Любовь — внутривенная иллюзия

«Коснуться разбитого сердца Пусть имеет право лишь тот, Кто страдал не меньше.» Эмили Дикинсон.

      Чонгук не собирает вещи, лишь достает из нижнего ящика свой паспорт и какие-то левые документы на всякий случай, а после накидывает бомбер с красными вставками на подрагивающее тело. Альфа не знает, что именно он делает и с какой целью, но уже нет сил снова стоять на одном месте. Он должен, нет, обязан что-то сделать, чтобы прекратить сжигать заживо Ким Тэхёна своей любовью и истинностью, а позже разрушать и себя до основания. Чонгук надевает массивные берцы, выходит из квартиры, заперев её на ключ. Альфа останавливается лишь на жалкие пары секунд, сверля дверь тяжелым взглядом, а после вздыхает с невидимой ношей на плечах. В левой руке ключи, в правой — документы.       А во внутреннем кармане бомбера — фотоальбом.       Третий. Где больше всего фотографий его.       Но резко альфа вспоминает кое-что важное, что заставляет снова вернуться. Ничего из прошлых ошибок не останется в их доме, Чонгук этого больше не допустит.       Он открывает вновь квартиру ключом, оставляя его прямо в двери, проходит в берцах на кухню, не снимая и не задумываясь об этой мелочи, сразу же опускаясь на колени и открывая самый нижний шкафчик. Лезет рукой, сметая разные приборы по углам и создавая беспорядок, альфа не чувствует боли от чего-то режущего и впившегося в кожу. Гук откидывает от себя подальше старый ржавый нож, который и вреда-то (даже с умыслом) вряд ли нанесёт, а после рукой находит и сраный красный порошок в ядрёной упаковке цвета яги, припрятанный на «черный» день. Чон Чонгук уже не знает, что сделать, чтобы это стереть из воспоминаний, убить каждую мысль о том, что хранил такую херотень в их доме, на кухне… И Тэхён жил здесь, скорее всего, зная о маленьком секрете парня. Чонгук злится на себя настолько сильно, что хочется тем старым ржавым ножом вырезать себе глазницы, а потом и в голову воткнуть, чтоб не казалась жизнь сладкой. Он вытаскивает всё, что есть в их доме. Травка в маленьких пакетиках, этот огненный дракон в виде порошка, какой-то пожёванный косячок ещё со старых времен, поделенный когда-то с Юнги надвоих, наполовину пустые пачки таблеток с сильным обезболивающим, который дают только при тяжелых ранениях, ожогах и травмах, таблетки с веселящей штучкой-шипучкой, сносящей крышу как от пестрого фейерверка, экстази и тяжелая артиллерия — виагра. Нахуя она ему, он в душе не ебет.       Весь этот мусор Гук высыпает в унитаз и с шумом смывает, даже никак не реагируя на то, что вся его дорогая коллекция ушла с концами. Просто так. Но знаете, Чонгук соврет, если скажет, что в этот момент не всплывали картинки, как он закидывается, втягивает в себя эту дрянь, растворяется и шумно дышит с приоткрытым ртом, наслаждается и тонет в прострации. Но больше всего он любит Ким Тэхёна, а не эти низменные вещи, вызывающие привыкание и нехватку иллюзий в собственной башке. Ну, нахрен это дерьмо.       Альфа припоминает, что за бочком унитаза припрятано ещё кое-что. «Белый тигр» и «черная пантера» в двух шприцах. И тут, конечно же, у Гука глаза начали свой безумный бег, ведь если сейчас сдаться — не встать потом, всё. А тело-то отчаянно просит снова забыться и уйти в далекие странствия, воткнуть эту дрянь в свою вену на левой руке, закатить глаза от удовольствия и облегчения во всём организме, найти какую-нибудь дешевую бутылку чего-нибудь покрепче и влить её в себя, чтобы только не чувствовать себя таким дерьмом. Но альфа смотрит своими дьявольскими глазами, страшно поблескивающими на резком свету, уходит глубоко в себя, будто внутри зависнув. «Отец Чонгука всегда называл себя куском обычного дерьма, потому что считал, что люди не достойны лучшего сравнения. Их души, насквозь впитавшие в себя пороки и всевозможные грехи, нельзя отмыть и очистить.»       Папа Гука не был таким. Он был честным человеком, держащим своё слово, выполнявшим свои обещания. Он не был таким куском дерьма, творившим подобную херню. Отец бы просто поднял на него руку и выбил бы всю эту дурь из больной башки, за что бы Гук потом б сказал: «спасибо, пап, я бы не справился сам…» Но его здесь нет, и глаза снова щиплет от невыплаканных слёз. У него нет на это права, не заслужил.       Чонгук берет белый шприц, смотрит на его острый конец, который с лёгкостью и быстротой проткнёт его кожу, вену, а потом всё. Кайфарики, етить. Альфа не знает, что он делает, но знает — для чего, точнее — кого. А это немаловажно. Жидкость пантеры и тигра вылита в унитаз и смыта. А сами сосуды выкинуты на дно мусорного ведра. Всё нахрен.       Гук сделал всё, что хотел и на что нашёл в себе силы. Он не сдался вновь, как в предыдущие разы, а на душе стало немного легче, избавившись от этой пагубной и смертельной дряни. Главное — не сбиться с пути и не потерять свой боевой настрой. А это тонкое лезвие ножа для зависимых, которые больше думать ни о чём, кроме этого, не могут.

Чонгук уже знает — кто ему дороже; кто важнее; кто нужнее.

