Сахарный человек

— Эх ты, всех напугал, — в очередной раз из легкой дремы его выводит знакомый голос. Если до трех часов ночи это был Чимин, что не мог закрыть своего рта больше, чем на пятнадцать минут, то после трех к эстафете уже присоединилась Дженни, что вечно что-то бубнила во сне, устроившись спать на соседней койке. Юнги, у которого сон хрупче фарфора, уснуть так и не смог из-за них. Но этих двоих отправили домой еще в шесть утра, так что предположить, что они вернулись к семи, то есть через час – глупость. Это был кто-то другой. Глаз Юнги так и не открыл, но если сначала это было из-за слабости и действия препаратов, что ему вкололи, то теперь было банально лень. Да и ненужные диалоги ни с кем не пришлось поддерживать, хотя врачи все же раскусили его уже на третий час притворства, заставляя все же открыть глаза и перестать вести себя, как малое дитя. Врач был хорошим мужчиной, который не понятной Юнги причине слишком много делал акцентов на его синяках по всему телу и шрамах на руках, а еще «случайно» упомянул о его попытке суицида, как бы ненароком намекая на то, что ему стоит сходить к психиатру. Юнги с этого только бесился. Он ничем не болел и никуда не собирался идти. Дверь в палату открывается, впуская кого-то. Юнги слушает, как вошедший шаркает обувью по полу, подходя ближе к рядом сидящему с ним. — Вы его друг или... — это был тот самый раздражающий врач, и его это «или» Мина очень напрягало. Друг или кто? Родственник? Отец? Младший брат? — Да, я его близкий друг, — почти шепотом отвечает Чон, мать его, Чонгук. — Мы можем выйти поговорить? — также тихо произносит врач, намеренно делая акцент на слове "поговорить". Да, Юнги актерище от бога — оба его посетителя сейчас были уверены в том, что он спит и горя себе не знает. Шах и мат, оскароносцы. В Сеульской больнице такой талант пропадает, а эти режиссеры продолжают бегать за всякими второсортными актеришками. — А нам есть о чем? — интонация у Чонгука была серьезней обычного. Голос казался Мину грубее. — Я бы поговорил на эту тему с его родителями, родственниками или женой, но ни того, ни другого у него нет, поэтому я скажу Вам. Отпускать домой пациента в таком состоянии — грех на душу брать. У Мин Юнги три неудачных попытки суицида за последних два года, наши психотерапевты не могут поставить ему никакого диагноза, так как на контакт он ни в какую не идет, но они склоняются к клинической депрессии. Его невменяемость мы признать не можем, поэтому и в больницу насильно положить тоже, — доктор тяжело выдыхает. — Признаюсь вам честно, я поступил неправильно. Перерыл некоторые документы и поднял архивы. Нашел его детский дом и ведомости с него. Вы знаете, он ведь был таким талантливым ребенком с выдающимися способностями и тягой к музыке, он участвовал во многих музыкальных конкурсах, — мужчина в халате морщится. — Матушка судьба разрушила жизнь и этому ребенку. — Зачем тратить так много усилий на незнакомого пациента...? — недоверчиво тянет Чонгук. — Он напоминает мне моего сына. — честно признается старший. — мой Чону тоже был болен. Мы думали, что это подростковая ерунда, и это скоро пройдет, но оказалось, что нет. Не прошло. Сначала были приступы, панические атаки, потом он полностью закрылся в себе, перестал поддерживать контакт с кем-либо, а затем я заметил на его руках порезы и ожоги. Мы пытались оказать помощь, но он полностью от нее отказывался. Он повесился четыре года назад, в день своего рождения. — Сочувствую... — начинает было Гук, но его перебивают. — Не нужно, моего сына уже ничего не спасет, никакие сочувствия. А вот его... — мужчина тыкает пальцем в лежащего, даже не шевелящегося, Юнги, — еще можно... Мин слушает это все и даже не раздражается. Теперь все беспокойство врача и «случайные» вопросы приобретают смысл. Если этот мужчина также разговаривал со своим сыном, то понятно, почему тот повесился. Фу. Звучит слишком мерзко даже для такого мерзкого, как Мин Юнги. Опять шаркающие