Сахарный человек

Боль. Юнги сравнивает ее со щупальцами. Она медленно окутывает все тело, душу, мозг своими скользкими конечностями и наглухо присасывается до тех пор, пока ты не решишь оторвать их. А оторвать сложно и невыносимо больно. После щупалец на теле остаются невидимые ожоги, что вновь и вновь начинают ныть, когда к ним прикасаются. А касаются часто. Люди ведь существа глупые, на ошибках не учатся. У Мина все тело было в ожогах, даже приближаться к нему — грех. Чонгуку об этом было хорошо известно, поэтому вместо того, чтобы доставать Сахарного мальчика тупыми вопросами, он предлагает сыграть в игру, состоящую из тупых вопросов. Но неожиданно для самого Гука вместо тысячи «пошел нахуй» брюнет соглашается, а значит сейчас ситуация в его руках. Этот бледный угрюмый парень ни разу не привлекал его ни в каком из смыслов, более того — раздражал своей беспристрастностью и вечно недовольно поджатыми губами, но чертово внутреннее любопытство и эти грустные, но все еще живые глазки, сделали свое дело. Поэтому Чон Чонгук, вечно беззаботный парень с природным умением схватывать все налету, хорошей памятью и уверенностью в себе, что всегда была с ним в самые худшие моменты, сидел и составлял список вопросов для Юнги, забывая о всех отчетах, да и о работе вообще. Он то и делал, что зачеркивал каждый новый вопрос, стараясь угодить Мину. Вдруг он не захочет отвечать на вопрос о том, как оказался в детском доме? Чонгук хватается за голову и тяжело выдыхает. Какая ему вообще польза от собственной идеи? Никакой. Опять это минутное увлечение, что отбирает кучу времени. Для него его коллектив — семья, это правда. Но он ни разу еще не пытался узнать кого-либо из своих работников таким вот способом. Забираться в душу к другим — не его конек. Чонгук не хочет ему помогать, он не будет вытаскивать Юнги из его же ямы. Ему просто интересно, что же за зверек такой этот Мин Юнги. У Чонгука на столе лежат все чеки с больницы, которые он непременно вручит Мину, с улыбкой на лице прося того отдать деньги, а еще у Чона на ноутбуке открыт чат с его риелтором и сообщением с просьбой найти сдаваемые квартиры поближе к его кафе. Чонгук определенно не болеет синдромом спасателя. Наверное. Чон Чонгук — парень хороший. Настолько хороший, что все этой его добротой пользуются, как только понимают, что он разрешает. Чонгук все прекрасно видит и знает, но останавливать окружающих не смеет, ведь когда-нибудь придет время, и они помогут ему. Так он думал. А потом любимые друзья избили его до полусмерти, когда он отказался одалживать им деньги. «Добро возвращается», — говорили они. Пока избитый и плачущий Гук валялся на асфальте, друзья копались в его разодранном кошельке. Именно в этот момент его розовые очки и убеждения о нашем мире разбились об острые камни реальности без права на восстановление. Было больно, настолько больно, что крыть уже было нечем. Улыбка не помогала разговоры о морали и светящиеся глаза с огоньком доброты внутри — тоже. Так уж было устроено наше общество — жестокость побеждает всегда. Такие тогда выводы он сделал. Чонгук всегда пытался убежать от этого. Закрывался в комнате один на один со своим разбитым подростковым сердцем, закрывал глаза на все вокруг, жил в собственных мечтах, перечитывая романы о любви к миру и доблести. Чон всегда восхищался главными героями своих любимых произведений — уверенные, добрые, непоколебимые, непременно