      Но из квартиры он не спешит уходить. Ему кажется, что что-то его всё равно останавливает, забирает невидимый покой. Нет, это не те навязчивые мысли, шумящие и хаотично двигающиеся в его голове, это не желание напичкаться очередной наркотой, а Тэхён. Что будет с ним?.. На лечение уйдёт около года, а его истинный забеременел и останется один?! Плевать, что альфе будет хреново несколько месяцев, плевать на свои желания и ебаные «хочу», он знает, что «надо» важнее в этой ситуации. Чонгук не в праве сказать: «нет» или «да пошло оно всё к чертям собачьим».       Думал-думал и думал. Не в первые, потому что задумывается каждый бессмысленный день своего существования, но настроен серьезно, как никогда ранее. Парень чувствует уверенность и правильность в своих действиях, и это заставляет обрубить на корню все мысли о том, что всё это бессмысленно. Ему плохо, его тошнит и кружится голова от нервов и страха, но… вот это всё неважно, альфа пытается верить в себя так, как всегда верил в него его смысл жизни. Чонгук подходит к тумбе, стоящей рядом с кроватью, достает из неё оборвыш белого листа и черную матовую ручку…       Гук уходит вновь из квартиры и оставляет ключ в их почтовом ящике, а после выходит из подъезда, скрываясь в тени. Тэхён уже около часа назад прислал сообщение, в котором говорилось, что его задержат на смене, поэтому придет он, скорее всего, поздно. Это ему на руку. Альфа знает, что увидев его глаза, наполненные сожалением и отчаянием, искусанные губы, руки, хаотично пытающиеся себя чем-то занять, подрагивающие кончики пальцев… Не сможет уйти из его жизни на какое-то время, не сможет оставить его, не сможет даже отвернуться или что-то сказать, потому что слова растворятся на кончике языка. Он так сильно его любит, так сильно боится увидеть то разочарование на его прекрасном лице, которое всегда пытался избегать глазами, боится потерять его веру и надежду, его любовь и преданность. Чон Чонгук уже всё проебал. Но он готов бороться. И он понимает — слова пусты и маловажны, действия скажут всё за него.       Ведь внутри него так много невысказанных вслух слов, что альфа просто давится и захлёбывается ими же.       Чон идёт дворами, чтобы ни одна живая душа его не заметила, чтобы ни одна камера, дожившая до этого дня, не запечатлела его. На душе кошки скребут, но так надо. Ему плохо. Ему нужен этот ебаный покой. Альфа перешагивает всё те же бордюры, машины летят на всей скорости мимо, будто вовсе не замечая человека. Ещё немного и его собьёт какая-нибудь рухлядь, норовящая развалиться по пути. Но ничего сейчас не имеет значения. Вообще ни-че-го.       Чонгук обходит старый затхлый дом, пропитанный смрадом и сыростью, его скоро сносить будут — подростки решили поиграть в крутых, из-за чего часто зависают здесь, не замечая ничего странного вокруг, например: бездомных людей с разными зависимостями. Они здесь даже не гости, а постоянные жильцы. А что будет если им снесет крышу и будет рвать башню? Какие-то мелкие объебыши жизни просто уже пострадали однажды, но всем на всё и всегда поебать. И только некоторые люди нашли в себе смелость заявить в полицию, а там уже и дело начало делаться.       Чонгуку всё равно. Его ломает. Он сгорает снова из-за ненависти, пропитавшей все внутренние органы, она предназначена только к самому себе.       Альфа идёт бездумно, не смотря по сторонам, не обращая внимания на странно поглядывающих на него прохожих, но все его мысли заняты одним лишь человеком. Ему нет дела до чужого мнения, они все — уличный мусор. Он тоже. И ломка и желание вколоть себе что-то покрепче простого обезболивающего — ничто. Это всё уже третьесортный мусор. Гук безумно улыбается факту, заключающемуся в том, что он такой придурок, наконец-то взявший себя в руки, не до конца, но начало положено. Чонгук, если не выйдет, то выползет из этого терновника, не выползет — разрешит Юнги вытащить его ногами вперед, но только не останется там.       Чонгук думает, что он всё-таки ошибся тогда, когда выбрал одиночество, темный переулок и чужих людей, навешавших ему лапшу на уши, а он, как самый наивный пацан в мире, повелся, доверчивая сучка. Проебался конкретно так, поэтому пора расхлебывать это дерьмо. Отец был бы разочарован в своем сыне, потому что не так он воспитывал Гука, не такого отпрыска растил. Старик был знаком и с Юнги, и с Тэхёном. И был в восторге от обоих. Он верил им и надеялся на них, ведь уже тогда знал — что его конец ближе, чем можно было бы предположить, просто Чонгуку этого не говорил. А может быть, даже зря. Альфа думает, как бы отреагировал его папа, когда узнал бы, что его сын скоро станет сам отцом, что у них по дому будут бегать маленькие ножки, детский смех и плачь заполнит тишину их небольшой квартиры, счастье вернется в дом. А Гук будет одним из тех папаш, волнующихся по мелочам и пустякам, оберегающих своё сокровище, наслаждающихся и ценящих абсолютно каждый миг.       Дитя Тэхёна не заслуживает такого отца, как Чон Чонгук. Поэтому он утонет в боли и сожалениях, а позже выплывет совсем другим.       Альфа доходит до боли знакомого дома, где живёт уже не первый год его хён, его брат, его лучший и единственный друг. Мин Юнги. Что он тут делает — не знает. Ноги сами привели сюда. Приперся на инстинктах и рефлексах. Тут каждый уголок исползан вдоль и поперек, и всё это из-за хёна. Это тоже его дом, и отказываться от него, Мина Юнги, он не готов. Нет, больше Чон Чонгук не будет эгоистичным ублюдком-торчком.       Гук не знает, хватит ли у него сил произнести блядских два слова. «Прости меня». Но парень знает одно — Юнги поймет, как и всегда. Его хён — понимающий, скрытно любящий, заботящийся и оберегающий от всех бурь и штормов, он черствый сухарь для других, на деле — чувствующий абсолютно все эмоции своих близких, разделяющий их на пополам, отдав себе большую порцию. У него такой принцип: «Пускай я сдохну от боли, но младшие не будут чувствовать это.» Шуга-хён никогда не придерживался принципа того же Пак Чимина: «Если больно мне, сделаю так, чтобы было невыносимо другим.» или «Пускай сдохнут, ведь эта боль не принадлежит мне.» Мин Юнги под маской совсем обычный человек, чувствующий всё от и до, такой же израненный и убитый временем. И он винит себя только в том, что бросил малого, оставив его на Тэхёна, слился и всё.       Шуга устал. Но альфа продолжает идти вперед в направлении своего дома. Остался один поворот и всё. Он ляжет на диван, уткнувшись носом в холодную подушку, пожелав больше не просыпаться или просто хотя бы стать камнем. Но не тут-то было.       На ступеньках его дома сидит тот, кому вход сюда строго-настрого запрещен. Подогнув одну ногу под себя, вторую вытянув в сторону, согнув спину колесом, Гук не шевелится, просто упирается ладонями в грязный асфальт. Младший альфа смотрит в отражение лужи, не на себя, и даже не на хёна, а куда-то сквозь землю, сквозь всю материю. Губы сжаты в тонкую линию, он кажется таким уязвлённым, что сердце Шуги, такого хладнокровного и бесчувственного человека, себе не находит места. Ведь Гук — не чужой человек. И Мин Юнги знает — если что-то случится, Чон Чонгук придет в первую очередь именно к нему, даже не к Тэхёну.       И оно так и есть.       Шуга замечает яркий альбом, который лежит рядом на более чистом месте, он тоже ему нравится. Там Тэхён счастливый и искренний без всяких блядских масок, скрывающих истинную сущность свою. Там нет ни фальши, ни гнили, ни лицемерия, пустивших корни в систему общества. Там пестрые эмоции и моменты, дорогие сердцу места и воспоминания, которых и топором из нутра не вырубишь.       Они молча буравят друг друга взглядом, не начиная главного и самого важного разговора. Но Юнги никогда не славился терпением и выдержкой. Всегда был с диким нравом и со сложным, каменным характером. Юн прославился безумцем в их кругах. Если боятся — значит уважают. Не то, чтобы Мин всех намеренно запугивал, нет, просто он сам по себе такой. Невъебенный и непонятый другими. Эт не Мин Юнги такой хреновый, эт жизнь просто такая сука. Но на младших он никогда не поднимал руку, если только Гуку прилетало пару раз, но на то были веские причины. А сейчас… Он преодолевает расстояние в считанные секунды и бьет. Снова и снова. Болезненно с привкусом отчаянья, со злобой и обидой. Шуга выплескивает всё, что копилось долгие годы, всю свою ненависть дарит ему без шанса на возврат, бьёт с львиной силой, чтобы было сука ещё больнее, чем Тэхёну. Омега страдал и до сих пор страдает, а теперь ещё и отпрыска под сердцем этого уебана носит, существует, а не живет, дышит и двигается, питается и ходит на работу, потому что надо и необходимо, а не потому, что хочется.       Сколько ещё он сможет так?!       А если прекратит бороться и пытаться всё исправить?! Он может сдаться в любой момент. У Тэ кишка не тонка, чтобы обрубить всё к чертовой матери. А острое лезвие всегда холодит кожу…       Поэтому Юнги не скупается на удары, не жалеет, не думает о чувствах Гука, но и глаза с желтыми линзами не открывает. Держит плотно закрытыми, не хочет видеть то, что сам же и сотворил с младшим. Шуга всё-таки любит Чон Чонгука, но тот заслужил.       А потом замечает, что Чонгук лежит и даже не закрывает лицо руками, не сопротивляется, лишь только смотрит в темное небо, на котором проявляются небольшие огоньки, именуемые звездочками, слизывает языком кровь на собственных губах, пытается ровно дышать и не шипеть от болезненных импульсов. Младший терпит все удары, все всплески ярости в свою сторону, потому что да. Заслужил.       — Какого хера?!       — Он беременный.       И это отрезвляет похлеще кулака в челюсть.       — Откуда ты…       — Тест, — не даёт договорить хёну, — они валялись под кроватью.       — И что с этого?! Тебя и это не остановит, Чонгук. Если ты, дорогой мой, не заметил, то Тэхён тебя вообще ни капельки не волнует. Уже как года два. — он цедит это не человеческим голосом, его тон пробирает до костей, дрожь по всему телу, холодный пот по спине. Эти яростные желтые глаза смотрят не сквозь, а прямиком в нутро. И если бы Юнги умел — то разъедал бы людей изнутри, как кислота… — Тебе было плевать всё это время, что он сгнивал внутри и фальшиво натягивал улыбку, чтобы только я не пришёл и не выбил из тебя душу! Ты хоть знаешь, что он пережил за это время?! Думаешь ему по кайфу жить с таким выблядком, как ты?! Терпеть твоё дерьмо каждый день?! Нахуй уйди с глаз моих. Я, блять, вижу не своего «брата», а какую-то падальную суку, готовую продать все, чтобы только передознуться и сдохнуть.       — Хён…       Жалость к себе давит где-то в районе кадыка, давя на нижнюю челюсть каким-то обжигающим гневом, опять же, на себя. Во рту горько, что хочется множество раз сплюнуть на сырую землю, избавившись от этого мерзкого чувства. А Юнги уже тупо больно становится за грудиной, он вспоминает картину, перед глазами стоящую в тот момент, когда болезненно бледный Тэхён пришёл к нему, к Юнги, пустой и безжизненный. Фарфоровая кукла.       — Пожалуйста… Сломанная игрушка.       Мин Юнги давно не видел слёз Чон Чонгука, из-за чего прекращает любые попытки разукрасить вновь его лицо, что-то снова ломит по сердцу тупым ударом. Шуга и так сделал ошибку, когда отказался прощать младшего, не контролирующего себя вообще, оставил всё на Тэхёна, вышел из игры так рано и так не вовремя, дробя Гука ещё сильней.       Оставил тонуть их одних. А сам так и остался на плаву, раскачиваясь волнами, но так и не найдя суши.       Юнги какое-то время слушает тихие всхлипы младшего, зарываясь в свои пепельные волосы руками, хватаясь за самые корни, кусает щеку изнутри и жмурит глаза до черных точек.       Чон Чонгук заживо сам себя же и погубил.       От себя не уйдёшь. Но он сможет… хён верит в него, даже сейчас.       Гук решит, что для него дороже. Или уже решил, раз пришёл?..       Моргает и подходит к нему, протягивая правую руку. Тот поднимает на него щенячьи глаза, его лицо все мокрое от редчайших слёз, а губа прокусана до крови. Гук пару мгновений смотрит в уверенные ярко-жёлтые очи, а после переводит взгляд на протянутую руку, боится касаться, будто не имеет на это никакого права. Он винит себя, и этого не изменить. Стыд и сожаление давят на кадык, слова застревают где-то в районе глотки. Шуга… нетерпеливый сухарь, поэтому хватает сам, помогая встать с мокрого асфальта, подбирает семейный альбом, а после тащит его в сторону своей машины. Усаживает на переднее сидение, кладет ему на колени запасную куртку, сверху альбом и документы Гука. А сам, когда захлопнув пассажирскую дверь, облегченно выдыхает.       Старший альфа в тайне, глубоко в душе, надеялся на благоразумие Чонгука, ведь новость о беременности когда-нибудь бы всё равно дошла бы до будущего отца. Это было делом времени. Поэтому Шуга уже был готов к дальнейшим действиям.       Мин садится за руль, набирая попутно знакомый номер телефона одного знакомого должника — альфы, которому в прошлом много раз помогал встать с колен, подняться на ноги. Заводит авто, выруливает со двора, сворачивая за угол, и едет по безлюдной дороге. Чонгук сидит тихо и молча, смотря перед собой пустым взглядом. Альфа пытается настроить себя на то, что всё. Чон сделал выбор. И он направлен на благо Тэхёна.       А к хёну Гук пришел неосознанно, чтобы не передумать, чтобы вновь не поддаться ломке и грязным желаниям, не прогнуться под наркотической зависимостью. И сделал правильный выбор. За такое долгое время… Чонгук телом чувствует, что хён его понял, что он не забыл о нём и всё также переживает за этого глупого несмышленыша. Не бросил, не выкинул из своей жизни, поставив на нём, Чон Чонгуке, жирный красный крест. Младший успокаивается, когда понимает — Шуга-хён простит его.       — Мин Юнги? — на той линии слышится хладнокровный голос, который обычного человека бы пробрал бы до дрожи, но альфе на это плевать. Чонгук важен для него, поэтому можно и поиграть в героя. Ради них троих.       — Нужна твоя помощь, это дело срочное и не откладываемое.       — Это то, о чём ты мне говорил около недели назад?       — Да.       —  Опять ты мне малину херишь, старый хрыч… — Юнги усмехается и ловит смешок со стороны собеседника, — Скину сейчас адрес, привози его, но условия ты, негодяй, знаешь. — альфа сбрасывает звонок, откладывая телефон на панель.       И Юнги давит на газ ногой, обгоняя одинокие машины, плетущиеся черепахами и улитками, смотрит на младшего, тихо вздыхает и пытается не сломаться вместе с ним. Его ждёт ещё разговор с Тэхёном. А это ещё тяжелей, чем сейчас, ведь Тэ — беременный омега с неустойчивой психикой. Шуга думает, что в прошлой жизни он не хуевенько так согрешил, раз ему выложен путь полный иглами, ножами и острыми, как бритва, кровяными розами.

***

      Юнги протягивает руку к его лицу и ладонью размазывает влажные дорожки со щёк. Тэхён не удивился, кажется, это вошло уже в привычку. Слёзы льются сами собой, одним сплошным потоком. Его вновь и вновь накрывает истерика, эмоциональная мясорубка перемалывает все кости и хрящи. Омега вскакивает со стула несется в сторону ванны, пытаясь там закрыться, но альфа, будто предчувствуя это, пресекает любую попытку, любую роковую ошибку со стороны Тэ, оказывается рядом, обнимая и с силой прижимая к себе, одну ладонь утвердив на затылке, а второй поглаживая подрагивающую спину. Тэхён больше не сдерживается, не контролирует.       Кричит и плачет.       Позорно, жалко, с завыванием и прошибающим ознобом.       Омега никак не ожидал, что придёт домой уставший и мечтающий о сне и объятьях своего парня, но не увидит истинного. А оборвыш какого-то белого листа будет лежать на его подушке, любимой и сердцу дорогой, пропахшей только его запахом.

«Прости меня.»

