя всю рабочую волокиту дистанционно. Учитывая то, что работа его отдела не была особо важной, некоторым сотрудникам разрешалось работать на дому. Этим Юнги воспользовался моментально. Продержался Мин на должности ни много ни мало — год. А потом Юнги чисто случайно выпрыгнул из окна. Это был всего третий этаж, да и упал он на траву, поэтому обошлось множественными переломами и орами Дженни все следующие два месяца, пока он лежал в больнице. С работы его турнули еще на второй неделе реабилитации, поэтому заработка он лишился, а каких-либо сбережений у него, конечно же, не было, а значит за препараты и палату пришлось платить девушке, ведь страховка, что покрывала бы весь этот полудохлый движ, отсутствовала. Учитывая то, что работала Дженни самым обычным баристой в кафешке, денег не осталось уже спустя месяц, — пришлось выписываться. И, хотя врачи долго и муторно убеждали, что уходить с таким количеством поломанных костей — равно смерти, Юнги ушел. Сейчас бы несостоявшегося самоубийцу просить остаться в больнице, чтобы он быстрее вылечился. Ага, да. — Господи, Дженни, а если бы он умер?! — Юнги вылезает из воспоминаний медленно и тягуче, молча наблюдая за появляющимися в поле зрения тремя силуэтами. Блондинистый паренек, что грызет леденец (кажется, он едва старше восемнадцати), громкий и активный брюнет чуть старше — именно он сейчас обрабатывает раны Мина, и, конечно же, Дженни, на которую усердно орет тот самый противный «лучший друг главной героини-тупицы». — Да не умер бы он, Чонгук, — цедит она и кидает на Мина злой взгляд, который значит «ну че ты молчишь, сволочь». Юнги просто лень что-либо говорить или хоть как-то защищать подругу, поэтому он лишь пожимает плечами, фыркая из-за бубнежа незнакомца по имени Чонгук. Тот выглядел до противного позитивным и радостным. Он слишком быстро лепетал, не давая возможности вставить кому-либо хоть слово, слишком громко смеялся с собственных шуток, что бесило не только его — он точно видел, как блондинчик каждый раз закатывал глаза на выпады старшего, — в его тонких пальцах то исчезали, то вновь появлялись пластыри с бинтами, что он усердно лепил на тело Мина. В общем, он был слишком живым для Юнги. После выписки их жизнь была спокойной еще недели две. Юнги валялся дома, периодически убеждал сам себя в том, что уже завтра попробует найти работу — пора бы начать уже выбираться из собственного дерьма. Но все убеждения оставались лишь ими, поэтому Мин все это время валялся дохлой рыбой дома сутками напролет, смотря в потолок и в миллион раз пересчитывая звездочки на нем, что когда-то налепила Ким. Он так и не понял, зачем она это сделала, но считать их оказалось занятным делом. Питались они с Дженни исключительно раменом, ибо на большее не хватало денег. У них все еще капал долг за аренду квартиры, поэтому экономить приходилось на всем, даже на проезде и на стирке вещей. И, наверное, так бы они и продолжали жить, если бы не одно огромное НО, что настигло их слишком неожиданно. В субботу вечером в квартиру залетела Дженни, вся в слезах и в крови, что-то щебеча о том, что ее босс оказался ужасным человеком, что он ее домогался прямо около дома. — Ну... я-я его огрела камнем, — сквозь слезы проговаривает она. Юнги кланяется всем существующим богам, что такой он ее видел лишь однажды за все время их общения, и было это на кладбище в их первую встречу после выпуска из детского дома. Юн трясет Джен за плечи, привлекая к себе внимание. Он долго и муторно расспрашивает девушку, успел ли тот подонок что-то ей сделать, но на все вопросы получает лишь отрицательное мотание головой. В тот вечер Юнги долго не мог уложить подругу