шаги, но уже отдаляющиеся. Еще через тридцать секунд дверь закрывается, и Мин облегченно выдыхает. — Юнги-я, вставай давай, хватит притворятся спящим, — басит Чонгук, заставляя Мина все же разлепить глаза. — Как ты понял, что я не сплю? — тихо хрипит Юнги, заставляя Гука фыркнуть. — Дженни сдала тебя с потрохами и рассказала о том, что ты больше часа спать не можешь из-за своих снов. Я пришел примерно два часа назад, так что делай выводы, — Чонгук поправляет волосы. — А еще ты сжал простынь, когда он сказал, что тебе надо к психотерапевту, — Юнги недовольно мычит, кидая взгляд на окно. Зима на улице, наконец, показала свое лицо, являя миру первые крупные снежинки. Снег для Кореи — огромная редкость, поэтому Мин искренне, с каким-то внутренним восхищением, разглядывает каждую крупицу снега, что тает на окне его палаты. — Спасибо, — выдыхает Мин, даже не поворачиваясь к боссу. Чон тихо хмыкает, но ничего больше не говорит и не делает, наблюдая за тем, как Юнги беззвучно шевелит губами, пересчитывая падающие снежинки. Чонгук впервые задумался об этом парне, как о человеке. Такой весь холодный, раненый и, непонятно почему, несчастный. Гуку впервые стало интересно, что же сломило этого парнишку и, почему судьба так сильно берегла его жизнь? — Ты любишь музыку? — выпаливает Чонгук, натягивая на лицо привычную для себя улыбку. Юнги морщится, прикрывает веки, плотно сжимает губы и отрицательно мотает головой. Ненавидит. Теперь ненавидит... — Ты похож на парня, что увлекается классической музыкой. Я бы сказал, что ты играешь на фортепиано или... — Почему фортепиано? — неожиданно спрашивает Мин, перебивая Гука на полуслове. — Ну, ты такой фарфоровый, и пальцы у тебя длинные... Всегда представлял пианистов именно так, наверное, из-за фильмов и всего такого, — выдыхает Чонгук, ловя ошарашенный взгляд Юнги на себе. — Как же я люблю твою игру на фортепиано, — восхищенно шепчет Он, растягивая губы в легкой полуулыбке. — Ты ведь создан для этого инструмента. — Почему? — Юнги убирает пальцы с клавиш, кидая заинтересованный взгляд на собеседника. Тот недовольно морщит свой нос и тяжело выдыхает, как будто сейчас будет объяснять самые очевидные вещи в мире. — Ну, ты такой хрупкий у меня, а еще твоя бледность эта, словно ты самый настоящий аристократ. И самое главное — длинные, роскошные пальцы. В моей голове гениальные пианисты выглядят именно так. — Самое тупое сравнение, что я когда-либо слышал в своей жизни, — тихо произносит Мин, опуская взгляд на собственные руки. Сейчас ненавистные порезы были перекрыты ссадинами, но никакой радости это не приносило. Юнги не особо помнит, как его избили, ведь в тот момент единственное, что его волновало — украденный виски, спрятанный во внутреннем кармане одежды. Юнги даже не скажет, за что они это сделали. Кажется, он упорно игнорировал не только их вопросы, но и присутствие в целом. — Юнги? — М? — Сыграем в игру? Я слышал о крутой методике узнавания человека получше. Каждый день задавать друг другу по три вопроса. Неважно каких, абсолютно. Мы обязательно должны на них ответить в течении дня, но только честно, ибо тогда игра теряет всякий смысл. — А какой смысл играть в это «нам»? — Я хочу узнать тебя получше, — невероятная, чертова невероятная улыбка появляется на лице Чонгука, заставляя Юнги замереть. Он видел ее раньше. Он знает, что она значит — надежду. Это улыбка самого счастливого человека на земле. — Хорошо, я согласен. — Раааааз… — Юнги тяжело выдыхает и довольно хихикает, когда его целуют в макушку, успокаивая. — Дваааа... — Мин немного подходит вперед, улавливая аромат сладкой выпечки. — Три! — парень распахивает глаза, окидывая стоящую перед ним банку и удивляясь. — Солнце, это что? Я ждал вообще-то печенье, — хрипит Мин, хватая банку рукой. Не особо большая, обклеена глупыми розовыми наклейками и блесточками, внутри аккуратно скручены бумажки и какие-то разноцветные игрушечки. Юнги обращает внимание на надпись и фыркает «Банка с пожеланиями». — Когда тебе будет плохо, или ты очень сильно устанешь, просто открой ее и достань любое пожелание, — удовлетворенно произносит Он, протягивая одну печеньку. В руках парень держит целую миску сладостей, которую он достал буквально из ниоткуда. Юнги громко охает и с яркой улыбкой на лице хватает сразу две конфеты. — Пока ты рядом со мной, эта банка мне не пригодится. Он улыбается, и улыбка его полна надежды. Улыбка самого счастливого человека на земле. Дженни идет позади, постоянно тормозя и оттягивая время. То она что-то забыла, то у нее резко заболела нога, которую она потянула в двенадцать лет, то у нее плохое предчувствие. В общем, делает все, чтобы они, наконец, вернулись в кафе и жили себе спокойно, но Юнги на это не ведется, продолжая за руку тащить ее к назначенному месту. Если уж сама захотела пойти, то отнекиваться уже не было смысла. Оно было далеко за городом, дальше всех фонарей и асфальтов. Идти было долго, но ни один из них даже не пытался жаловаться на длину пути, ведь каждому надо было подумать о своем, о личном. Кладбище встречает их привычной тоской и спокойствием, что окутывает это место постоянно. Оно было небольшим, скорее даже маленьким, но Юнги казалось, что здесь миллион могил и столько же захороненных людей. Глупо, правда, но почему-то здесь ему было спокойнее, чем в том же Сеуле. — Джен? — Мин медленно поворачивается, выискивая взглядом подругу. Та стоит позади него, опустив голову и скрестив руки позади себя. Кажется, еще чуть-чуть и она просто убежит отсюда, не оглядываясь, но Юнги не дает ей этого сделать, хватая за руку и притягивая к себе. — Ну же, пошли, ты говорила, что тебе это нужно, — девушка медленно кивает, все еще не поднимая взгляда. Мин понимает, что для нее это тяжело, ведь человек, к которому ее так тянет, явно не заслуживает ее внимания и любви, но чувства заткнуть за пояс нельзя. Даже если они запретные. Погода — не мерзкая, но явно где-то рядом. Противный дождь, смешанный со снегом, остается на влажных волосах, напоминая о поре года, да еще и чертов холод проникает в каждую клеточку тела, заставляя обоих морщиться и периодически вздрагивать от противных мурашек по всему телу. Юнги всегда ненавидел зиму. Они быстром шагом обходят могилы, не задерживаясь взглядом на фамилиях людей, как это обычно бывает со всеми зеваками, что попадали на кладбище из-за дальних родственников или типа того. Нужное место находит их само, когда Мин цепляется за какой-то куст и чуть ли не летит лицом на первую попавшуюся могилу. Могилу человека, которого когда-то Дженни боготворила. Она что-то бубнит и замирает. — Здравствуй, любимый, — шепчет она, моментально приземляясь на колени. Ее лоб встречается с холодным могильным камнем, пока ладони мимолетно касаются земли. — Я совру, если скажу, что не скучала, — Юнги, услышав эту фразу, отходит подальше от девушки, дабы не мешать ей вести монолог. Он знает, что такое быть зависимым. Зависимым от человека, что давно покинул этот мир. — Когда меня отсюда заберут, ты будешь обо мне вспоминать? — шепчет милая девчушка лет четырнадцати, хватаясь за протянутую ладонь. Она подрывается с прохладной земли и заглядывает в чужие сверкающие глаза, ожидая ответа. — А тебя хотят удочерить? — удивленно восклицает Юнги, улыбаясь. Он, что был явно повыше девушки, налетает на нее с объятиями, заставляя ту сконфуженно что-то бубнить себе в грудь. — Официально — нет, но ко мне в гости часто заходит один друг моей родной семьи. Он невероятен! Всегда привозит мне подарки и обещает забрать из этого ужасного места! Разве это не круто? Думаю, уже скоро он начнет оформлять документы на мое удочерение, — чуть ли не пищит Джен, наконец, расслабляясь в объятиях Мина. Брюнет ей ласково улыбается и гладит по голове, искренне радуясь за подругу. — Только пообещай мне, что мы не оборвем связей и не перестанем дружить, — уже серьезно произносит он, чуть отстраняясь от Дженни. Та лишь легкомысленно