сильные духом и, конечно же, глубоко внутри мечтающие о самом лучшем. Он тоже хотел быть таким, но жизнь — не книга, не мультфильм и даже не кино. Жизнь — сука. Мерзкая и очень грязная. Чонгук говорил сам себе: «Мир не поделен не черное и белое. Ведь есть так много хорошего и правильного». Но шрамы на его ребрах и запястьях грузом ложились на плечи, напоминая о том, что плохого тоже предостаточно. В такие моменты его накрывало не по-детски. — Ты — олицетворение моего страха, — тянет Гук в пустоту, вспоминая единожды промелькнувшую улыбку на лице Мина. Вот этот вот полностью разбитый о жизнь Мин Юнги был для него чем-то большим, чем просто новым работником — Чон осознает это прямо сейчас. Он — его личное напоминание о жестокости людей. Он — его непрочитанная книга о том, каково это быть заложником своих проблем. Он — его собственные чувства, от которых Чонгук так долго прячется в шкафу. Чон уверен, что Юнги намного больше, чем просто тупое чиминово «грустный мальчик». Он знает, что придет время, и тогда Мин расскажет ему о том, от чего Чонгук так пытается скрыться за красивой улыбкой. О боли, что отвергает от себя всю свою жизнь. А боль ведь была, ее было много. — Здравствуйте, босс, — в кабинет медленным шагом прокрадывается Асахи, усаживаясь напротив Чонгука. Японец мило дует губы, перечитывая какие-то документы со стола босса, что он успешно стащил, и, наконец, окидывает и самого Чона взглядом. Оценивающим и в душу прокрадывающимся. — Что-то случилось? — Хамада всегда задает этот вопрос. Чонгук никогда не был уверен, что Сахи действительно интересно узнать ответ. Он вообще не был уверен в этом юноше. Асахи определенно самый сложный и нечитаемый человек в его окружении, но именно за это старший его ценит и любит. — Ты чего пришел? У тебя же выходной, — Чонгук ответ знает, но все же ради приличия спрашивает. Они оба привыкли делать вид, будто они все еще находятся в цепочке иерархии работник-подчиненный, хотя уже давно перешагнули ее, став хорошими друзьями. Пусть в глазах других Асахи был обычным ребенком, но Чон точно знал, что этот школьник определенно умнее всех его сотрудников, включая его самого. — Скучно дома сидеть. Кстати, где Ким? — просто и коротко бросает Хамада, все еще не отводя взора от старшего. — Вы так хорошо подружились с ней, или ты опять хочешь потягать ее в меню? — Да нет, не хочу, у нее же тоже выходной. Хотел прогуляться с ней, — Чонгук заинтересованно хмыкает. Асахи закатывает глаза. — Хен, о чем ты думаешь? Нам просто нужно поговорить. — О чем же? — Ты знаешь, что делает японская мафия с такими любопытными старшими, как ты? – Асахи сужает глаза и ехидно хихикает, тянясь пальцами к волосам старшего через стол. Чонгук недовольно мычит, пытаясь избежать страшной участи ходить лысым следующие два месяца. Уж за волосы Асахи тягал знатно. — Ладно-ладно! Я понял, не дури! — Чонгук громко хохочет, уже серьезно ища глазами пути побега, но Сахи наконец успокаивает свои шаловливые пальчики и скрещивает руки на груди, моментально приобретая оттенок какой-то опытности на своем поистине детском личике. — Она уехала куда-то с Юнги. Думаю, скоро вернутся. — Вот оно как. Ну тогда я пошел домой, — бубнит парень и, махнув рукой, покидает кабинет, не забывая громко хлопнуть дверью — всеобщая привычка работников, что Чонгука бесит до усрачки. Чон лишь тихо выдыхает, зарываясь рукой в волосах. Что-то Асахи да вынюхивает.