      А после страх за Чонгука захватил контроль над разумом, сдавил горло, слёзы беспрепятственно начали литься из красивых карих глаз, а руки, дрожащие и неконтролирующие, начали набирать номер, выученный наизусть. Шли гудки, но никто не брал трубку. Снова и снова. Тэхён набирает в пятый раз номер телефона, но только спустя минуты три слышит небольшое жужжание из-под другой подушки. Он все вещи оставил дома, больше с ним никак не связаться. Блядство. А после Тэхён нашёл в себе силы позвонить Юнги. И вот старший альфа здесь. Не оставил задыхаться от страха в одиночку, приехал и сидит, обнимая и прижимая к себе.       — К-куда он м-мог уйти? — ревёт побитой собакой младший, захлебываясь слезами, вцепившись в куртку Шуги, держась за него, как за спасательный круг, — а если он умрёт? А если Гук не в-вернётся ко мне? Что мне д-делать? — ему нечем дышать, ему плохо, ему больно, — я не смогу без него, что будет со мной, если я его больше не увижу?       Юнги внутри проклинает и себя, и Чонгука, который попросил его…       «Они доезжают до незнакомого дома, некрасивого и потрепанного жизнью, (как вообще-то и все остальные здешние здания) из подъезда которого уже вышел мужчина с красной шевелюрой, его волосы в творческом беспорядке, лицо непроницаемое и спокойное, осанка — прямая и аристократичная, взгляд — заинтересованный и строгий. Сразу видно — человек, сдержанный, контролирующий себя и свои эмоции, педантичный и близок к титулу «идеальный, черт возьми, во всём» Хотя Мин Юнги знает его совсем другую сторону, которую увидеть удаётся не каждому. Альфа терпеть не может, когда лезут в его душу и переворачивают всё вверх дном, поэтому носит очередные маски идеалиста и перфекциониста, таковым никогда не являясь на самом деле. Без этого не выжить.       — Это Чон Чонгук? — тон холодный, взгляд — ленивый и выражающий полное безразличие, но Юнги знает, что его просьбу выполнят на все сто процентов. Этот человек сдержит любое своё слово, потому что честь — превыше всего.       Так и должно быть.       — Да. Отдаю его под твоё крыло, Хосок, — так же спокойно говорит Юнги, смотря в черные глаза Гука. Младший альфа не очень понимает всю ситуацию, но отличное приходит к мысли, что перед ним Чон Хосок — альфа, заведующий клиникой по реабилитации. — вытрави эту дурь из него.       — Как скажешь, Мин Юнги, но после этого мой долг…       — Его и не было, Хосок, просто помоги этому заблудившемуся человеку, который через восемь месяцев станет отцом.       — Я пообещал — значит сделаю.       — Шуга-хён, — шепчет Чонгук, стараясь совладать с эмоциями, но плохо выходит, совсем плохо — не говори Тэ: где я, ладно?       — Ты совсем?! Он же умом тронется, когда тебя дома не найдёт. Ему нельзя волноваться, он беременный, Чонгук — рычит Юнги, но видит в черных глазах мольбу, которую до этого ни разу не видел.       «Чонгук прижимает свой лоб ко лбу Тэхёна и целует его в губы. Они сидят на крыше их дома, куда входить строго-настрого запрещено, но альфа так сильно хотел удивить своего новоиспеченного парня, что ему закон не писан и правила созданы, чтобы их нарушать.       Он целует нежно и со вкусом, разделяет этот момент с омегой, иногда открывая глаза и смотря, как его ТэТэ с прикрытыми веками чувствует это блаженство, растекающееся внутри, экстаз течет по венам, а любовь, кажется, затопила их двоих одним разом. Ему хорошо, ему тепло, ему тут так кайфово. Рядом с ним. Вот так, просто сидеть на краю крыши, переплетая свои пальцы с пальцами Кима, смотреть на голубое чистое небо, ловить своим великолепным слухом восторженные вздохи, чувствовать любимый запах роз, что впитал в себя Чонгук. Это сумасшествие, это настоящее безумие. Это любовью люди называют. Гук будто слился с этим человеком, стал его неотъемлемой частью. Альфа даже думать не хочет, что будет, если они разойдутся, но свой скверный характер он знает, как никто. И эти страхи, эти недоговорённости жрут его и не давятся, а кошмары вновь и вновь не оставляют его даже во снах. Ему невъебически страшно.       — Ким Тэхён, — омега поворачивает к нему голову и приподнимает брови, он, кажется, тоже утонул в Чон Чонгуке, и это факт, — слушай… Я… Чёрт, я никогда не смогу отпустить тебя, понял? Если только ты не сделаешь это первым…       Тэхён знает, что Гук не врёт. Это чистая правда, которую так долго скрывал его истинный, так сильно боялся оголить любовь и привязанность свою, что просто разучился говорить о таких вещах вслух. Это не приукрашивание. И не преувеличение. Просто Чонгук привык молчать, а после жалеть, что не рассказал, не открылся и вновь замкнулся в себе.       — Я, наверно, — Тэхён смотрит на него с такой искренностью в глазах и легкостью в улыбке, что Гук решает продолжить, потому что сам этого так отчаянно хочет, — и тогда не смогу тебя отпустить…       И все сомнения и страхи испаряются в один миг, всё будет хорошо, пятнадцатилетний Чон Чонгук уверен в этом, потому что Тэхён его целует ласково и нежно в ответ.»       — Пожалуйста, я обещаю, что вылечусь, что больше не буду таким… — младший альфа игнорирует заинтересованные взгляды врача в свою сторону, продолжает смотреть в хищные глаза хёна. Уверено, не сломлено, стойко. — Но и ты пообещай мне, что позаботишься о нём.       — Обещаю.       А когда Чон Хосок заходит в подъезд, кивнув Мину напоследок, Чонгук, придерживая дверь, слышит своё имя со стороны Шуги и останавливается. Оборачивается и видит ухмылку, а на душе немного легче становится, когтистые лапы не так сильно раздирают грудную клетку.       — Он любит тебя.       БОЛЬНО.       — Я знаю.       — Ты нужен ребенку здоровым и адекватным, как и Тэхёну.       НЕВЫНОСИМО.       — Знаю.       — Мало знать, Гук, помни, что всё зависит от тебя, мелкий. Возвращайся домой, как только будешь уверен, что не сдашься при первой же возможности.       — Обещаю.»       …молчать.       Юнги вновь вздыхает с ношей на сердце, прижимая ещё сильней подрагивающее тело к себе. Он не верит в бога, но мысленно просит Всевышнего прекратить издеваться. Это край. Это тонкое лезвие. Это глубокая бездна.