кивает, продолжая думать о своем. Ким Дженни была удочерена в возрасте пятнадцати лет и, как только она покинула территорию Пусанского детского дома, ее жизнь стала для всех сплошной загадкой. Строчка за строчкой. Черная паста сменяется синей и наоборот. Письмо за письмом. Просьба за просьбой. Юнги писал ей каждую неделю, просил ответить. Злился, умолял, плакал. Но ответа не было. Не было даже намека на него. Воспитатели просили не мешать им работать, оставить эту затею и прекратить вести себя, как ребенок. Мина это невероятно злило, но уже спустя полгода писанины в пустоту — подросток сдался. Ему показалось, что нет смысла пытаться с ней связаться. Нет, он не верил ни одному слову старших о том, что Джен поменяла круг общения и забыла о нем. Причина была в другом, Юнги был уверен. Дженни тем временем ловила на себе любящий взгляд опекуна и не могла нарадоваться. Впервые в жизни ей уделяли столько внимания, дарили подарки, оберегали и окружали лаской, желанием научить ее чему-то. Она, наконец, почувствовала себя полноценным человеком. Пятнадцатилетняя девушка, что почти всю сознательную жизнь жила в детском доме и не контактировала с социумом вне своего дома, не могла расценивать все эти действия двусмысленно, для нее это было лишь такое ранее недостающее отцовское внимание. Ичжон был идеальным в ее глазах. Божество, что пришло спасти ее грешную душу ото всех злых намерений судьбы. В школу она не ходила, на замену пришло домашнее обучение. На улице Джен всегда находилась под присмотром личной охраны Ичжона, у нее даже не было возможности поговорить ни с кем — это пресекалось на корню. Ее любимый старенький телефон был успешно отобран, номера детского дома были стерты навсегда. Ким однажды все же набралась смелости и спросила, почему ей запрещено контактировать с внешним миром, в ответ она получила грозный взгляд и строгое «это опасно для тебя». Возможно, сначала это и расстраивало ее, но парочка бесед с Ичжоном заставили смириться с текущим положением. Общалась Джен лишь с прислугой, что никогда не позволяла себе даже глаз на нее поднять, ну и, естественно, с опекуном. Ичжон был очень умным мужчиной, он всегда рассказывал Дженни интересные легенды, теории о космосе и сюжеты самой разной литературы всего мира. Они смотрели вместе фильмы — тогда Ичжон приобнимал девушку за плечи и поведывал о каждом персонаже подробно, раскрывал все тайные мотивы каждого из них и, конечно же, объяснял какие-то непонятные ей сюжетные повороты. Ким эти вечера любила, несмотря на то, что сильная рука Ичжона уж слишком интимно поглаживала ее хрупкие плечи. Дженни не заметила, как для них это стало нормой — касаться ее оголенных частей тела, поглаживать густые длинные волосы, ловить его взгляд на себе, когда выходишь из душа в одном полотенце, чувствовать на себе темнеющий от возбуждения взгляд, как только Ким приоткрывает рот для того, чтобы накрасить реснички. Это случилось, когда ей исполнилось шестнадцать. Ичжон завалил ее на кровать, покрывая плечи поцелуями. Джен не была уверена, что хочет этого, но отказать не смогла, ведь ОН был ее героем, ее спасителем, ее личным Богом. Она ведь не могла быть настолько неблагодарной. Поэтому ее юное тело просто расслабилось в сильных мужских руках. Она просто забылась, отключила голову, выкинула все мысли за пределы разума и прикрыла глаза, закусывая губу. В тот же день он подарил ей книгу. «Лолита» Первый шаг к могиле. Он долго уверял ее в том, что такие связи в обществе случаются часто, что между ними все правильно. И что, что разница в возрасте 34 года. Еще больше Ичжон рассказывал ей о том, что Дженни очень необычная девушка, таких как она — одна на миллион. А юная дурочка верила, вешала всю эту лапшу на уши самостоятельно и влюблялась во все эти громкие слова. Наконец, кто-то оценил ее по достоинству, кто-то понял, какая она необычная и умная. Она доверилась ему, позволила себя любить и что самое худшее — влюбилась сама. Второй шаг к