спать, ведь с каждой минутой ее истерика лишь набирала обороты. На следующий же день Дженни была уволена. Ким больше не плакала, даже не злилась. Лишь в миллионный раз перечитывала сообщение, где было сказано о том, что ей надо будет подписать заявление об уходе, что уже было составлено «уважаемым» боссом. — Спать тут будете… — следующая локация, что открывается взору Юнги — маленькая раздевалка для персонала. Белые стены, измазанные в каких-то темных пятнах, серая плитка, которую явно старались отмыть, но, видимо, ничего не получилось, пару шкафчиков и куча непонятных ярких картин, развешанных по комнате в рандомном порядке. В общем, единственное, что Мин тут оценил — два маленьких диванчика, что стояли в углу комнаты. Просто на полу не шибко хотелось тесниться, да и Дженни не помешало бы, наконец, нормально выспаться. После того случая Юнги переживал за подругу, ведь ее моральное состояние уж слишком резко упало с позиции «плохо» до «настолько плохо, что пиздец». Конечно, как и всегда она не подавала никакого вида, но в глазах отчетливо читались боль, страх и еще много чего, что Мину было различить не дано. А это значило лишь одно — малейший срыв, и уже Мин будет бегать по больницам и носить девушке апельсины. Парень проходит чуть дальше, натыкаясь взглядом на душевую кабинку, и глубоко внутри себя радуется ее наличию, ведь неплохо было бы после смен смывать с себя всю грязь, накопившуюся за день. Жаль, конечно, что не выйдет смыть воспоминания и накопившуюся за годы боль. Такому душу Юнги бы обрадовался в тысячу, если не в миллион, раз больше. — Надеюсь, на этих диванчиках не слишком часто занимались сексом, — бубнит Юнги, но блондичик, которого тот раздражающий тип отправил с ними, дабы тот все им показал, неожиданно с легким смешком выпаливает что-то наподобие «теперь будем реже». Мин никогда брезгливым не был, но лишь одна мысль о том, что кто-то из персонала тут ставил кого-то раком… в общем, Юнги делает пару шагов назад и прикрывает глаза рукой, чтобы хоть как-то выкинуть из головы всплывшие образы. — Общий сбор завтра в восемь утра, поэтому не опаздывайте, а то Чонгук-хен будет долго есть ваши мозги чайной ложечкой. Проверено на Тэхене, — кто такой Тэхен и почему блондин о нем вообще решил упомянуть, Юнги не понимал и понимать не хотел, но на слова будущего коллеги все же решает кивнуть, дабы тот понимал, что его услышали. Мин вообще последние два года чаще всего лишь кивал, вместо того чтобы давать вразумительные ответы. Почему-то говорить ему всегда хотелось меньше всего. Единственная, с кем он может вести диалог — Дженни, и то в последнее время она слишком закрылась в себе, поэтому желание разговаривать по душам с Юнги у нее отпало само по себе. — Меня, кстати, Асахи зовут! — уже на выходе кричит парнишка и исчезает из поля зрения. Темнота — друг молодежи. Мин услышал эту фразу еще в детском доме, когда он со своей компанией сбегали из спален и вываливались в лес прямо через открытое окно в столовой. Их всегда было лишь пару человек, иногда еще прибивался какой-то малец, что неведомым образом вечно оказывался в столовой именно ночью, именно тогда, когда компания старших вваливалась в дверной проем, радуясь тому, что воспитательницы не закрывали столовую. Юнги уже и не вспомнит, как тот даже выглядел, но его вечно хмурый взгляд все еще всплывает в сознании поздними вечерами. Вообще, времена из детского дома запомнились ему счастливыми. Вопреки всем ожиданиям, Мину там нравилось. Там были его друзья, его счастливая жизнь, его мечты и надежды. Все осталось именно там. Иногда Юнги даже жалел, что не умер еще в детском доме. Тогда он бы не