***

      Тэхён первые два месяца практически бесшумно плачет каждой ночью, отвернувшись к стене, с силой сжимая подушку и прижимая её к ноющей груди. Его запах бергамота, он почти выветрился, но так и остался фантомно витать в воздухе. Тэ сдерживает очередные всхлипы, чтобы только Юнги-хён за стенкой не услышал и не заметил вновь его соплей и шмыганья. Потому что это растравление болью внутри невыносимо. Под диафрагмой давит, когда он видит на фотографиях беззаботно улыбающегося альфу. Зубы сжимает и давится слезами, задыхаясь от выворачивающих всё нутро истерик, которые хрен пойми — как остановить. Они бесконечны, у них нет конца, нет края, нет предела. Тэхён плачет, стоя под ледяным душем, когда не дарящие покой струи обволакивают горячее лицо; плачет, когда Юнги-хён врывается в ванную комнату и, не смотря на обнаженное тело, регулирует теплоту; плачет, когда видит счастливых парочек на улице; плачет, когда… всегда. Это вошло в привычку.       В плохую и ненужную.       Тэхёну так страшно и больно, что, кажется, его любовь к истинному альфе подобна паническим атакам, гибели всего человечного, что есть в нём, апокалипсису, всецело ему принадлежавшему. Его личный армагеддон.       Как бы Юнги не ругался и не встряхивал бы его, Тэ цеплялся за свои страдания и за бесконечную боль, думая, что это единственное, что от него осталось. Цепляется, как утопающий — за спасательный круг. Омега просто не хотел оставаться пустым, ведь Гук забрал с собой всё, что мог. Лучше не чувствовать вообще ничего, чем всё сразу на разрыв, ежедневно винить себя и дробить, потому что не смог, не спас, не уберег.       Тэхён искренне страдает, Юнги видит подобное впервые. Чтобы настолько любовь разрушала людей. Ломала и калечила до неузнаваемости.       Шуга впервые в своей жизни почувствовал себя никчемным, бесполезным, никудышным другом. Но нужным, потому что так ТэТэ просто сломается до конца. Фарфоровая кукла треснула. Первые два месяца были хуже девяти кругов ада, потому что Ким Тэхён — беременный омега, полностью забывший о самоконтроле и инстинкте самосохранения.       Когда слезы прекратили литься из красивых глаз, полностью закончившись, Тэ почувствовал приступы злобы и ярости. А на кого выливать? На себя? Себя до боли в ребрах жалко, поэтому омега не пошёл к хёну, он направился в ту смердящую подпольную «жизнь». Никто же ему так и не сказал, что Гук уже в завязке, что его там нет. Истинность и любовь сыграли плохую шутку, поэтому Тэхён не смог себя остановить, даже когда стоял напротив дверей подполья. А когда зашёл, его начинало мутить и жестко подташнивать от этого воздуха, от этих неприятных противных запахов продажных шлюх и зависимых нелюдей.       «Тэхён заходит внутрь, в нос ударяет гадкий запах, который сразу же отравляет легкие и организм в целом, но не сдаётся, собирает свою мужественность, которая есть в нём, и идёт в направлении барной стойки. Тут омеги под виагрой танцуют приватные танцы прямо на шесте, полуголые и счастливые, желают лишь одно — чтобы их грубо втрахивали в какую-нибудь скользкую стену, выбивая блядские стоны из грязных ртов. Здесь альфы под очередной дозой такие же, как и везде. Мерзость и отвращение заполняет Тэхёна целиком и полностью, боже, как же это… омерзительно.       Тэ подходит к барной стойке, где стоит один блондин, лениво рассматривающий посетителей и постояльцев, лениво скользит по ним равнодушным и хладнокровным взглядом, а после переводит его в сторону Кима. Омега понимает — альфа. Сильный с мощным феромоном. Против такого не попрешь, он этим похож на Чон Чонгука, когда тот в адекватном состоянии. Или был когда-то…       — И что же ты тут забыл, мой ангел? — смягчил голос Хард, расплываясь в хитрой усмешке, он глазами жрёт тело Тэхёна, а после возвращает свои тёмные, почти — чёрные глаза, сталкиваясь с карими. — Ты пахнешь очень знакомо, бывал здесь?       — Нет. Ты знаешь, где Чон Чонгук? — воля в кулаке, сердце бешено бьётся, но кто такой этот альфа, чтобы Тэхён его боялся?       Пак сразу узнает в этом ангеле человека, который не давал покоя его клиенту каждый божий раз, как тот начинал принимать очередную дозу. Он был в его мыслях, был в мечтах, был в иллюзиях, пропитанных незримым счастьем и облегчением, был в голове, был в чувствах, был под кожей, был вместо крови. Был где-то там, глубоко внутри, где никто не увидит. Чимин не дурак, он всё сразу же соединил.       — Я не имею права разглашать информацию о своих клиентах, поэтому ничем не могу помочь. Будет лучше, если ты уйдёшь из этого места, Ким Тэхён. — альфа скалится, чем немного пугает ещё сильнее Тэ, но тот буравит его своим яростным взглядом. Кто сказал, что омеги — простаки и слабаки?!       — Скажи мне: где он?       — Повторятся не буду, ангел Чон Чонгука, — Пак Чимин уходит к другим посетителям, громко смеясь с нотками безумия и оставляя Тэхёна одного в полном разочаровании.       О чём он только думал, когда решил найти его здесь?       Но как и всегда. Всевышний решил поиздеваться и поиграть. Ему плевать, что состояние «хреново» спустилось до отметки «хуже уже некуда», а скоро дойдёт и до «полный пиздец».       — Какие ножки у нас тут…ммм… — трое пьяных вусмерть альф окружают Тэ со всех сторон, преграждая путь, заставляя нервно сглотнуть. Как же это омерзительно, слышал бы Гук, точно б от них и живого места не оставил бы.       — Отьебитесь, — злобно рычит Тэхён, вспоминая — кем он был раньше. Не разнеженным и робким парнишкой, а сука невъебенным Ким Тэхёном, которого не трогали и не стебали, потому что связываться с демоном — себе дороже будет.       — А у нас тут, кажись, сучка-то характерная, — шевелит своими губёшками второй, хищно облизываясь. Противные до рвотных позывов, некрасивые и мерзкие. Скользкие типы.       Тэхён не знает, чем заслужил подобное. Но омега не испытывает такого страха, когда делает это Чонгук. Ему, кажется, стало совсем всё равно. Тэ закатывает глаза, говорит им на полном серьезе отъебаться и свалить нахуй в туман, чтобы он не видел эти мерзкие рожи. Альфы скалятся и рычат, потому что ну как это так? Чтобы им отказали в утехе?       Хард стоит недалеко от них и слышит каждое слово. Он не просто слушает, слышит всю боль, в голосе омеги скрывающуюся, всю отчаянность и злобу, всю ненависть, скопившуюся внутри души, и всю любовь, полосующую своими крыльями по сердцу. Ему их двоих действительно жалко. Жертвы судьбы и марионетки Всевышнего. Чимину не понять их. Альфа никогда не чувствовал себя любимым и никогда не любил в ответ, такого просто не может быть. Он не привязывается и не держит рядом с собой, отпуская и даже вышвыривая из своей жизни. Зачем это ему? Он стар для такого дерьма.       А этот омега так отчаянно хранит в себе эти чувства к торчку-альфе, который потерялся и не смог найти свой путь. Чимин никогда не пытался ему помочь, не продав или вышвырнув из подполья. Одна причина — Чонгук нашёл бы другое место, где не следили бы за тем, что вот-вот и случится передозировка. А Хард наблюдал за ним, большей дозы не давая, даже если за это ему был готов заплатить намного больше. Чиму симпатизировал Чон, было что-то в нём такое, что отличалось от других. Может, именно поэтому Пак смотрел только за ним одним, а другим без проблем продавал всё, что есть. А этому даже по качеству немного хуже, чтобы хотя б на долю меньше последствий было.       Почему он заботился о нём — Пак Чимин не знал.       Возможно, видел в нём себя самого.       А в этом омеге… так много Чон Чонгука.       Чонгук так глубоко в нём, что его просто не вытащишь когтистыми лапами из нутра.       И когда те альфы, принявшие убийственный коктейль, начинают открыто лапать омегу, сопротивляющегося, но не зовущего на помощь, Хард восхищается этим Ким Тэхёном, о котором так часто говорил Гук. Он даже под дозой вспоминал только его одного, проскальзывали моменты и с каким-то Шугой, но этот омега был тоже внутри него так глубоко, насколько это возможно. Чимин знает, что по идее он должен сделать, ведь в его подполье это не приветствуется, только по обоюдному желанию. Нет, наркота наркотой, но изнасилование он не стерпит. Хотя… а если бы это был кто-то другой, испытывал бы тогда Пак подобную злость?       — Отвалите от меня, мерзкие объебыши жизни!       — Чо ты там вякнула, крыска?       Хард подходит со спины, положив руки двоим на плечи, бесцеремонно сжимает до болезненного хруста, а после шепчет своим дьявольским низким голосом, практически, шепча им: «Нужно уважать правила подполья, дорогие мои, а этот ангел является парой моего постоянного клиента, поэтому свои конечности откинули от него и съебали нахуй с глаз моих.»       — А ты ещё, блять, кто такой?!       Чимина действительно забавляет эта ситуация, когда какие-то новички в его царстве даже не знают, кто такой Хард. Господи, Боже мой, какие они тупицы, что раз пришли в логово льва, даже не зная — как выглядит настоящий хищник.       Чимин усмехается, оголяя белоснежные зубы, скалится и рычит, а потом оттаскивает от Тэхёна двух альф, швыряя их на пол, а того бессмертного он бьёт в челюсть с ноги. Пак отыгрывается на них так, как душе захотелось. С силой и сумасшествием. Его глаза полыхают праведным гневом, искрятся безумным наслаждением от происходящего. Тэхён не дышит и не двигается, видит только, как всё вокруг затихло и всё остановилось, присутствующие смотрят на альфу, избивающего троих отморозков. Никто не в силах остановить его, никто и не пытается это сделать, зачем? Заслужили. Даже если нет, похер. Каждый сам за себя.       — Я, мои дорогие, тут главная шишка, меня зовут Хард, — цедит низко Чимин, смотря на вытянутые лица, наполненные ужасом и отчаянием, ему по кайфу запугивать и заставлять трястись от животного страха, ему нравится это, он чувствует себя живее всех живых, — и я ваш палач на сегодняшний вечер, ахахаха. — безумный смех отталкивается от голых стен, заполняя собой всё пространство, им страшно невъебически, у них холодный пот по спине и табун мурашек, они будто по краю ходят, над необъятной бездной, над пропастью, где в самом низу, на дне, раскалённая лава кипит и бурлит, издавая страшные звуки.       Хард получает пару раз по лицу, бровь расхерачена и саднит уголок нижней губы, но наслаждение пронизывает всё его тело, будто он только что вколол себе черную пантеру, экстаз и эйфория даже не сравнятся с этим чувством. Превосходство, величие, удовлетворенное чудовище внутри. Это лучше любви. Это залечивающее средство, прижигающее кровоточащие раны.       Он встает на ноги, стирая тыльной стороной ладони кровавую дорожку, стекающую из уголка рта, а позже вытирает руки об свои черные джинсы с разрезанными коленями, кивком указывает охране на этих троих, дабы их выкинули в какую-нибудь подворотню, чтобы потом запашок не добрался до подполья. Так беты и делают, вышвыривают их и захлопывают дверь, не обращая никакого внимания на стоны, пропитанные болью и мольбой. А Чимин расплывается в безумной улыбке, не обращая на пугливые взгляды вокруг.       — Дай телефон, — как только Чимин подходит к Тэхёну, требует его аппарат, потому что… ну заебали эти проблемы двух придурков. Ему нужно одиночество, а не сраные разборки двух молодоженов. Тэхён смотрит на него недоверчиво, испуганно и как-то странно, скрестив руки на груди, мотает головой, — либо подчиняешься, либо уебывай, думаю, кто-нибудь закончит не завершенное. — и опять его надменный взгляд холодный неприступных глаз, самоуверенная усмешка и высокомерный вид. Раздражает, сволочь.       Тэхён чувствует огромный ком в горле, потому что… что бы он там не говорил — ему страшно. За Чонгука, за себя. За Юнги-хёна, потому что понятно, что с ним будет, когда тот узнает. Но виду не подает, пошли они все. Тэ теперь не видит границ, ему наплевать.       Он протягивает телефон, попутно его разблокировав, Хард видит на обоях Гука, так ярко улыбающегося и смеющегося рядом с каким-то черноволосым альфой. А то, что этот парень — альфа, сомнений никаких нет. Хмыкает под нос, открывает список контактов, ища знакомый номер, на который звонили два маленьких мальчугана, прибежавших к нему за помощью. Да. Пак Чимин — альфа, одинокий и отчужденный от мира сего, но заботящийся об двух маленьких придурках, нашедших в нём своего любимого хёна.       — Слушаю. — Чимин снова усмехается, потому что ну судьба их сталкивает снова и снова, а этот голос ласкает слух.       — Забери Ким Тэхёна из подполья, либо его только что хотели разложить на барной стойке трое альф, — его тон издевательский и насмешливый, а голос на той линии кажется ломается, сбивается дыхание, скрипят зубы, сжимается твердо челюсть. Он слышит его ярость. А внутри разливается будто крепкое вино, обжигающее и опьяняющее.       — Дай ему трубку.       — Ой, пока-пока, я занят вообще-то. У тебя максимум полчаса, а то потом я его выкину отсюда. И всё, найдешь ангела в подворотне, не опоздай, хот-кот.       — Сука!       И этот Чимин сбрасывает звонок, на него смотрит Тэхён, вопросительно приподняв бровь, а после тяжело вздыхает, потирая напряженную переносицу.       — Ты ответишь мне? — снова гнёт свою линию омега, с уверенностью и непоколебимостью смотря в глаза напротив.       — Поражаюсь твоей настойчивости, тебя только что хотели порвать, а ты сидишь, как ни в чём не бывало, набрался подобного от своего альфы? — смеется Хард, отпивая какую-то синюю жидкость из плотного стакана, а после снова смотрит на омегу, притихшего и молча скрипнувшего зубами, — Его не было здесь уже очень давно, я думал, что он помер, поэтому тебе здесь ловить нечего. Радуйся, что его здесь нет, ангел. — зачем он ответил? Спросите, что полегче. Чимин не привык быть таким, он бесчувственный ублюдок, но эти люди его удивляют с каждым разом всё больше и больше. Хотел бы он быть таким же сильным и, несмотря ни на какие-либо обстоятельства, несломленным. Хард другой. И он сам выбрал это дерьмо.       — Тогда… где он?       — Не спрашивай меня о том, о чём я вообще не могу ничего знать, мы не друзья с твоим альфой, ангел.       — Но ты присматривал за ним.       — Ты ничего не знаешь, не верь в пустые надежды.       — Ты, может, и дьявол здесь. Но глубоко внутри ты такой же потерянный, как мой Гук, — Тэхён отворачивает голову от блондина, игнорируя злой взгляд, — ты можешь дурить всех на свете, но себе хотя бы не ври, ты разлагаешься и гниёшь, но ничего не делаешь с этим. Не будь трусом, тебе не идёт это.       А потом приехал Юнги-хён. Тэхён тогда впервые в своей жизни испугался этого пиздливого гномика, потому что взгляд у него был… страшный и не из мира сего. Но Шуга первым делом подлетел и осмотрел омегу на наличие повреждений и ран, но ничего не обнаружил, кроме следа на запястье. Один из этих выблядков сильно сжал руку Тэ, оставив синяк. А рядом стоит блондинистый альфа, спокойный и сдержанный на эмоции, холодность и равнодушие во взгляде, хитрая усмешка на губах. Но его выдавала растерянность и задумчивость, будто он ушёл глубоко в себя, закрылся от внешнего мира. Шуга чувствует сквозь этот смрад запах зеленых яблок, вдыхая его и открывая в себе второе и третье дыхание. Тэ видит что-то, но не понимает — что именно.       — Ты мне должен, Шуга, — шепчет хриплым голосом Чимин, подойдя ближе к пепельноволосому альфе, в котором узнал того парня с черными прядями на обоях омеги, — уже дважды я спас твою семью. — его губы едва ощутимо касаются уха Мина, Шуга чувствует кожей теплое дыхание, вдыхает завораживающий запах зеленых яблок, от чего голова идёт кругом, черт возьми.       Всевышний… самый настоящий шут.       — И два года убивал моего лучшего друга, — цедит Мин, буравя глаза напротив. — я тебе ничего не должен.       — Чонгук сам выбрал этот тернистый путь, друг мой милый, но я следил за ним, чтобы тот передоз не словил, — Чимину просто скучно, ему захотелось поиграть с этим альфой, ведь он пахнет любимым шиповником, нужным и необходимым Паку, — а его ангел сам приперся в подполье, а я не по доброте душевной был нянькой два года. — он вообще-то не собирался рассказывать о своих «подвигах», но раз этот хот-кот будет ему должен… Почему бы нет? Чимин останется только в плюсе.       — И чего ты хочешь?       Тут не поспоришь, Гук дышит, потому что хоть кто-то за ним приглядывал, даже если не полностью останавливая, но понижая его дозу специально и намерено. Юнги и Тэхён должны быть благодарны Чимину, ведь без этой странной заботы — Чонгук мог умереть.       — Сочтёмся, а номерок твой у меня есть. Он — указывая на Тэхёна, молча сидящего и поникшего рядом, — беременный, правда же?.. Следи за ним получше, а то, не дай Боженька, что-то случится…       — Ага, спасибо за совет, Пак Чимин.       — Всегда пожалуйста, Мин Юнги.       И Юнги увозит Тэхёна из этого жуткого места, потому что находится там просто невыносимо. Он не кричит и не орёт, как блажной, а просто рычит и тихо ругается за беспечность омеги. Шуга не может его винить в том, что истинность играет по-плохому, совсем нечестно; что все его мысли только о своём альфе; что любовь толкает человека на необдуманные шаги и действия; что единственный человек, который был и будет так необходим, — это Чон Чонгук.       Эта любовь и болезнь, одновременно.»       Потом шёл третий месяц, и Тэхён не находил себе места, он всё также плакал тихо ночью в подушку, поглаживая ладонью уже хорошо виднеющийся животик, закусывал до крови собственные губы, шептал бессвязные слова о любви, просьбах и боли. Ему было хуже всего. Тэ не мог ужиться с неизвестностью, поселившейся в их доме и став его неотъемлемой частью. Шуга перебрался к нему, потому что сам Ким напрочь отказывался съезжать из любимой квартиры, где просто всё кричало об истинном альфе, о родном человеке, даже если было невыносимо больно находится в этих тисках, в этом ебливом терновнике.       Если первые три месяца были девятью кругами ада, то последующие три были ещё хуже. Наступил длинный период агрессии, ненависти и выплескивания всех эмоций разом. Тэхён будто сгорал дотла, пытаясь спалить всё вокруг. Он кричал что есть мочи, омега бил посуду, швырял в стену все подарки, подаренные Гуком, статуэтки и кубки, принадлежавших и Чонгуку, и Тэхёну. Тэ крушил всё, разрушал всех, кто был рядом. А единственный, кто всегда попадал под горячую руку, — был Мин Юнги. Как-то раз Тэхён вспылил и ударил Шугу-хёна по лицу, а позже увидел красный след на щеке любимого друга. Сразу же начали дрожать руки, дергаться нижняя губа, глаза стали застилаться слезной пеленой и всё. Опять этот прорыв слез, дамба не выдержала мощи. Тэхён тогда плакал и выл протяжно побитой псиной. Омега тогда был на пятом месяце беременности, он закрылся в ванной комнате, обхватив себя руками, не открывал и не отвечал хёну, а тот взял и сломал дверь, почти выбивая её. Шуга-хён был рядом, несмотря ни на что. Заботился и оберегал Тэхёна от себя самого.