***

Юнги громко ойкает, когда слишком уж неожиданно чьи-то чужие руки ложатся ему на плечи. Мин машинально дергается, поворачиваясь лицом к причине, нарушившей его уединение, и спокойно выдыхает, когда понимает, что перед ним не местный маньяк-убийца, а всего лишь его любимый и ненаглядный Пак Чимин, что ярко улыбается и о чем-то оживленно рассказывает Юнги, но слова его, как и всегда, пролетают мимо ушей старшего. — Что? — наконец «оживает» Мин. — Говорю, что не ожидал тебя увидеть на улицах Сеула, — Чимин громко смеется, заставляя Юна раздраженно фыркнуть. Ну что за придурок этот Пак Чимин. — Ага, ну я пойду, — Юнги хочет было уже смыться подальше от младшего, но тот, видимо, думает иначе, ибо хватает Мина за запястье, тем самым заставляя притормозить. — Ну куда ты так быстро? Сегодня же выходной, пошли выпьешь с нами. Мы с Сухек-хеном и Чеен решили пойти в бар. За деньги не переживай, накинем тебе пару вон, — старший лишь отрицательно мотает головой, мысленно умоляя Пака отстать побыстрее. Сейчас ему точно не нужно громкое общество и глупые разговорчики о женских песенках. За эти три дня Юнги слишком переообщался с людьми, пора бы и передохнуть от всей этой суеты. Ему стоит подумать. Мин окидывает оживленную улицу взглядом и легко выдергивает руку из чиминовых пальцев. — Спасибо за предложение, но мне лучше уйти, — брюнет кивает на прощание Чимину и, спрятав руки в карманы пальто, удаляется быстрым шагом подальше от всех этих криков и счастливой жизни других людей. Юнги соврет, если скажет, что не завидует. Парень прячет холодный нос в вороте своего черного свитера и тихо-тихо смеется. Опять повел себя, как дурак, и убежал, опять отгородился от всех в своем мирке. Мин тяжело выдыхает и, наконец, присаживается около самой реки, к которой только что подошел. Парень касается пальцами воды, морщась от холода. Он любит эту заброшенную полянку. Здесь всегда тихо и спокойно, только здесь он забывает о всех мирских проблемах, о ненависти в собственном сердце, о людях, что окружают его. Только здесь он отдает всего себя раздумьям. Мин выхватывает взглядом парочку, что обнимается где-то на той стороне берега, рядом с ними сидят еще пару ребят, а чуть поодаль — какая-то семейная пара с ребенком. Юнги фыркает. Он заметил, что на улицах видит лишь одинаковые лица, что никак не выделяются среди общей массы. Одинаковая одежда, одинаковое выражение лица, одинаковое поведение и даже телефоны, мать его, одинаковые. Люди похожи на кукол, напичканных модными шмотками и дорогой техникой. Но за всем этим ничего не таится. Нет ни загадки, ни развития. Люди просто... люди. Мин не оценивает их, как живых существ. Ведь живой человек не будет стремиться к мнимому идеалу и становиться похожими на всех остальных, забывая о себе настоящем... Не будет ведь? Или быть настоящим означает быть похожим на остальных? Юнги помнит, как в детском доме ребята смеялись с тех, кого обычно называют белыми воронами. Мин редко предавал этому большое значение и до годов так четырнадцати даже не задумывался об этом в глобальном ключе, но, наверное, такое есть везде. Ведь в каждом коллективе есть тот, кого почему-то не любят. Когда-то они с Дженни хорошенько набрались каким-то дешевым пойлом, и тогда Юнги поделился с ней мыслями о том, что окружающий мир для него слишком жесток, и он не хочет быть его частью. На эти слова девушка лишь рассмеялась и сказала, что тогда ему придется стать тем, кого он так отчаянно жалел. Ведь сильные всегда будут доминировать над слабыми. Так думала Дженни. И тогда парень спросил у нее: — Почему ты так считаешь? — Потому что сильные боятся слабых. У сильных людей под ногами лишь дно, на которое они могут свалиться, допустив лишь одну ошибку. Слабые же изначально на дне, перед глазами у них лишь путь наверх. Юнги вздрагивает, когда телефон вибрирует, оповещая о звонке. Парень резким движением достает его из кармана брюк. — Неизвестный..? — шепчет Мин, хмыкая. Не в его стиле поднимать трубку на звонки с чужих номеров, но, кажется, эти цифры ему знакомы, так что... — Алло? — Привет, коллега. Ты что, забыл о нашей игре? — Чонгук смеется в трубку, заставляя Юна лишь