знал, что взрослая жизнь круто отличается от той, что он себе воображал. Никто тебя не заметит, никто не посчитает тебя исключительным талантом, никто не скажет, что ты невероятен и заслуживаешь лучшего, никто тебя не пожалеет. Это жизнь — мерзкая, противная и очень реальная. Ты работаешь до посинения, а получаешь взамен лишь несколько сотен долларов в месяц. Ты мечтаешь об огромном, а получаешь в итоге лишь громкие насмешки и жалкое «удачи». Ты пытаешься идти против всех и против всего, но в ответ тебя бьют с каждым разом все сильнее. Потому что ты — не сын президента, не дочь прокурора и даже не парень с выдающимися талантами, ты — самый обычный мальчик из детского дома, что всегда мог лишь мечтать о том, как станет великим человеком. Он думал, что докажет всем, что одиночество воспитывает в тебе силу воли и дух стремления к лучшему, а не алкогольную зависимость и ежедневное желание вскрыться. Он ошибался. Он чертовски ошибался. Потому что все, что у него сейчас есть — это шрамы на запястьях и огромная любовь к дешевому виски. Сон этой ночью так и не пришел. Юнги просто крутился, пытаясь умоститься поудобнее, жаловался на гребаные диванчики, что все еще вызывали в нем толику отвращения, слушал ровное дыхание Дженни, думал о том, что совсем не хочет здесь работать. Но выбора не было, он все еще должен Ким за то, что она сделала для него. Поэтому он все же поставил будильник для того, чтобы ровно в восемь прийти на собрание.

***

Юнги подходит к кабинету Чонгука на пять минут раньше назначенного времени, но, к его удивлению, почти все уже были в сборе. Даже засыпающая на ходу Дженни успела умоститься в самом дальнем уголке комнаты, подальше от остальных коллег. Мин сразу узнал блондинчика, что вчера проводил их до нового «жилья». Сейчас тот был похож на какого-то хипстера-школьника — широкие бежевые штаны, безразмерная белая футболка, поверх накинута точно такая же рубашка, но черного цвета, и как дополнение к образу — панамка с надписью «I can». Юнги точно не знал, зачем этому ребенку панама, когда на улице почти зима, и все порядочные корейцы уже давно ходят в шапках, но думать об этом хотелось меньше всего. Далее его взгляд упал на достаточно высокую девушку с милой улыбкой, она что-то весело рассказывала «хипстеру», размахивая при этом руками и морща свой красивый носик. Юнги подметил для себя ее выделяющуюся худобу и почти висящие на ней джинсы с низкой талией. Судя по тому, что в ее руках был бейдж — она работала здесь официанткой, блондинчик, кстати, тоже, об этом он сказал еще вчера. Новое лицо, что замерло у входа, сразу же привлекло внимание всех присутствующих. Ребята поочередно здороваются с Юнги, он лишь кивает всем головой, и, ничего не произнося, подходит к Дженни, тыкает указательным пальцем в ее лоб и усаживается на мягкий стул, что стоял рядом с девушкой. Имена свои называть никто из персонала не стал, поэтому Мин мысленно награждает каждого кличкой «школьник», «палка», «старик», «рыжий», «айдол». Все прозвища так или иначе были связаны с внешностью каждого, ведь с запоминанием имен у Мина всегда были огромные проблемы (отсюда и пошло прозвище выдры), так что на первое время каждый из этих ребят станет для него черным пятном, что уже позже будет превращаться в полноценного человека. — Доброе утро всем! Надеюсь, вы уже заметили изменения в коллективе и успели познакомиться, — «лучший друг главной героини-тупицы» влетает в кабинет вихрем, усаживается за свой стол и натягивает на лицо яркую улыбку. Кажется, от нее можно ослепнуть. Юнги морщится — ну незаконно быть таким веселым в восемь утра. — Итак, Ким Дженни и Мин Юнги будут работать