«Тэхён, я рядом, я буду рядом.»

      Но это не приносило облегчение метавшейся в агонии душе, это заставляло жалеть себя ещё больше. Каждый человек превозносит свою боль над чужой, таковы люди. Мин Юнги забыл о своих проблемах, забив толстый хер и на свою личную жизнь, вообще на всё. Работал и заботился, опустошал себя всего, отдавая всё, что есть, омеге. Дал слово — держал его до конца.       Тэ, несмотря на злость и обиду, на ненависть, полосующую холодной сталью по нервам и внутренностям, на любовь, царапающую и приносящую агонию сердцу своими невидимыми крыльями, всё равно раз в неделю обзванивал все морги и больницы с одним и тем же вопросом: «Чон Чонгук к вам не поступал?»       И всегда получал полное сожаления и сочувствия: «нет».       Юнги думал, что будет лучше, если Тэ перестанет переживать и что-то чувствовать. Но хуже его слёз, истерик и агрессии, только холодное равнодушие и пустые, стеклянные глаза. И кажется, ещё полгода назад Тэхён хоть немного, но походил на живого человека, а сейчас фарфоровая кукла треснула ещё сильней, маски рассыпались осколками на пол, без шанса склеится вновь. Омега больше не улыбается натянуто, он потерял что-то важное в себе, разрушил любые пустые надежды на то, что его Гук вернется. Устал.       Тэхён просто устал чувствовать это. Отчаяние и безнадежность, любовь и тоску по родному человеку, тепло, исходящее из нутра, и боль от раненого сердца. И дитя, растущее внутри него, приносило лишь бесконечную пытку. Оно как напоминание о нём, о Чон Чонгуке. Об его бесконечной любви и заботе, об его глубоких бездонных глазах, об его верности и непоколебимости. О проебах и злобе в глазах, о ненавистных словах, слетевших с его прекрасных губ, обо всём нём. Целиком и полностью. Если ещё полгода назад и до недавнего времени… Тэхён готов был простить ему всё, забыть и отпустить, раствориться в его объятьях и утонуть в поцелуе, в Чон Чонгуке и задохнуться с ним же.       Тэхёну нужен был Чонгук.       А сейчас счастливый конец с ним вообще реален?..

***

      Чонгука рвёт на части.       Чонгука трясёт адски.       Чонгука перемалывает всего разом.       Чонгука выворачивает наизнанку.       Чонгука будто подбрасывает вверх и тут же бьет со всей силы о землю.       Чонгук разрушается, а Чон Хосок собирает его вновь.       Чонгук не знает, что ему сделать, чтобы эта пытка закончилась. Понимает — заслужил. Должен постараться, потому что дал своим близким слово, что все девять кругов ада пройдет и вернется другим. Живым и дышащим. Ким Тэхён у него под кожей. И все мысли только о нём. Он задыхается от любви и сожалений.       Иногда от любви на душе так тошно.       Иногда от любви кричать хочется истошно.       И вера в неё просто ничтожна.       Чонгук не слышит, что ему говорит Хосок: воспоминания накатывают очень не вовремя. Запах. Его пьянящий и дурманящий запах роз. Гук старается о нём не думать, потому что от него у альфы, кажется, сдвиг по фазе, поехала крыша, съезжая в какие-то не пропускающие света ебеня. И он снова смотрит на этот уже потертый альбом, листая красивые фотографии, на которых до сих пор улыбается его любовь, его смысл жизни. Он так виноват перед ним, перед ними. Перед Юнги, перед Тэхёном, перед собой, перед своим не родившимся чадом. Он всё исправит, все будет хорошо. Чонгук говорит себе это снова и снова, считая это личной мантрой.       «— Чонгук, что ты сейчас чувствуешь?       Голос заполняет всю комнату, разрушая звенящую тишину, Хосок смотрит спокойным и хладнокровным взглядом на пациента, которому откровенно плохо. Он не жалеет его, старается не привыкать к нему и не проникаться его проблемой, но врачи — тоже люди, с сердцем и душой, и им не менее больно. Они чувствуют боль своих пациентов, как свою собственную. Хосок видит холодными глазами старания и волю Гука, хвалит его и наставляет на путь истинный. По большей части он всегда рядом не как врач, а как друг, его хён. Его надежда. Знаете, иногда помощь другим позволяет почувствовать себя намного лучше. Чужие проблемы отвлекают от своих собственных.       — Мне хреново без него…       — Без кого именно?       — Хоби-хён, мне плевать на наркоту, пусти меня к нему…       — Ты сам просил меня вернуть в тебе человека и удушить тварь, живущую внутри тебя, а я дал своё честное слово, Гук.»       Чонгук не сможет рассказать о своих первых днях, неделях или месяцах, потому что он откровенно выпал из жизни. Будто его погрузили в воду и оставили там, тонуть и задыхаться. Он мог путать дни недели, даты и числа, потому что не следил за временем. Гуку казалось, что он уже вот так вот вечность существует. А Хосок лишь не давал сорваться, пару раз даже хотел применить насилие, чтобы, не дай Бог, этот уебок снова возьмется за своё, но как бы странно не прозвучало… Чон Чонгук не сделал ни одной попытки. Не убегал, не пытался вырваться на свободу, выполнял все поручения и указания, питался неохотно, разговаривал на темы, которые затрагивал Хосок (тоже весьма неохотно), принимал какие-то лекарства, помогающие переболеть эту тягу, пытался занять себя чем угодно, чтобы отвлечься. Но его всё равно перемалывало, ломало, кидало вверх и вниз, выворачивало наизнанку, но сила воли, что была с самого рождения, снова проснулась и взяла всё под свой контроль. Надавила на внутренний стержень.       Первые два месяца были самыми адскими, потому что альфу пиздец как разрывало на части. Его так сильно тянуло в подполье, но и также сильно натягивалась связь с его истинным. И всю боль, что испытывал его омега, передавалась и ему. И это было невыносимо. Чонгук часто терял сознание, потому что собственная боль от ломки и разрыва со своей парой перемешивалась с болью, любовью и ненавистью Ким Тэхёна. И всё это было внутри Гука. Чон не мог даже говорить, потому что глотку будто сжимала железная цепь, натягивающаяся с силой каждый божий день. Хосок видел всю агонию в душе пациента, поэтому иногда позволял Гуку разговаривать с Юнги-хёном столько, сколько тот захочет. Врач был прямолинейным и принципиальным, но не перегибал палку, ведь Гук не виноват в том, что сломался в таком раннем возрасте.       И что бы люди не говорили, Хосок был уверен — Чонгук этого не хотел. Он не мог предвидеть свои трещины, не мог предотвратить собственную поломку. Люди — не всевидящие и не всемогущие. Они живые, раненые, уязвлённые. Тут каждый бы сломался и не встал. Просто Чонгук сильнее прочувствовал это дерьмо, сильнее проломил дыру в своей груди. Никто не сможет оградить себя от пустоты утраты и горя от потери. Никто.       Самое главное — Гук ни разу не сделал ни одной попытки самоубийства, ведь некоторые после смерти родных и близких находят выход именно в суициде. Они ломаются так, что больше ни о чём другом думать не могут. Но как сам сказал младший альфа:       «Если бы я сделал это, то это было бы равносильно предательству, плевком в отцовскую душу. Мой старик хотел жить, но не смог справиться с этой болезнью. Я бы сказал, что меня дико раздражают такие люди, которые плевать хотели на то, что им дарована долгая жизнь, а другим — нет. Другие медленно и мучительно умирают, сгнивая внутри от пустых надежд, желая пожить хотя бы ещё немножко, потому что не хотят умирать так рано. Но не мне им говорить это. Ведь я… просто наказывал все эти годы себя за то, что так и не сказал отцу, что очень сильно его люблю… Просто не успел, думая, что ещё так много времени. Никто мне не сказал о раке, отец молчал и ни словом не обмолвился о своих мучениях. А я и не спросил. Привык, что отец — сильный и идеальный для меня. Он и сейчас таким для меня является, идеалом и примером, на который нужно всегда равняться. Я жалею, что никогда не говорил ему об этом…»       Хосок тогда долго слушал его исповедь, прекрасно понимая его чувства. Старший альфа молчал и думал. Он знал, что поступил бы точно так же. Иногда смерть — это быстрый выход; это избавление от чувств, от страхов, от эмоций, от любви или ненависти, от всего сразу. Это просто пустота. А когда живешь с болью на душе, с сожалениями и невысказанными вслух словами… наказываешь себя сильнее, чем мог бы сделать это Всевышний, который любит издеваться. Чонгук так и доламывал, разрушая себя, сгорал дотла снова и снова, заставляя своё тело дышать и существовать. А ещё Тэхён и Юнги-хён. Они держали его здесь. Только, кажется, они и были его светом в месте, где правит только владыка тьмы.       Хоби-хён, как назвал его сам альфа, стал его надеждой и опорой. Иногда легче довериться совсем постороннему человеку, чем родному. Легче, потому что тебе будет всё равно на разочарование, написанное на лице другого человека, а когда то же самое увидишь в глазах друга, брата или любимого — удар под дых. Будет намного хуже. И Чонгук не смог бы рассказать о своих проблемах и причине, из-за которой появилось желание «раствориться в иллюзиях», тому же Юнги-хёну, но нашёл в себе силы и поведал тайны Чон Хосоку. Тот слушал его внимательно, чуть напыщенно и самоуверенно, но Чон кожей чувствовал поддержку и заботу. Даже если это была лишь простая просьба его Шуги-хёна. Но Хоби-хёну нужно было услышать раскаяние, угрызения совести, сожаление и самобичевание в его дрожащем голосе, его извинения, которые так и не были произнесены вслух для нескольких людей. Хосок тоже не железный, поэтому большую часть своей работы посвятил этому потерянному человеку. Это стало целью на ближайшее время.       И у него получалось хорошо.       Чонгук медленно, но верно вставал на ноги, воспринимал мир более спокойно, чем до этого. Он гулял по красивым паркам, наслаждался уединением с природой, смотрел в серое тоскливое небо, рисовал и писал что-то на бумаге. Хён даже научил его играть на гитаре, но у того совсем так себе выходило. Музыка — не его стихия, это врач сразу же понял. Разнообразных талантов у Гука предостаточно. Но что бы он не делал, всё заканчивалось тем, что он вспоминал его. Вспоминал постоянно, насиловал мозги Хоби-хёну, который с достоинством всё выслушивал и ни слова лишнего ни разу не сказал. А Чонгук вспоминал, возрождая в голове только его образ, чтобы не забыть и не стереть из своей памяти, думал-думал и ещё раз думал только о нём. Чон старался вспомнить всё, что связано с Ким Тэхёном, старался оставить себе хотя бы что-то от него. Даже если этим «что-то» будет тупая, гнетущая и разрывающая нутро боль и дыра в груди размером с космос и больше. Чонгук наказывал себя снова и снова, не замечая, что наказывает не только себя. Он чувствовал его через их связь, всё, что проживал сам омега.       Гук догадывался о состоянии Тэ, но и вернуться, не закончив с реабилитацией, не мог. Не мог себе позволить снова сорваться и добить Тэхёна. Альфа всегда спрашивал о нём у Юнги-хёна, а тот отвечал: как есть на самом деле, ничего не утаивая, ничего не скрывая от будущего отца. И это стало толчком к новой жизни.