цокнуть языком. — Откуда у Вас мой номер телефона? — Слушай, Юнги. Ты то на «Вы», то на «ты». Разрешаю обращаться ко мне просто Чонгук. — Даже не Чонгук-хен? — Ну, я вообще-то младше тебя. — Что? — Юнги аж воздухом давится от такой новости. — А вот и твой первый вопрос, я так понимаю? — Чонгук вновь смеется. И, судя по звуку на фоне, удобнее садится на своем скрипучем стуле в кабинете. Юнги следует его примеру, ложась на холодную землю и закидывая ногу на ногу. — Так сколько тебе лет? — Ну, вообще-то недавно исполнилось 23 года, но, знаешь ли, в душе мне всегда 74 года. Ты небось задаешься вопросом о том, как я стал директором кафе в таком молодом возрасте... Ну, я не пошел учиться в университет, а сразу занялся бизнесом. Один хороший человек помог мне финансово, так что, считай, мне крупно повезло. Прохладный ветерок окутывает тело Юнги, заставляя его поморщиться от легких мурашек, что бегут по всему телу. Мин полностью расслабляется в руках природы, отдаваясь непонятным ему доселе ощущениям. Юнги ненавидел разговоры по телефону, но сейчас диалог завязался довольно занятный, поэтому, на удивление, прекращать его не хочется от слова совсем. Он лишь немного отдаляет от себя трубку, когда Гук слишком громко смеется, видимо, в самый динамик. — Ты сейчас где? — спрашивает Чонгук — Я вышел прогуляться к реке, — коротко и ясно, в стиле Мина. — Это был твой первый вопрос? — Ну, будем считать, что так, — весело тараторит босс, опять ерзая на стуле. — У тебя там работы нет или что? Чего звонишь и мешаешь людям отдыхать? — Ну, я вообще-то дома уже часа два так точно. Доен все еще на работе, так что делать мне нечего, да и не в моих принципах нарушать условия собственной игры. — У тебя и дома, и на работе так мерзко стулья скрипят, фу, — Юнги не понимает, почему этот разговор ему так нравится. Возможно, Чонгуку просто удается отвлечь его от собственных проблем и язвительных мыслей, что клешнями цепляются к нему. — Правда? Никогда не обращал внимания на такие мелочи, — бубнит младший. — Признавайся, ты же занимался музыкой? — Да, немного, — Юнги произносит это тише обычного, мрачнея даже в интонации. Чонгук это улавливает, но все же решает «добить» собеседника. — А я вот слышал, что не немного. Почему перестал заниматься? — Потому что больше не заслуживаю прикасаться к музыкальным инструментам. Я исчерпал себя как музыканта, да и как человека — тоже. — Почему? — тихо, словно боясь сказать что-то не так, произносит Чонгук, громко дыша в трубку. — Ты исчерпал лимит вопросов на сегодня, так что на этом мы и закончим. — У тебя еще есть один вопрос. — Нет, Чонгук. У меня больше нет вопросов, — Юнги завершает вызов и откидывает телефон в сторону, прикрывая глаза. Он не хочет говорить об этом.

***

Утро начинается с того, что ребята из второй смены, скооперировавшись, пытаются познакомиться с Юнги и Дженни, что лишь кивают на приветствие каждого и время от время легко кланяются персоналу постарше. Из всех людей Юнги удалось запомнить лишь уже знакомого Намджуна и Джису, которая и вправду ноет насчет чеков с самого утра. В целом, Мину показалось, что вторая смена более спокойная и сконцентрированная на работе, чем первая. Ну, это было и неудивительно, ведь в ней было много людей за двадцать пять лет. К примеру, Джису и Намджуну было по двадцать семь, Айрин, официантке и по совместительству баристе, около двадцати шести. — Мы уже старички, так что работаем медленнее первой смены, не обращайте внимания. В кафе с утра до ночи было на удивление очень тихо, даже на перекурах большинство молчало, лишь перекидываясь какими-то короткими рабочими фразами. Казалось, что все были всецело сконцентрированы лишь на сдаче смены и конце рабочего дня. Для Юнги, что привык к постоянным сплетням и громким перепалкам со стороны коллег, это было до жути странно. Даже Чонгук вел себя с этими ребятами более серьезно, чем обычно. Ну конечно, рядом ведь нет лучшего друга в лице Асахи и парочки «клоунов» в лице Чеен и Чимина. Мин весь день бесцельно бродил по территории кафе, пытаясь хоть как-то удовлетворить свое любопытство. Он нашел и склад с продуктами, и внутренний дворик за курилкой, и