у нас уже с сегодняшнего дня. Теперь вы их учителя, поэтому в ваших же интересах научить их всему быстрее и иметь больше свободного времени в будущем. Кстати, за каждую ошибку новичков платите вы. Платите, кстати, новичкам. Чонгук обводит взглядом всех подопечных, ловя их непонимающие взгляды. — В смысле? — выпаливает худая девчонка. — Это что за логика такая? Платим им за их же ошибки? — Да. Это будет их стимулом не лажать и вашим стимулом хорошо их обучать, — Чонгук проговаривает это серьезно, несмотря на то, что легкий огонек все еще играе в его глазах. — Логика как всегда дебильная, — со смешком произносит «айдол». — А если они специально начнут тупить, чтобы побольше денег выбить из нас? — А ты бы, наверное, так и сделал, раз додумался до такой глупости? Кто захочет настраивать весь коллектив против себя из-за тысячи вон? — в диалог слишком уж резко и не совсем корректно врывается блондинистая макушка, что скрещивает руки на груди и окидывает всех каким-то строгим взглядом. — Все здесь понимают, как сложно зарабатывать каждую копейку, поэтому не стоит думать, что кто-то у кого-то специально будет выбивать деньги. Ясно? Чонгук-хен взял их на работу без стажировки не просто так, он в этих двоих уверен на все сто процентов. — Асахи прав, — бросает Гук и хмыкает. — Дженни вызвалась на роль официанта, также она сказала, что Юнги неплохо готовит. А нам как раз нужен человек на кухню, поэтому с радостью уведомляю наших поваров, что вскоре ваши руки будут свободнее. Мин не то чтобы шокирован, он в ахуе. Какое еще «неплохо готовит»? Если заварить рамен и пожарить картошку уровень «неплохо», то он конечно подходит...но... — Дженни, возьмешь меню в зале, тебе надо выучить его полностью, вплоть до состава соусов. Юнги, а тебе следует попрактиковаться в приготовлении блюд. После смен можешь задерживаться и тренироваться, всегда буду рад продегустировать и оценить твои успехи, — Мин лишь отстраненно кивает. Он, конечно же, не собирался ничего практиковать, но спорить с Чонгуком — бессмысленная затея, это понятно любому дураку. Юнги знал таких людей, как его босс. Активные, вечно веселые и никогда не знающие слова «стоп». Обычно, такие позитивные персонажи выступали лучшим другом ничем не примечательного главное героя в дешевом американском сериале, ну или, на крайняк, среднячковой дорамки про любовь (уж Мин то знал, он в свое время этих дорам пересмотрел тысячами). Таких либо ненавидели, либо жутко любили и восхищались ими. Таким либо сочувствовали из-за вечного внимания к своей персоне, либо завидовали по той же причине. Юнги всегда замечал, что почему-то именно этих «ангелов» тянет к каким-то мудакам, что погрязли в собственном дерьме. Почему-то такой тип людей всегда страдал из-за внутреннего синдрома спасателя, что рвался наружу 24/7. Наверное, таким кажется, что если им весело и хорошо, то остальным должно быть не хуже. Но в жизни так не бывает, ведь спасение утопающего дело рук самого утопающего. Юнги никогда не поймет, почему многие этого не понимают и все равно хватаются за призрачную надежду изменить кого-то или помочь ему. Так не бывает, в этом он убежден. Чонгук, наверное, тот самый парень из хорошей семьи, которого любили в школе и никогда не ругали за двойки. Скорее всего, он не знает даже значение слова «одиночество», ведь вокруг него крутятся и всегда крутились люди, что любят его и ценят. Чонгук был счастливым человеком, ведь если бы это было не так, то его глаза не могли бы так ярко сиять… наверное... — О внутренних делах в коллективе вы узнаете от ребят, я распинаться не буду, — Чонгук отвлекается от разглядывания сотрудников и опускает взгляд