***

      — Ты полностью вылечился, Чонгук, поздравляю тебя, — спустя семь гребаных месяцев голос хёна стал намного доброжелательней, но всё же остался таким же напыщенным и самоуверенным. А оно и понятно. Всё-таки знает своё дело, знает свою цену, это похвально, — теперь всё в твоих руках, Гук.       — Спасибо, Хоби-хён, — Чонгук грустно улыбается, потому что тупая режущая боль так никуда и не делась, она всегда с ним. На реабилитацию ушло семь месяцев.       Его Тэ на восьмом месяце сейчас, чёрт возьми…       Гук помнит это, никогда не забывая.       — Спрошу последний раз: что ты сейчас чувствуешь?       — Я хочу увидеть его, ничего больше мне не нужно, — уверенно отвечает Чон, смотря в глаза напротив.       — А что чувствовал, когда пришёл ко мне?       — Хён, к чему все эти вопросы? Я уже давно готов выйти отсюда, а ты всё меня держишь здесь.       — Я же не могу ударить лицом в грязь перед Мин Юнги, всё-таки этот засранец меня раздражает даже больше тебя, — Хосок улыбается странно, но искренне. Радуется, что сумел вытравить эту тварь из альфы, что тот начнёт свою новую жизнь, смяв старые листы и достав чистые и никем не тронутые. Старший уверен, что Гук не сорвётся, потому столько раз доказывал это не словами, а действиями, контролировал и говорил себе — «НЕТ».       Хоби-хён уверен, что Чон Чонгук не станет больше слушать чужаков, он будет жить своей жизнью. Ему бы только вернуть доверие и любовь истинного, а всё остальное подождёт.       — Я действительно в порядке, хён, — рука врача ерошит смоляные волосы, вызывая улыбку у младшего, они хорошо спелись и стали настоящими друзьями, Гук может сказать спасибо Вселенной хотя бы за этого очаровательного, нафуфыренного Хоби-хёна. Нет. Не Вселенной, а своему Шуге-хёну. За веру, за нового друга, за реабилитацию, за начало новой жизни, за Тэхёна.       — Тогда… собирай свои манатки и проваливай, достал ты меня уже.       — Че не подвезешь даже?       — Неа, как хочешь выбирайся из этой глуши.       — Ну, Хоби-хён!       И вот Чонгук пиздует с рюкзаком на плечах, надеясь застать свой автобус, который привезет его домой, куда он мечтал попасть слишком долгое время. Легкая улыбка светится на лице парня, он смотрит в небо, наблюдая за летящими птицами, чувствует их свободу и легкость. Альфе больше (и никогда не был вообще-то) не нужен никакой героин, кокаин, экстази и тем более — убийственный коктейль с тремя элитами. Ему не нужно это подполье, провонявшее кровью и людским смрадом, не нужна иллюзия. Самовнушение сыграло плохую шутку. Ему нужна для жизни любовь его омеги, его вера и надежда, его чувства, его счастье, его глубокие карие глаза, его квадратная особенная улыбка, его любимый жест — V, его приподнятая в усмешке бровь. Ему нужен его запах.       Ведь…       Ким Тэхён пахнет домом.

«Machine Gun Kelly, X Ambassadors & Bebe Rexha — Home»

«(Дом — Место, куда я могу отправиться, Чтобы сбросить груз с души. Кто-нибудь, отвезите меня домой.)»

      Чонгук видит подъезжающий автобус, который прождал около двадцати минут. Заходит в него, платит за билет, усаживаясь поближе к окну. А позже перед глазами мелькают зеленые деревья, природа за окном вдохновляет и кружит голову, так прекрасно. Люди часто не ценят то, что видят и имеют. Чонгук никогда не засматривался на что-то подобное, считая это обыденным и неинтересным. А это захватывающее и невероятное. Как же он ошибался…

«(Дом — Место, куда я могу отправиться, Чтобы сбросить груз с души. Кто-нибудь, отвезите меня домой. Кто-нибудь, отвезите меня. Слушай, я не был вдохновлён на борьбу, Раз позволял даже незначительным неприятностям сбивать себя с ног И заслонять мне взор.)»

      Чонгук посматривает на время, показывающееся в телефоне, закусывает губу. Ему так не терпится вернуться в теплые объятья, увидеть облегченную улыбку, поцеловать любимые губы. Ничто его не остановит, никакие обстоятельства больше не станут ему преградой.

«(После всего, свидетелем чего я стал, после всех принятых решений И пройденных миль, футов и дюймов Никто не перекроет то расстояние, Что я прошел с целью дойти до Места, где, хоть и не отгородился, но всё же чувствую себя в безопасности.)»

      Чонгук, налюбовавшись зелеными обширными полями, даже не заметил, как вот-вот будет его остановка. Он любезно прощается с водителем, ведь альфа был единственным пассажиром за всё раннее утро, поэтому иногда перебрасывался с ним парой словечек. Гук вдыхает полной грудью свежий воздух, чувствуя себя лучше. Направляется в сторону их дома. Но резко тормозит около поворота.

«(У меня до сих пор всё ломит от попыток держать темп. Кто-нибудь, дайте мне знак! Я начинаю терять веру. А теперь скажи мне: как все мои сны превратились в кошмары? Как я потерял все, я не отходил от этого места? И теперь я так далеко, мне кажется, все разрушилось на кусочки. Скажи мне, почему никто в этом мире не сражается честно? Я пытаюсь найти…)»

      Альфа поворачивает в противоположную сторону, снова идя по разъёбанным дорогам, перешагивая бордюры, встречает пару знакомых, но не останавливаясь, просто машет им рукой. У него нет времени на чужаков. Гуку нужно лишь покончить с прошлым и всё. Чон Чонгук ещё никогда так не был уверен в своем решении, его действия теперь направлены лишь на благополучие семьи.       Парень за пару минут преодолевает расстояние до этого противного подполья, заходит в него, ни с кем не здороваясь, идёт в сторону барной стойки, где неизменно ленивым взглядом скользит блондинистый альфа по людям, ничем не отличающихся друг от друга. А позже их глаза встречаются. И Гук ничего не чувствует. Это как бальзам на душу, ведь это внушение, которое было в его голове последние два года, исчезло.       — Вот это встреча, Чон Чонгук, — удивляется Хард, он же — Пак Чимин, смотрит на него заинтересованно и слегка любопытно, разглядывая его с ног до головы, — я-то уже подумал, что ты давно сдох в какой-нибудь канаве, а ты, вон, как…       — И тебе привет, Чимин, — его голос спокойный и не дрожащий, ему вообще плевать — кто перед ним стоит, главное закончить и всё. Поставить жирную точку в прошлой жизни.       — Какими судьбами в моем царстве? Неужели соскучился?..       — Не мечтай, — отрезает Гук, буравя тяжелым взглядом это невыносимое существо, ведь человеком его сложно назвать. Невозможно, сказал бы Гук, а Юнги бы подтвердил.       — Так… зачем же ты здесь? Или поквитаться за своего омегу решил?       — О чём ты?       — Ахахаха, да так, о своём. Не бойся, у него есть этот… красивый такой с тяжелым характером защитник, которого я уже давно не видел… А жаль-то как!       Чонгук, игнорируя полностью все пустые слова дьявола, ведь он знает — что сделал Тэхён, а когда узнал — так сильно рвал и метал всю мебель по дому Хосока, за что до сих пор стыдно, но Хоби-хён понимал его чувства. А Юнги впредь был максимально наблюдательным и осторожным. Оба хёна твердили, что всё с Ким Тэхёном будет хорошо, и Гук без всяких сомнений верил им, как никому другому.       Альфа кидает зеленые бумажки на барную стойку, а после двигается к выходу, кидая через плечо Харду: «Прощай и не сдохни в этой помойке.» Столько гордости и уверенности в этом блядском Чон Чонгуке, что душа чувствует этот невидимый экстаз и удовольствие. Он перестал быть жалкой дворняжкой, скулящей и просящей о чём-то таких отбросов, Гук стал наконец-то доберманом, красивым, диким, невъебенным.       Чимин безумно ухмыляется и закуривает, выпуская изо рта белый дым, всё-таки восхищаясь этой парочкой. Какую волю и сталь в груди нужно иметь, чтобы пройти все невзгоды и подножки судьбы, при этом оставить в себе светлые чувства и веру в друг друга?.. Ему не понять их, ну и хрен с ними. Пошли они нахер со своей любовью.       А Чон посылает эту херню подальше, вспоминая слова Хоби-хёна:       «Если тебе так сильно нужна иллюзия, внуши себе, что любовь к Ким Тэхёну — это внутривенная доза, самая крепкая привязанность в твоей жизни, дыши им, люби его больше всего на свете, ставь его на первое место вместе с вашим ребенком. Никто не виноват в твоём падении, просто сделай всё, чтобы больше такого никогда не повторилось. Они ждут тебя, любят и верят, несмотря ни на что. Цени это, Гук, я тоже верю в тебя.»       И Чон Чонгук тогда просто ответил ему: «Любовь к Ким Тэхёну — это не иллюзия, это единственное, чем наградил меня Бог. И как бы он не пытался у меня отнять это, не отдам, Хоби-хён. Костьми лягу, но не потеряю его снова.»

[Припев: Bebe Rexha & X Ambassadors] «(Дом, Место, куда я могу отправиться, Чтобы сбросить груз с души. Кто-нибудь, отвезите меня домой.)»

      Чонгук направляется в сторону их дома. У него душа рвётся наружу хищной пантерой, сердце делает кульбит за кульбитом, норовя в один миг остановиться и прекратить эту сладкую пытку. Это райское предвкушение. Он скоро их увидит! Улыбка светится подобно ярчайшей звезде на небе тёмной ночью, его глаза сияют, как ебаные кометы, а руки дрожат из-за волнения и просачивающейся нежности.

«(Дом. Место, куда я могу отправиться, Чтобы сбросить груз с души. Кто-нибудь, отвезите меня домой. (Это чувство я испытывал уже давно) Кто-нибудь, отвезите меня Домой, до-о-омой, Домой, домой, Кто-нибудь, отвезите меня Домой, до-о-омой, Домой, домой.)»

      И всё внутри обрывается, когда преодолев лестничные пролеты, поднявшись на нужный этаж, когда Гук вставив ключ, лежавший в почтовом ящике, кажется, ни разу не тронутый, проворачивает им в замке и открывает дверь… Не чувствует его. Ни его присутствия, ни запаха, ничего. Улыбка на лице тает в одно лишь мгновенье. Чонгук не раздевается, шагая прямо в излюбленных берцах и шаркая по полу. Альфа не заходит на кухню, не открывает дверь ванной комнаты или туалета, сразу же направившись в их спальню. Черные глаза буквально мрачнеют в тысячу раз, а нежданное чувство плескается на самом их дне. Злость и волнение вперемешку. [Куплет 2: Machine Gun Kelly]

«(Послушай, я испытал очень много боли, И мне трудно удерживать улыбку на лице. Мне кажется, я схожу с ума, Мне нужно уехать, но моего дома нет на карте.)»

      Чонгук чувствует себя мертвым спустя всего лишь одно мгновенье, парень видит кругом пыль, не тронутые никем вещи, как когда-то он лично так их и оставил. Пыльная мебель, пыльные полки, пылью покрытые кое-как склеенные статуэтки, пыльные мягкие игрушки…       А на его подушке лежит такой же оборвыш белой бумаги, на котором написано аккуратным почерком, принадлежавшим только Тэхёну.

«И ты меня прости.»

(«Придется следовать за чувством, которое поможет его отыскать. Мне нужно (вспомнить). И если эта судьба мне выпала навсегда, я просто хочу сделать так, чтобы последние дни оказались самыми лучшими. И если у меня есть (враги), Мне нужно обрести силу взглянуть дьяволу в лицо и добраться до дома в безопасности.)»

      Чонгук будто в бреду бежит до дома хёна, не останавливаясь и чувствуя, как горят лёгкие изнутри, как воздуха катастрофически мало и это опасно для жизни, как мысли клубком вьются и режут натянутыми нитями мозги, как едва склеенное сердце отчаянно бьётся, норовя разбиться вновь. Страх заполняет до краёв, словно его можно считать жидкостью.