даже свалку из старых вещей, где валялись какие-то старые инструменты и парочка тупых ножей. На один из них Юнги обратил внимание из-за красивой рукоятки с золотыми инициалами «KJ», и, легко подцепив пальцем инструмент, решил рассмотреть его поближе. — Красивый, — бубнит Юн, откидывая нож в сторону. Следующие четыре часа Юнги валяется на диване, думая о каких-то мелочах и просто втыкая в стену. Делать было совершенно нечего. Разговаривать с кем-то не было никакого желания, делать что-либо или покидать кафе — уж подавно. Поэтому Мин просто зарывается пальцами в волосы и прикрывает глаза. На удивление в голове всплывают необычные образы, въевшиеся в подкорку сознания: Чон, мать его, Чонгук с его очаровательной улыбкой и кольцом на пальце с инициалами «KJ». Почему он выкинул тот нож? Очевидно, он был его. Ну не бывает таких совпадений? Конечно нет. Мин фыркает. Ну, выкинул и выкинул. Его ли это дело? Очевидно — нет. Хотя, раз уж у него теперь есть привилегия в виде трех вопросов, то можно будет и спросить как-нибудь. Они играют всего лишь третий день, но эта игра конкретно напрягает Юнги. Ему кажется, что рано или поздно придется отвечать не просто на неприятные вопросы, придет время и Чонгук заставит его вывернуть душу наизнанку. А там уже все — финиш. Больше Мин ему ничего дать не сможет, и тогда в глазах Чона Юнги выгорит, как спичка, перестанет быть интересным. И, если честно, Юнги пока не уверен нравится ли ему эта перспектива. Мин часто встречал в своей жизни людей-игроков, что воспринимали других, лишь как объект нового испытания и пунктика в каком-то своем списке. Такие люди не заинтересованы в искренних чувствах, им просто нравится ощущать чужое внимание к себе любимому. Таких людей на самом деле намного больше, чем кажется на первый взгляд. Таким и он когда-то был. Но вот Чонгук — нет. Он не такой, он не тот, кто стал бы так просто играться с чувствами других. Правда вот жизнь научила Юнги лишь одному простому правилу — не верить никому, особенно самому себе и своим ощущениям. Кто знает, что кроется за милой улыбкой человека напротив? — Скучаешь? — вспомнишь лучик, вот и солнышко. Чонгук присаживается около Мина, заставляя старшего чуть приподняться на локтях. — Видел, ты сегодня бродил по всему кафе. Думал, ты из кровати не вылезешь, а ты оказывается та еще любопытная варвара. — Чонгук хмыкает. — Ну я же человек, а не робот, — фыркает Юнги, поправляя растрепанные волосы на собственной макушке. — Никогда не хотел покрасить волосы? Мне кажется, тебе бы пошел светлый оттенок, — выпаливает Гук, наблюдая за медленно поднимающимися вверх бровями Юнги. Мин недовольно машет головой, кидая на Чонгука неоднозначный, но явно чем-то недовольный, взгляд. — Ты так быстро темы переводишь, аж страшно становится, — шепчет Юн, обратно откидываясь на спинку дивана. Чонгук на это лишь цокает языком. — Какую музыку ты слушаешь? — старший приоткрывает один глаз, кривя губы. — Я не слушаю музыку вообще. Нет никакого желания, — Мин на секунду затыкается. — Почему на заднем дворе кафе валяются фамильные ножи? Знак на твоем кольце и на тех ножах идентичен. — Что? А... — Чонгук слегка тушуется. Юнги аж вздрагивает, он впервые видит Гука таким сосредоточенным и серьезным. Словно прямо сейчас он сдернул с него маску клоуна, заставляя оголить настоящие эмоции. Впервые со дня их знакомства Чон не тянет свою дебильную ухмылочку и не насмехается над любой фразой Юна. Мин радуется — наконец получилось. — Не помню, чтобы я выкидывал какие-то инструменты, но раз уж он там валяется, значит там его место, — Юнги понимает, что ему безбожно врут, но также он понимает, что Гук делает это нарочно. Он хочет заставить почувствовать Юнги вкус собственных приемов, которыми тот пользуется, не отвечая на вопросы Чона. — Мы же договаривались не врать друг другу. — А еще мы договаривались говорить друг с другом искренне и отвечать на вопросы развернуто. — О последнем речи не шло, не ври, — недовольно тянет Юнги. — Ну как хочешь. Тогда я буду отвечать только так, как посчитаю нужным. — Врать будешь? — Мин подрывается с дивана, отворачиваясь от Чонгука. Он тяжело выдыхает и кидает взгляд на