могиле. Для Дженни слово «зависимость» приобрело краски лишь тогда, когда она осознала, что без Ичжона ее мир становится серым. Он скрашивал каждый уголок ее души, помогал ей видеть мир в ярких цветах. Девушка чувствовала, что готова подарить ему всю себя, быть его драгоценной фарфоровой куклой до конца своих дней. Только казалось, что как только Джен стукнуло восемнадцать лет — он охладел. В его глазах перестал пылать огонек, его перестали интересовать ее худые плечи, аккуратная грудь, яркая улыбка, кошачьи глаза. Словно Дженни как-то изменилась в его глазах, перестала быть идеальной. — Ты выросла, — как-то шепчет он ей в затылок, приобнимая за талию. — Твои черты лица становятся женскими. А на следующий день он приводит в дом ее — Лалису Манобан. Яркого ребенка с невероятными сияющими глазами на пол лица и до жути детскими повадками. Ей было пятнадцать. Сердце Дженни раскололось на тысячи мелких кусочков в тот момент, когда он сказал, что теперь Лалиса будет жить здесь, с ними. Третий шаг к могиле. Лиса также, как и Дженни, была из детского дома. Только в отличие от Ким, Ичжон не знал ее до того, как решил удочерить. Лалиса прекрасно танцевала, хорошо пела, много читала, была жутко активным и непоседливым подростком — всегда пыталась помогать персоналу и даже Дженни. Она была наивным, глупым и очень добрым ребенком. Джен ее ненавидела всей душой.

***

— Я тебе больше не нужна?! Лалиса теперь твоя девочка, да? — Дженни врывается в кабинет старшего без стука, громко роняя свои вопросы, а вместе с ними и непрошеные слезы. Ичжон сжимает какие-то рабочие бумаги покрепче и поднимает на девушку свой взгляд. Безразличный. Холодный. — Нет, что ты. Я люблю вас одинаково, вы же мои дети, — мир Дженни полностью рухнул в тот момент, когда старший натянул на лицо ехидную ухмылочку. Дети, они его дети. Ким упала на колени и прикрыла ладонями лицо. Он не должен видеть ее такой страшной, зареванной. — Пожалуйста, Ичжон-оппа, пожалуйста... Я люблю тебя, я не могу без тебя, — словно в бреду шептала девушка, повторяя эти фразы, как мантру. После этой сцены в кабинете Ичжон начал полностью игнорировать Джен, что ранило девушку сильнее, чем любая физическая пытка. Ким почувствовала себя брошенной, в очередной раз. Четвертый шаг к могиле. — Эй, Дженни, — Лалисе недавно исполнилось шестнадцать. Она покрасила волосы в какой-то непонятный пепельный оттенок, проколола уши, накупила кучу новой косметики от дорогих брендов и точно такой же одежды. В общем, Лиса делала все то, что Дженни было делать запрещено. — Тебе тут какие-то файлы передали. Сказали никому не показывать и попросили не говорить, кто их передал, — Лиса вручила Ким массивную серую папку. — Ты смотрела, что там? — Не-а... — равнодушно протянула Лиса, покидая комнату «сестры». Ким не увидит, как с вечно улыбчивого лица исчезнет любой намек на привычное счастье. Дженни недовольно цокнула, когда Лалиса громко хлопнула дверью. Она сто раз просила младшую так не делать, но Манобан то ли специально игнорировала просьбу, то ли постоянно забывала о том, что пообещала больше так не делать. Ким проводит чуть отросшими ногтями по пластмассовому корпусу папки и, наконец, заглядывает внутрь. Сначала ее встречают документы, которые она когда-то уже видела в детском доме. Там были имена ее настоящих родителей, бывшее место проживания, ведомости о родственниках и вся нужная информация для детского дома. В общем, ничего интересного или супер запретного. А потом ее внимание привлекает старенький листочек, что уже успел пожелтеть и даже порваться в некоторых местах. Заключение о смерти Ким Сэрима и Ким Миры — ее родителей. Ким заинтересованно вчитывается в каждую строчку, пытаясь отогнать подкатывающий к горлу ком. Постепенно лицо Джен бледнело, руки начинали мелко дрожать. Все детство ей говорили, что они погибли в автокатастрофе и, вроде как, никаких вопросов у малышки не возникало, она ведь помнила ту аварию, что отняла жизнь когда-то