«И ты меня прости.»

      Бежит так, как никогда не бегал.

«И ты меня прости.»

      Врывается в дом хёна, вышибая нахер дверь.

«И ты меня прости.»

      Его встречает недовольный Юнги, которому снова не дают спать, на нём лица вообще-то нет.

«И ты меня прости.»

      Гук налетает на хёна, обнимая его и спрашивая о Тэхёне, но тот долго молчит, ничего не говоря, будто раздумывая — нужно ли вообще мелкому знать о таком или нет?

«И ты меня прости.»

      — Етить твою, Шуга-хён! — рычит изо всех сил Чонгук, мгновенно вскипая или загораясь спичкой… — Где он?!       — Уехал…

«И ты меня прости.»

      — Как уехал?..       — Вот так вот, взял и уехал.       — Куда?..       — Не знаю, сказал только…       — Что сказал, хён?!       — Сказал, что отправится туда, где чувствовал себя лучше всего. (…где ты не будешь его искать.) [Распевка: Machine Gun Kelly]

«(А теперь скажи мне: как все мои сны превратились в кошмары? Как я потерял все, я не отходил от этого места? И теперь я так далеко, мне кажется, все разрушилось на кусочки. Скажи мне, почему никто в этом мире не сражается честно? Я пытаюсь найти…)»

      Чонгук смотрит некоторое время в стену, буравя её пустым взглядом, а после неожиданно чмокает Юнги в щеку, вызывая у того скорченную моську и (для вида) брезгливость, а после убегает. Он снова несется, забывая о любой усталости и собственных порогах выдержки, безумно улыбается, будто лишился разума в одночасье. Ему хочется смеяться и плакать, ведь…       Он знает Ким Тэхёна «от» и «до»… [Припев: Bebe Rexha & X Ambassadors]

«(Дом, Место, куда я могу отправиться, Чтобы сбросить груз с души. Кто-нибудь, отвезите меня домой. Кто-нибудь, отвезите меня…)»

      Чонгук бежит, чувствуя, что ещё немного и легкие взорвутся как бомбы, разлетаясь на кровяные кусочки, а сердце нахуй пошлёт и остановится, потому что Чон не привык к такой физической нагрузке, альфа ощущает себя дедом-Юнги, которому лишь бы стать камнем, чтобы его нахрен не трогали и всё. Кайфарики.       Парень уверен в том, что Тэ его всё равно ждёт. Где бы он не был, Гук найдёт его, отыщет и будет дарить свою любовь вперемешку с нежностью каждый проклятый день… [Переход: Bebe Rexha & X Ambassadors]

«(Я не нашел лекарства от одиночества, Я не нашел лекарства от болезней, Здесь все кажется чужим. На улицах столпотворение, но я один. Я не нашел лекарства от одиночества, Я не нашел лекарства от болезней, Здесь все кажется чужим. На улицах столпотворение, но я один…)»

      На Земле существует семь миллиардов людей. И сейчас проходя мимо витрин и ярких вывесок, провожая уставшим взглядом проехавшую мимо машину, всматриваясь в лица прохожих, он ищет «его». Чонгук видит их насквозь, но так и не может найти «его» в толпе. Но каждый проведенный здесь час, не прикрывая глаза, не опуская свинцовые веки, продолжает искать в толпе чужаков своего…родного человека. А после видит «его», стоявшего около яркого фургончика с очень вкусным мороженым, улыбающимся милой продавщице… И сердце забывает, что нужно биться. Его улыбка яркая и самая красивая, родная и любимая, незабываемая и космическая, но такая уставшая… Чонгук не верит в судьбу, но его взгляд был всегда прикован к нему, к Ким Тэхёну.       И кто бы что бы не говорил… Чонгук никогда не оставит его. Пускай его любовь может показаться Тэхёну криком в пустоту, но он докажет, что это не так. Заставит поверить в обратное. А если этого не случится, тогда, наверное, солнце поглотит Землю, и всё сгорит дотла, вместе с ними. С жертвами обстоятельств и марионетками Бога. [Припев: Bebe Rexha & X Ambassadors]

«(Кто-нибудь, отвезите меня Домой, до-о-омой Отвезите меня домой. Домой, домой (отвезите меня домой). Кто-нибудь, отвезите меня Домой, до-о-омой (кто-нибудь, кто-нибудь) Здесь все чужое, Домой, домой, Кто-нибудь, отвезите меня…)»

      Так режет память, Чонгук чувствует по телу дрожь, у него руки трясутся, он так боится упустить сейчас всё, но ноги не идут, они онемели или просто отказываются слушаться хозяина. Альфа сглатывает застрявший ком в горле, пытаясь прочистить глотку, чтобы не выходили какие-то странные, совсем непонятные звуки. Чон чувствует себя маленьким мальчишкой, стоящим перед предметом своего воздыхания и боящимся просто даже элементарно поздороваться.       Чонгук видит, как Тэхён придерживает уже большой живот, устало передвигая ногами к скамейке, окруженной зеленью и красивыми мощными деревьями, у него возникает ощущение, что Тэ сейчас просто упадёт. И это отрезвляет максимально быстро. Сжимая руки в кулаки, альфа резко делает вдох и следом шумный выдох, а после идёт к омеге. Тэхён сидит на скамейке к нему спиной, держа фисташковое мороженое, которое ему так резко сегодня захотелось. Но уже совсем не хочется…       — Тэ?..       И когда омега резко вздрагивает и медленно поворачивает голову, то не успевает даже слова вставить, как Гук просто целует его так, как давно желал. Боже, это лучше всего на свете, альфа чувствует эти теплые губы, любимые и такие нужные, пробует их на вкус снова и снова, будто он — путник, не пивший воды уже пару дней. Чонгуку снова рвёт крышу от этой долгожданной близости, он вдыхает любимый запах роз, не может надышаться им. А омега инстинктивно цепляется за свою пару, отвечая на поцелуй, потому что, блять… Истинность снова играет по-плохому, нарушая всякие правила. А цепи, натянутые до предела, начинают ослабляться и разрушаться по звеньям, одно за другим, они растворяются в воздухе.       А после Чонгук чувствует хлёсткую пощечину, открывает глаза и видит злобу в бездонных карих глазах напротив, раскрасневшиеся щеки и приоткрытый рот, из которого не выходят слова, которые хочет высказать хозяин.       — Стой, — прикрывает ладошкой рот Тэхёна, втягивает в себя воздух, собираясь с духом…       …как там говорится? Жопа в руки, яйца в кулак и погнали…       — Тэ, прежде… чем ты что-то скажешь, — начинает тараторить Чонгук, не дав никакой возможности Тэ сказать что-либо, — Тэхён, мне так жаль, что все эти годы я губил тебя, разрушал и, как сказал Юнги-хён, сжигал тебя дотла и заставлял надевать фальшивые маски, натягивая на лицо улыбки… Мне так жаль, что я каждый раз тебя предавал и заставлял страдать, жалел себя и был таким ублюдком, Тэ… У меня нет слов, я знаю — что не заслужил твоего прощения… Мне так жаль…       И он вытаскивает из кармана сложенную бумажку, которую хранил все эти месяцы, а после протягивает её Тэхёну, чтобы, чёрт возьми, хотя бы так его омега «услышал» настоящие чувства Гука, а не невнятное мычание. Чонгук никогда не был силен в объяснениях и словах, он немногословен обычно, поэтому это так трудно ему даётся, но Гук готов абсолютно на всё.       Тэхён спокойно берет бумажку, раскрывает её, а позже переводит взгляд с возлюбленного на буквы, написанные на ней. Омега чувствует что-то, понимая — не сможет и сам объяснить, что это за херня. («стихотворение» написано мной. я НЕ претендую на шедевр или на статус поэта, пожалуйста, примите это к сведенью)

«Прости меня, что вовремя не нажал на тормоза. Прости меня за то, что не видел этот яркий блеск в твоих глазах.»

«Прости меня, что не смог тебя сделать самым счастливым. Прости меня, что никогда не мог доказать, что круто быть тобою любимым.»

«Прости меня за дождь в начале мая. Прости меня за то, что была «запятая.»

«Прости меня за грусть, из-за которой ты начал таять. Пожалуйста, вдохни свой любимый запах чая.»

«Прости, что музыка была пустой. Я хотел быть твоей рок-звездой.»

«Прости меня за то, что не было больше попыток. Прости меня за чувств избыток. Прости меня за эту ебаную пытку.»

«Прости меня за то, что не был рядом с тобой, когда ты нуждался во мне. Прости меня за то, что не горел с тобою в огне. Прости меня за то, что улыбку твою не целовал. Прости меня за то, что душу твою околдовал и привязал к себе навечно. Прости меня за мою глупую беспечность.»

«Прости меня за игры, в которых ты проигрывал снова и снова. Прости меня за то, что я никогда не держал своего слова.»

«Прости меня за эти идиотские сюрпризы. Прости меня за эти детские капризы. Прости меня за танцы ночью под луной. Прости меня за то, что быть хотел только с тобой.»

«Прости меня за то, что никогда не изменюсь. Прости меня за то, что снова я в себе замкнусь.» «Прости меня за то, что от тебя не отступлюсь и не уйду. Прости меня, я все пойму.» «Прости меня за грешность моих желаний. Это все должно было быть сплошною тайной.» «Прости, я не хотел сейчас тебя обидеть. Прости меня, я просто так сильно желал тебя снова увидеть.» «Прости меня за все те мерзкие слова. Прости, что от моей любви так много зла.»

      Тэхён пытался сдержать драгоценные слезы, потому что прошлое снова накрывает его волной, приятной и вызывающей дрожь, одновременно. И омега понимает, что несмотря ни на что, его сердце все равно будет тянутся к Гуку, вложившему все свои эмоции и чувства в какие-то на вид простые строчки. Чон не поэт и не писатель, у него не лежит к этому душа, но он так отчаянно старался, писал и стирал вновь, а потом снова писал, корректировал, убирая лишнее. Это было так для него важно, потому что альфа знал себя — ему тяжело говорить об этом вслух.

Чонгук помнит всё.