на свой рабочий стол, где была разбросана разная документация. И если бы Юнги не был загружен мыслями о предстоящей работе, то он бы точно посмеялся с потерянного взгляда босса. — Свободны. Шибко не раздумывая, почти все вываливаются из кабинета Гука. Официанты сразу же хватают под руки Дженни и ведут ее в зал, попутно рассказывая о противных гостях заведения и о том, как они любят потрепать нервы бедному персоналу. Девушка во время этой тирады лишь периодически кивает головой. — Не парься насчет того, что не умеешь готовить, — сзади к Юнги подкрадывается «старик» — его новый коллега, что добродушно тянет улыбку и сжимает плечо младшего. — Чимин, когда сюда пришел, даже не знал, что такое поварешка и сито, а теперь этот оболтус метит на мое место шеф-повара. Юнги не знает откуда старший узнал о том, что он на кухне профан, но его слова немного успокаивают Мина. Не то чтобы ему не все равно, но потерять место в первый же день работы как-то унизительно, даже для такого уже и без того униженного, как он. Да и это место ему в какой-то мере даже нравится, хоть этого Мин не признает даже под дулом пистолета. — А как вы..? — все же решается задать интересующий вопрос Мин. — На твоем лице все написано. Я работаю в сфере общепита не один год, и таких «зеленых» ребят всегда видно издалека. Может, Чонгук об этом не догадывается, но меня не провести, поэтому не стесняйся просить помощи или спрашивать совета, я всегда рад помочь. Тебя Юнги зовут, да? Я Ли Сухек, для тебя просто Сухек-хен. — О, вы уже знакомитесь? Эй, депрессивное личико, я Пак Чимин, — из ниоткуда (Юнги к этому нескоро привыкнет) появляется рыжий парень, что тащил какие-то ящики с продукцией с заднего двора (ну или где обычно забирают товар?). Он фырчит, когда Сухек пытается отобрать у него груз, и по-ребячески дует губы, когда у старшего все же получается это сделать. — Если будешь тупить, то получишь по своей милой репке поварешкой. Самый старший на кухне с этой фразы лишь громко смеется, Юнги, в свою очередь, равнодушно кивает головой. Затем идет куча скучных объяснений Сухек-хена о расписании работы, выдачи формы, чистоте рабочего места и, в конце концов, о зарплате и премиях. Из всего потока информации Мин запоминает лишь то, что Чонгук любит задерживать зарплату из-за того, что просто ленится выписывать чеки, но он, если хорошо попросить, может выдать ее даже раньше положенного срока. Остальное же мало его интересовало, поэтому он особо не вслушивался. Да даже если бы и хотел, то у него бы просто не получилось физически, ведь Сухек явно был фанатом перепрыгиваний с темы на тему и скороговорок. И если Чимин привык к этому, активно поддерживая Хека и заканчивая фразы за него, то Юнги слабо понимал даже половину из того, что те оба щебетали. — Переодевайся и приходи к нам, первое время будешь подсобником, а там посмотрим, что из тебя выйдет, — Мин кивает, провожая взглядом скрывающихся из виду поваров. Он равнодушно окидывает коридор взглядом, пытаясь вспомнить, в какую вообще сторону надо идти. Метод научного тыка всегда работал идеально, поэтому Мин пошел, куда глаза глядят. Рано или поздно он найдет то, что ему нужно. Пока Юнги медленным шагом направлялся в раздевалку, он размышлял о том, почему ни один из сотрудников даже не спросил о том, какого лешего они с Дженни спали со всеми своими вещами наперевес у них в заведении. Наверное, Чонгук предупредил о гостях заранее, ну либо каждый из сотрудников обладал невероятным чувством такта, раз уж даже не намекнул на плачевное положение новеньких. Форма ему понравилась. Черная рубашка, что была ему велика (ну еще бы), черные широкие штаны, видимо, сделаны