самых драгоценных для нее людей на земле. Только вот сейчас ее напрягал один факт — в организме обоих родителей нашли какой-то яд, она о нем раньше даже не слышала. То есть, фактически ее родители были подло убиты, а авария была подстроена? В глазах девушки сверкнули огоньки глубокой печали, что через секунду сменились праведным гневом. Юнги зажимает губами фильтр чиминовых сигарет и подкуривает, пряча зажигалку в задний карман штанов. Табачный дым расплывается вокруг парня, заставляя того поморщиться и сделать два шага назад. Серые тучи так и тянули к себе. Брюнет вскидывает голову к небу, тихо выдыхая. Он устал. Он так сильно устал. Юнги совершенно не понимает, как избавиться от этого жуткого чувства всепоглощающей тьмы. Все вещи в мире давно потеряли для него смысл, перестали радовать, заставляли лишь уходить дальше, еще дальше, и еще дальше. Парню казалось, что дальше уже некуда. Все комнаты в его подсознании были давно открыты, вывернуты наизнанку, разгромлены. Они были пустыми. Юнги потерял все, что у него было, его больше не интересовал никто и ничто. Что такое жизнь? Он не помнил, ведь последние два года он провел в режиме существования. Засыпал с мыслями о том, что было бы круто просто не проснуться. Просыпался с грустной улыбкой на лице и совершенно пустой головой. Шел куда-то, чтобы просто не сидеть на месте. Сидел где-то, чтобы просто больше никуда не идти. Сейчас он был маленьким, разлагающимся изнутри существом. Чего он достиг в этом мире? Только дна. «Мы становимся лишь по-настоящему великими тогда, когда находим того самого человека, что нас такими сделает.» Своего человека он потерял. Самолично вырыл могилу и пригласил туда с нахальной улыбочкой на лице. А если бы он просто протянул тогда ему руку... За свою короткую жизнь Мин понял лишь одну важную вещь. Беречь нужно лишь тех, кто бережет тебя. Быть рядом нужно лишь с тем, кто всегда побежит к тебе навстречу быстрее всех ветров на свете. Отдавать всего себя нужно лишь тому, кто сделает это в ответ, даже не задумываясь. Дарить свое сердце нужно лишь тогда, когда тебе в раскрытой ладони протягивают свое. Если вы нашли такого — берегите, держите, не отпускайте. Существует ли истинная любовь, описанная во всех романтических книгах и фильмах? Нет. И никогда ее и не было. Любовь — не просто чувство, не просто какая-то модель поведения, которую нужно соблюдать, не какая-то вещь, которую можно настроить и даже не банальный всплеск гормонов. Любовь — религия. Поклонение ей бывает смертельно. Любовь — зависимость. Любовь — лезвие, что прошлось по коже почти каждого несмышленого жителя нашей планеты. Юнги предпочитал бы не любить. Больше. Мин и сам не замечает, куда ведут собственные ноги. Он просто идет туда, куда глаза глядят, а глядят они лишь в одну точку в этом месте. Юнги отбрасывает докуренную сигарету куда-то в сторону, не заботясь о том, куда бычок полетел. Кулаки непроизвольно сжимаются. Страшно, дурно, мерзко, больно. Ни одно из этих слов даже близко не опишет то тягучее ощущение внутри него. Ни один автор в мире не опишет это, ни один певец в мире не споет об этом, ни один художник мира не изобразит это. Красиво выведенное раскосым шрифтом имя на надгробии заставляет Юнги улыбнуться, Мин проводит пальцами по холодному камню и замирает. Здесь, в земле, покоился тот, кто еще каких-то три года назад громко смеялся с самых глупых шуток в мире, заставлял Мина играть на стареньком пианино самые разные мелодии и конечно же целовал, целовал, целовал. Юнги никогда не верил во все эти глупые рассказы о душах, живущих внутри наших тел. Смеялся с тех, кто рассказывал о том, как чувствует присутствие умерших родственников около себя в важные моменты. Не верил и смеялся, пока не почувствовал любимые теплые руки на худых плечах. Возможно, это был просто сильный порыв ветра, а, может быть, чертов Чон Хосок заботился о нем даже после смерти. — Ты простил меня... — Юнги не был уверен, что не сошел с ума.