стену. В голове всплывает образ кабинета босса, где висит огромная картина известной гравюры. — Давай договоримся быть честными друг с другом. — Если будешь честен со мной, то я обещаю тебе то же со своей стороны, — Чонгук возвращает себе привычную полуулыбку на лицо и расслабленный тон. — Я занимался музыкой с самого детства. У нас в детском доме были кружки, куда каждый мог записаться. Дженни ходила на рисование, я же учился играть на фортепиано. Думаю, она тебе рассказывала об этом, вы же друзья. Я очень любил это дело, постоянно выигрывал во всевозможных конкурсах. В пятнадцать лет даже во Францию ездил на конкурс, — Мин прикрывает рукой глаза. — А потом был выпуск. Я не знал, куда себя деть, и что делать после детского дома. Новые люди, новая жизнь. Сложно поверить, но раньше я был очень активным человеком, и мне нравилось общаться с людьми, получать от них внимание. Поэтому я решил, что будет неплохо поступить в творческий университет, где будут восхищаться моими способностями в игре. А играть я умел, это факт. После поступления я познакомился с одним человеком, что называл меня гением и каждый час просил сыграть какие-то новые мелодии. Я не вру, буквально каждый час, — Юнги фыркает, окунаясь в воспоминания. — Мы начали общаться все больше и больше. Он приносил мне свои картины, старые музыкальные пластинки, однажды притарабанил старую скрипку, — старший тихо смеется. — В общем… Ему надо было уехать... В последнюю нашу встречу он попросил меня не останавливаться и продолжать играть, развиваться в этой сфере и обязательно закончить учебу на отлично, чтобы стать известным на весь мир музыкантом. Но я не смог выполнить это обещание, забил болт и начал маяться хренью, поэтому сейчас я недостоин даже прикасаться к музыкальным инструментам. Такой ответ тебя устроит? — Ты все равно не договариваешь. Почему ты не сдержал обещание? — Потому что как только я касался клавиш, меня как будто током прошибало. Воспоминания об этом человеке и о наших встречах заставляли меня убегать все дальше и дальше от музыки. Фортепиано — мой ночной кошмар. Не думаю, что когда-нибудь я снова смогу хотя бы простенькую мелодию сыграть без боли и переживаний. — Понятно. Ты так сильно изменился из-за этого человека? — Чонгук, твой лимит вопросов исчерпан на сегодня, — Юнги наконец оборачивается к Чону, кидая на того свой привычно спокойный взгляд. — Теперь ответь на мой вопрос. — Это не фамильные ножи. Мне их подарил отец на совершеннолетие, но, так как я с ним не контактирую, то и его подарки мне не особо нужны, вот и выбросил. Кто ж знал, что ты найдешь их. — А почему «KJ», а не «JJ»? — Ну, потому что мои инициалы — «KJ». — Эм, ну хорошо, — у Юнги на языке миллион и еще немного вопросов, но ни один из них он не задаст. Не успеет. Через секунду по всему кафе проносится ужасный крик, что пугает обоих. Чонгук подрывается с места, выбегая из раздевалки. Где-то за ним плетется не особо заинтересованный, но явно заинтригованный, Юнги, что еще секунду назад хватался за сердце от испуга. Мин теряет из виду Чона, но, судя по доносящимся громким голосам из зала, все действия происходят именно там. Наверное, случилось что-то серьезное, ведь не кричали бы так сильно просто так? В зале Юнги замечает всех работников, что с перекошенными от шока и страха лицами наблюдают за чем-то. Из-за кучи тел и не шибко высокого роста Мин не может рассмотреть, что же там такое. Чонгук где-то в центре. Юн видит лишь его макушку и слышит громкие приказы о том, что надо вызывать скорую. Мин опускает взгляд. На его глазах из под ног поваров вытекает кровь, от которой они сразу отскакивают, как ошпаренные. Юнги подбегает ближе, ступая прямо в красную лужу, совсем не переживая о белых кроссовках на ногах. В объятиях Чона — девушка, которую Юн сразу же узнает. Доен. Это была Доен — изуродованная, окровавленная, мертвая Доен. Мин замирает, кидая на Чонгука обеспокоенный взгляд. Тот изо всех сил сдерживает слезы, но красные глаза и подрагивающие губы выдают его с потрохами. Он не отпускает тело девушки, умоляя окружающих быстрее вызвать скорую помощь. Юнги прикрывает ладонью рот. Да что здесь, мать его, происходит?