они таковыми для удобства, даже тапочки были черного цвета с какими-то белыми надписями на английском. Головной убор никакой не предоставили, но Юнги не особо-то и жаловался. Он никогда не любил ни панамок, ни кепок. Даже шапки носил крайне редко, когда на улице ну уж совсем холодно. Юнги мельком смотрит в зеркало, сразу подмечая огромные синяки под глазами и мертвенно бледную кожу без единого намека на румянец или типа того. — Понятно, почему Чимин назвал меня депрессивным личиком. Без сочувствия не взглянешь даже, — сам себе шепчет Мин и покидает комнату, быстренько преодолевая расстояние между кухней и раздевалкой. Кафешка оказалась очень маленькой и уютной. Парень замечает это только сейчас, когда рассматривает по дороге окрашенные в нежно-голубой цвет стены. Он не помнит, как выглядит зал, но судя по обстановке в «царстве работников», а именно: на кухне, в кабинете Чонгука и на заднем дворе, — все выглядело достаточно нежно и светло. Наверное, в меню преобладали морепродукты или типа того, ведь не зря же у Чона за спиной висела «Большая волна в Канагаве». Юнги не разбирался в искусстве от слова совсем, но он точно помнит, как кое-кто из его прошлой жизни обожал творчество Кацусики Хокусая. — А если я набью себе татуировку в честь любимой гравюры? — еле различимо шепчет парень, теснее прижимаясь к Юнги и обвивая его шею рукой. — Напомни мне о своей любимой гравюре? — со смешком произносит Мин и ловит недовольный взгляд старшего. Тот что-то обиженно бурчит, но фото работы все же показывает. — Бо-ль-ша-я волна в Ка-на-га-ве, — медленно, по слогам повторяет ее название, чтоб Юнги запомнил. И он запомнит. Ведь всего лишь через пару месяцев именно эта татуировка станет прямым доказательством того, что смысла жизни у Юнги больше нет. Но тогда Мин об этом не знал, поэтому счастливо улыбался, расцеловывая лицо своего возлюбленного. — Черт! — Юнги прикрывает рукой глаза и тяжело вздыхает, морщась от противных мыслей, что вновь и вновь роем появляются в его голове. Если бы можно было отключить все чувства и воспоминания, если бы можно было жить счастливо, потеряв себя, он бы это сделал. Но Юнги не герой фантастической манги, более того, он даже не претендует на эту роль. Из мыслей его выдергивает теплая рука, что касается холодного плеча парня, Юнги вздрагивает и шумно выдыхает, пытаясь сдержать рвущийся наружу писк. — Новенький, ты чего прохлаждаешься? — мягко произносит Чонгук, натягивая на лицо воодушевленную улыбочку. — Хочешь получить нагоняй от Сухека? Он только кажется добреньким, на самом деле — тот еще тиран, поэтому не стой столбом и дуй на кухню. Юнги хочется его ударить. Причем не один раз. Сильно так вмазать. Ведь глаза у Чонгука светились в точности также, как у одного маленького мальчика, что выбирался с ними холодными ночами в лес, хватаясь за руку Мина. — Уже иду, — тихо бубнит Юнги и мысленно дает себе пощечину. Чонгук не может быть тем пацаненком. Тот мальчик давно исчез не только из его жизни, но и с лица земли. По крайней мере, для Мина уж точно. Далее день прошел более спокойно. Юнги всю смену проторчал на кухне, полностью игнорируя все подколы Чимина на тот счет, что у него слишком хорошо получается чистить картошку, что надо бы оставить его на этой должности. Сделать, так сказать, мастером своего дела. Сидеть на одном месте и чистить овощи от кожуры на постоянной основе он не собирался, поэтому иногда просил Чимина продиктовать рецепт той или иной закуски или десерта. Пак с радостью соглашался, активно показывая все ингредиенты, попутно все это дело нарезая, жаря, фаршируя. Юнги такая активность напрягала, но все просьбы быть