      Как они ехали по безлюдной дороге, и тот в невменяемом состоянии чуть не угробил их, едва избежав столкновения с грузовиком. Они бы умерли тогда, если бы Тэхён сильно не закричал и не ударил бы Гука по лицу, буквально заставляя его тормознуть.       Как Тэхён получил диплом, закончив практически на одни пятерки, у него тогда глаза горели гордостью и осознанием того — что этот ад закончился, а Гук так и не обратил на это внимание, ему в то время вообще было на всё глубоко насрать. Что там, да как, чего. Тэ не говорил ему, но это очень задело, ведь он старался закончить хорошо ради счастливого их будущего.       Как Чонгук не говорил никому из знакомых, что они являются парой. Тэхён молча злился и подыгрывал, а у самого в душе было так дерьмово, что хотелось выть голодным, одиноким волком. Он не понимал — что не так с их отношениями.       Как альфа уже бросил употреблять эту дрянь, но через какое-то время вновь сорвался. И было уже неважно — что была долгая завязка, парень будто стёр свою жирную точку, поставив на этой истории с наркотой вновь запятую. Он помнит это, будто это было вчера.       Как Чонгук доводил Тэхёна, а после видел, как тот действительно таял и распадался на части, его светлый образ бледнел и тускнел, мерк по сравнению с другими омегами, которые бегали и просто кричали, надрывая глотки, о том, как же они счастливы жить со своими альфами. Каждый из них хвастался и делился своими впечатлениями и эмоциями с другими, пытаясь кого-то невольно задеть. И этим «кто-то» был по большей части Тэхён.       Как Тэхён так сильно хотел попасть на концерт своей любимой рок-группы, а Гук тогда страдал от ломки, считая всех своими соперниками, пытающимися увести его любовь, забрать его золотое сокровище. Омега так и не побывал там, не почувствовал любимую музыку, не вдохнул чистый воздух, наполненный свободой и легкостью. Он долго плакал в душе, утыкаясь лицом в колени, глотая горькие слезы.       Как Тэхён снова и снова просил прекратить эту ебаную пытку, потому что душа уже не выдерживала, а сердце расходилось трещинами, будто это какое-то стекло треснуло, а не кровяной кусок, находящийся в грудине.       Как омега вновь и вновь переживал последние эти два года все проблемы и вселенскую несправедливость в одиночку, потому что Гук не был в состоянии даже связать двух слов, не слушал, лишь тихо мычал рядом, когда Тэхён заходился в слезах и в новых накатывающих истериках, давящих на глотку и разрывающих тонкие нити в нервах.       Как Чонгук лежал на кровати, смотря в белый потолок, и слышал каждое поскуливание любимого человека. Тэхён тогда спрашивал у пустоты — почему он так сильно привязан к этому торчку; за что ему такое наказание; почему он, Ким Тэхён, не может найти в себе силы, чтобы уйти и больше не возвращаться к нему; почему всё прощает, снова наступая на одни и те же грабли?..       Как Тэхён каждый раз за эти два гребаных года убеждался в том, что его альфа — пиздабол, не держащий своего слова. Врал и совестью потом не мучался, ему откровенно было поебать на это всё.       Как Гук в очередной раз, когда был в завязке, пытался устроить какой-то сюрприз в виде зажженных ароматических свеч и романтика в целом, а всё пошло по одному месту, потому что едва не начался пожар. У альфы тогда руки тряслись, будто начиналось ебливое землетрясение       Как… Чонгук помнит их свидание, где утащил того на крышу их жилого дома, там ещё тогда луна сияла ярче всего на свете, освещая всю округу. Тэхён улыбался во все тридцать два зуба, своей той прекрасной и неповторимой улыбкой. Его глаза были подобны самой космической и нереальной звезде на небосводе, альфа залип, понимая, что нет во Вселенной такого человека, который бы смог заменить ему, Чон Чонгуку, Ким Тэхёна. И он тоже просит за это прощение, ведь в ту ночь поклялся быть рядом и никогда не оставлять омегу в одиночестве.       Как Тэхён твердил ему, что у того слишком вредный и скверный характер, но несмотря на это, Тэхён говорил, что полюбил его за это тоже. Каждую мелочь, каждый плюс или каждый минус… Омега любит в нём всё, даже не скрывая этого. Никогда не утаивал.       Как омега в очередном приступе истерики просил Гука уйти и оставить его в покое, но Чон просто не мог взять и отпустить, нет. Не мог. Это было выше его сил. Это было бы их несчастливым концом.       Как… Чонгук тогда после своего избиения всё вспомнил. Всё, что делал по ночам со своим любимым, родным человечком, помнил его слёзы и мольбу, помнит и никогда не забудет. И простить себя сам никогда не сможет, потому что… он такой ублюдок. Никогда не простит себе этого, никогда…       И сейчас осознает, что снова не спросил разрешения и поцеловал Тэхёна, он не хотел его вновь пугать или как-то проявлять свою настойчивость, ведь не имеет на это права. Но альфа будто видел будущее, поэтому и за это тоже просит прощения, потому что с его омегой невозможно сдерживаться. Его хочется целовать и носить на руках, быть всю оставшуюся жизнь рядом и перекрыть эти ебливые два года, за которых он успел столько дров наломать, что нахуй он больше не пользуется камином, неа. Только отопление и всё.       Чон Чонгук помнит все те мерзкие слова, которые были сказаны в порыве злости, в период ломки и дикой агрессии, были сказаны с целью: надавить на больное или как-то сломать стального человека. Но на самом деле Чонгук никогда так не думал про Тэ, просто рот работает быстрее, чем мозг в моменты ломки и нехватки дури в организме.       И больше всего на свете… он сожалеет об этом. Чон Чонгук готов посвятить всю жизнь своим родным и близким, он всё изменит, всё исправит, залечит своего малыша и никогда больше не даст в обиду. Альфа готов сожрать себя ложкой, если это принесет облегчение ТэТэ. Готов спалить себя до блядского основания, если Тэхён снова начнёт улыбаться ему и не проливать драгоценные слёзы. Готов на всё, абсолютно на всё.       И что бы там не говорили люди… они не имеют права их судить, не прожив их жизнь, не прочувствовав всё, что чувствовали Гук и Тэхён, не умерев столько раз, сколько погибали альфа с омегой. Никто никому не судья.

«Не судите, да не судимы будете.»

      — Тэхён… — Гук отрывает его ладошки от заплаканного лица, заставляя на себя посмотреть и не выдерживает.       Он целует каждый участок кожи, собирая губами мокрые дорожки, покрывает все личико поцелуями, чувствуя себя, блять, таким идиотом… Тэхён не выдерживает и ревёт ещё сильнее, уже вслух завывая, а альфа теряется ещё сильнее. Кажется, он напрочь забыл — какого это успокаивать кого-то. А по сердцу будто клыкастое чудовище проводит своими длинными острыми когтями, разрывая нахуй на куски. На душе гадко и мерзко. Чонгук всё похерил, но…       «Гук, помни, что всё зависит от тебя, мелкий. Возвращайся домой, как только будешь уверен, что не сдашься при первой же возможности.»       «Если тебе так сильно нужна иллюзия, внуши себе, что любовь к Ким Тэхёну — это внутривенная доза, самая крепкая привязанность в твоей жизни, дыши им, люби его больше всего на свете, ставь его на первое место вместе с вашим ребенком. Никто не виноват в твоём падении, просто сделай всё, чтобы больше такого никогда не повторилось. Они ждут тебя, любят и верят, несмотря ни на что. Цени это, Гук, я тоже верю в тебя.»       Хоби-хён и Шуга-хён верят в него, поверили тогда, когда не было ни одного шанса, который был бы не проёбан ещё в самом начале. Поддерживали его и направляли, выводили из этого терновника на светлую дорогу, ведущую к нему, к Ким Тэхёну. А ещё немного учили, как обращаться с детьми, хотя сами папашами вряд ли когда-нибудь станут. Чонгук им благодарен, как никому другому. Словами не сможет выразить всю благодарность даже самый известный писатель со стажем, а у Гука в голове вертятся слова только:       «Спасибо за всё»       Но хёнам и этого хватит.       А у Чонгука дамба трещит, все слова, невысказанные вслух, не рассказанные и не поведанные, выливаются наружу, он будто в бреду шепчет это: «Прости меня, пожалуйста, прости…» Просит прощения за всё: за всё плохое и за всё хорошее; за все счастливое и несчастное; за горькие слезы своего омеги; за боль и радость, за переполняющие эмоции; за раненные чувства; за больное разбитое сердце и за душу, в развалинах пылящуюся. Абсолютно за все. Альфа сходит с ума от сожаления и стыда, из-за ненависти к себе, из-за самобичевания и самоедства, из-за злобы и ярости, на себя направленных.       А когда проходит спустя каких-то жалких пять минут, Тэхён вытирает руками слёзы, но не выбирается из крепких объятий альфы, утыкается мокрым носом в шею своего парня, целует красивыми губами небольшой участок кожи, прихватывая зубами. Улыбается и чувствует внутри себя такое неимоверное эфемерное счастье, оседающее внизу живота.       Там их чадо пинается, почувствовав отца, стукает своими крохотными ножками и тянется к родителям, в их теплые, заботливые объятья.       Тэхён издаёт небольшой смешок своим мыслям: «Он действительно с годами не меняется.»       Это тот Чон Чонгук… всё тот же пацан, боящийся кого-то обидеть… Это не тот тиран и садист, не то чудовище, внутри него утробно рычащее. Это его Гукки.       — Не понял… …Это случилось три месяца назад.       Тогда у Тэхёна был ещё период агрессии и злобы на всю округу, гормоны шалили, а мозг просто отказывался воспринимать адекватно какую-либо информацию. Юнги-хён тяжело вздыхал и пытался как-то успокоить омегу, снова перебирающего одежду своей истинной пары. Тэ пытался почувствовать любимый запах бергамота, но ни от какой одежды альфы не пахло больше им — ни от футболок, ни от водолазок с огромным воротом, ни от любимых черных маек с надписями разных музыкальных групп, по которым они довольно долго фанатели до ярких звёзд перед глазами. Омега злился и начинал истерить, потому что бергамот должен быть рядом, черт возьми, а не где-то, неизвестно где, шараебиться. Тогда Шуга-хён ушёл куда-то по делам к Джуну и Джину (не сказал по каким), но случайно оставил свой телефон на диване, из-за чего последующие события и произошли. Тогда Хосок прислал всего лишь одно сообщение, но оно по содержанию длинное. Чон, как и всегда, отчитывался перед Юном, поэтому и рассказал в деталях: как Гук, как себя чувствуешь, что обычно делает и каковы их успехи. А ещё предположительно указал время полного восстановления. И тогда У Тэхёна взорвалась башка…       Как только Юнги вернулся, его ожидал полный игнор со стороны беременной мамочки, и это продолжалось около недели. А потом весь гнев был вылит на Шугу одним лишь махом, и тот действительно почувствовал себя не в своей тарелке, будто кота загнала в угол обычная мышь. Там даже Лили боялся подходить к ТэТэ, хотя всегда составлял ему компанию и дарил свою нежность. Ким Тэхён вспомнил — кем он был и свои методы тоже вспомнил. Гребаный манипулятор и шантажист. Шуга-хён согласился играть на два фронта только для того, чтобы Тэ перестал его пугать и играть на его нервах, как будто на струнах старой гитары. Чонгуку ничего не говорили, не докладывали, а вот Тэхён узнал обо всём сразу, потребовал четких подробностей и без какой-либо утайки.       Бедный Мин Юнги заебался играть в шпиона ещё в конце лишь первого месяца, но своё обещание сдержал, не рассказав всё Чонгуку. Вообще-то… Хосок тоже знал, просто тоже как-то раз получил по шее от разъярённого Ким Тэхёна, которого, наверно, будет бояться вся нахер матушка—Россия. При этом врач и омега даже знакомы не были, просто тот попал под горячую руку, когда заявился к Шуге домой. А там он… И всё, Хоби тогда, наверно, стал верить в Бога, ведь неизвестно — кто помог с выше, но то, что Юнги успел оттащить Кима от давнего знакомого, — уже чудо.       Но у Тэхёна просто груз с плеч упал, когда Юнги и Хосок рассказали ему всё, тот также безумно улыбался, просто ожидая момента их встречи. Нужно же своему почти супругу потрепать ещё нервишки, чтобы не оставаться в долгу.       Но непрошенная мини-истерика не входила в его планы, просто Ким не ожидал такой искренности от Гука, а про увлеченность альфы никто так и не рассказал. И эти признания тронули его до глубины души. А потом слезы и сопли, крепкие, теплые, пропитанные нежностью и заботой объятья и глупые нашептывания своего дурочка-альфы. И это бальзам на душу. Это как новая доза для наркомана, она дарует свободу и легкость, эйфорию и эфемерное состояние, хочется полюбить не весь мир, а только одного человека, этого заслуживающего.       Многие, наверно, подумают… как так? Почему простил и забыл все обиды?       Не забыл, он будет помнить о них, потому что каждое действие или слово оставило след на сердце, на душе Ким Тэхёна. Этого не изменить, но можно исправить и доказать обратное. Тэхён знал — как тяжело Гуку приходилось тащить на себе это бремя, омега чувствовал всю его боль, как свою собственную. Ведь истинность играет в обе стороны.       И каждое последующее признание в любви, каждое действие, направленное на благо Тэхёна, будет заживлять эти незримые шрамы, будто даруя новую кожу. Чонгук будет делать всё ради него, пойдёт на что угодно, чтобы только его омега никогда больше не сомневался в нём, не переживал и не думал, что Гук когда-нибудь соберется и уйдёт. Он не сдастся. Не будет такого никогда.       «— Из-за меня хочется умереть?       — Из-за тебя хочется жить…» А после… у них родится маленькая альфочка, девчушка с чёрными волосиками, так сильно похожая на своего отца.

И у Хоби-хёна, и у Шуги-хёна… добавится ещё одна маленькая заноза в заднице.