чутка потише игнорировались Чимином, поэтому к концу дня пришлось просто смириться. Но беда не приходит одна, ведь оказалось, что Сухек-хен тоже очень разговорчив, и если бы Юнги был внимательным слушателем, то к концу дня он точно бы знал о всех коллегах больше, чем о себе. Но так как большую половину текста он пропускал мимо ушей из-за вечно орущего Чимина, то по итогу все, что он запомнил, это имена каждого и какие-то случайные детали. «Айдол» был барменом и звали его Ким Тэхен, ту самую «палку» звали Чеен, но все ее звали Розэ из-за ника в инстаграме, а Асахи оказывается вовсе не хипстер — просто любит скрывать тело под слоями ткани из-за излишней бледности и подростковой худощавости. О Чонгуке никто не говорил и вроде как даже не планировал, а спрашивать о нем намеренно Юнги не хотелось, поэтому свое зарождающееся любопытство пришлось давить на корню. Кафешка, кстати, действительно оказалась «морской». Почти все блюда были оформлены соответствующе, о вечно фигурирующих морских жителях в составах говорить даже не стоило. — У нас на самом деле маленькое меню, — устало произносит рыжая бестия по имени Чимин (даже этот парнишка к концу смены выдыхается, наконец затыкаясь). Он скидывает с себя черный китель и откидывает его в сторону своего рюкзака. — Научишься рубить салаты, и дело сделано. Станешь на холодный цех и будешь кайфовать. На перекур идешь? — Угу. Угостишь сигареткой? — Мин поднимает уголки губ, когда Чимин с недовольным цоканьем протягивает ему всю пачку. — Забирай, куплю себе новую. Но с первой зарплаты отдашь! — в этот момент Юнги четко осознает, что все в коллективе знают о его тяжелом положении и не задают вопросов, чтобы еще больше не расстраивать. Они то думают, что «депрессивный мальчик» грустный из-за отсутствия жилья и денег... Мин никогда ненавидел жалость в свою сторону, но отказываться от помощи прямо сейчас — удел дураков с синдромом справедливости головного мозга, коим он никогда не болел. Поэтому Мин лишь благодарит Чимина и засовывает пачку сигарет в задний карман штанов. Задний дворик оказался достаточно маленьким, но все же две лавочки и парочка мусорный баков уместиться смогли. Юнги тихо закрывает за собой массивную дверь и удивленно вскидывает брови, когда замечает почти всех сотрудников на улице. Даже Дженни сидит около Асахи и что-то усиленно печатает в своем телефоне. — Кухня, вы уже свободны. Чего еще тут торчите? — тянет Чеен, поправляя свои длинные волосы с рыжим оттенком. — Учитывая твое мастерское умение отмазываться от работы еще не ясно, как ты тут сидишь, а не бежишь смотреть свои глупые японские мультики. Мы, в отличии от некоторых, исправно выполняем свою работу, и задерживаться для нас — не позор, — моментально парирует Чимин, присаживаясь около девушки. Он поджигает сигарету, медленно затягивается и выдыхает дым прямо в лицо Чеен, заставляя ту возмущенно пыхтеть. — Эти японские мультики будут получше твоей порнухи с жирухами. — Они не жирухи, они девушки в теле! И их формы выглядят получше твоей вмятины в районе груди и пятой точки. — Ах ты..! Дальше Юнги в эту детскую перепалку не вникает, радуясь выкуренной сигарете и расползающейся слабости по всему телу. Его организм всегда был очень восприимчив к никотину. Мин перебирает между пальцами бычок, наслаждаясь мягкостью фильтра. Парень поправляет волосы, которые лезут ему в глаза из-за легких порывов ветра, свободной рукой и, наконец, выкидывает докуренную сигарету в самодельную пепельницу. Ветер сегодня невероятно теплый, кажется, что он окутывает Юнги с ног до головы. Он что-то тихо напевает себе под нос, заставляя Юнги заинтересовано вскинуть голову и отвлечься от чтения какого-то детектива. Как всегда невероятный и изящный. Как всегда ласково улыбающийся и милый. — Что ты там бубнишь себе под нос, хен? — Я сегодня нашел старую пластинку папы, там такая замечательная песня есть. Прям в душу запала, не могу остановится напевать ее. «Ветер перемен» называется. — Не слышал о такой никогда, — смущенно тянет Юнги, подскакивая с дивана и подходя к старшему. — Чудесное произведение. Надеюсь, что тебе понравится также, как и мне, — он нажимает на кнопку проигрывателя. — Ветер перемен... — шепчет Мин в пустоту. Он даже не заметил, как остальные по очереди покидали двор, громко прощаясь со всеми, кто остался. — Мне сегодня ждать от тебя салатиков или нет? — Чонгук как всегда возник из ниоткуда (наверное, это у них какое-то коллективное хобби). Мин еле заметно фыркает и кидает на босса свой фирменный взгляд, который означает емкое и лаконичное «отъебись». Но Чон, видимо, мысли читать не умеет, поэтому прямо сейчас терпеливо ждет ответа от сотрудника, громко звеня ключами. Видимо, он только что пришел. — Нет, — Чонгук лишь пожимает плечами и кидает спокойное «хорошо», хотя Мин точно замечает легкое недоумение на лице Гука, которое он тщательно скрывает за своей фирменной улыбочкой. Юнги внимательно следит за тем, как босс выуживает из кармана какие-то незнакомые доселе ему сигареты, моментально протягивая одну Мину. Юн курить любил, поэтому отказываться не стал. — Я таких еще не курил. — «Experience» — итальянские сигареты, я их всегда заказываю себе. Вызывают у меня какое-то острое чувство ностальгии, знаешь. Мой отец всегда приносил кучу красных пачек, а затем курил на балконе, пока мама не начинала его отчитывать за вонь в квартире. В итоге, после каждой такой вылазки на балкон он отдавал мне уже полностью пустые пачки, ибо тогда я просто обожал красный цвет, — Чонгук с какой-то грустной улыбкой сжимает уже черную упаковку. — Жаль, что дизайн изменили, — неожиданно даже для самого себя выпаливает Мин. — Не жаль. Сейчас я просто ненавижу красный и все, что с ним связано, — Гук смеется. — Вырос. Юнги не понимает, что этой историей ему хочет поведать Чонгук, но бегающие туда-сюда глаза выдают Чона с потрохами. Это воспоминание вызывает в нем не самые теплые чувства, так почему в интонации так много нежности? Почему Чон вдруг решил рассказать ему об этом прямо сейчас? — Ммм... вкусы меняются. — Как прошел твой первый рабочий день? — Чонгук настолько резко сменил тему разговора, что Юнги аж на секунду опешил. — Сухек-хен не обижал? — Если честно, их разговоры и активность для меня та еще пытка, но я надеюсь, что привыкну, — говорить о том, что два повара успели его конкретно подзаебать, Юнги не стал. Он прикусывает зубами фильтр и прячет руки в рукавах толстовки, что успел наспех накинуть на себя сразу после окончания смены. Талант курить без рук — первое и самое главное умение каждого курильщика, что оказался на холоде. — А я то думал, что самая жестокая пытка — «Колыбель Иуды», — со смешком в интонации произносит Чонгук, выкидывая свой бычок в самодельную пепельницу. Он кидает взгляд на притихшего Юнги и на секунду замирает. Чон, улыбаясь, выдергивает из приоткрытых губ парня тлеющую сигарету. — Но Чимин всех победил. Ладно, я побежал, а то Доен опять дуться будет. До завтра, новичок! — До завтра, босс, — кто такая Доен, и почему она должна дуться Юнги не знал, но его это никак не волновало. — Эй, что за дурацкая привычка курить без рук? — недовольно тянет Он, протягивая свои холодные руки к лицу Юнги и пытаясь отобрать сигарету. В тот день, у Него так и не получилось отобрать сигарету. А у Чонгука получилось.