II
29 декабря 2020 г., 18:00
Примечания:
Кис. Как и обещала, вот главёшка. Не завалила экзамен по матеше и закрыла сессию, можно умереть со спокойной душой. Но. У нас останется ещё одна главка, которая выйдет (думаю) больше по размеру, чем предыдущие, потому что я захотела расписать всё более подробно, но.... Я надеюсь, получу взамен актив, вам же не сложно тыкнуть, а мне приятно будет.
«Ты можешь потерпеть неудачу, ты можешь упасть, и ты можешь почувствовать легкими отчаянье. Это естественно. Даже если вы часто терпите неудачу, часто падаете или часто впадаете в отчаяние… Всё в порядке, пока вы не сдаётесь. Если вы не можете поверить в себя, по крайней мере, сделайте это для людей, которые верят в вас.»
Тэхён дерет глотку, моля Чонгука остановиться, прекратить эти толчки, пропитанные ужасной болью и режущей ревностью. Но альфа, как холодная сталь, не даст слабину, не остановится ни на миг, чтобы не потерять то, что сейчас находится в его руках. У Тэ жгучие слёзы стали вторым покровом кожи, одной из многочисленных масок, что есть в его арсенале. А Гук рычит куда-то в район шеи, вылизывая и прикусывая кожу, оттягивая и оставляя вновь и вновь укусы и засосы, помечая то, что принадлежит всецело ему. Альфе плевать на жалкие сопротивления, а Тэхёну не нужны все эти доказательства, они вызывают у него лишь приступ тошноты и отвращения. Его воротит от собственной бесхарактерности. Взял — ушёл, решил, что будет для него лучше, — вырвал своё сердце из чужих лап, не принадлежавших его истинной паре, не оборачиваясь и не оглядываясь, по-английски переступил границу, поставил точку, стал… счастливым… А без Чонгука вообще счастье-то существует?.. Ведь это он стал неотъемлемой частью самого омеги, без него и жизнь-то блеклая, ненужная. Лишь — обреченное существование, вынужденное и насквозь пропитанное безразличием. И это тоже доводит. Тэхён не хочет этого, но и терпеть — уже выше его сил. Он смотрит в пустоту белого потолка, уже ничего не чувствуя, а эти предательские солёные дорожки проскальзывают в ушные раковины, вызывая отвращение. Отвращение. Это слово теперь синоним к имени любимого?.. Омега не знает, сколько длилась эта пытка, она показалась ему вечностью, у которой нет ни конца ни края. Чонгук отключился, снова устраиваясь рядом. Так нужно, потому что когда вернутся его личные внутренние твари, Тэхён должен быть его опорой, его омегой, который защитит и укроет от бури, внутри назревающей и сметающей всё на своём пути. Тэ не может даже пошевелиться, Чонгук полностью его придавил всем телом к матрасу, немного навалившись. Альфа дышит размеренно, глубоко вдыхая носом воздух, его дыхание опаляет кожу, оставляет незримые ожоги. В нижней части тела Тэхёна всё болит, причиняя режущий дискомфорт. Омега чувствует мокроту постельного белья, не понимая — кровь это или белесая жидкость, которой «наградил» его любимый человек. Тэ пытается выползти из-под Гука, чтобы дойти или хотя бы доползти до ванной комнаты, чтобы смыть с себя эту мерзость, господи боже, как же ему противно от подобной херни. И как же слезы сильно душат, но не сильней любви альфы. Ким невольно вспоминает, как ещё вчера прочитал в интернете, что в их районе около месяца назад изнасиловали омегу пятеро бешеных альф. Спойлер: им ничего не было, их отпустили, свалив всё на то, что паренек сам не отказался от подобной утехи. И всем наплевать, что у жертвы был выдран огромный клочок волос, а другие были спутаны настолько, что тут не расчесать — только стричь; что гематомы слишком серьезны для простого мазохизма; что его нашли рядом с кладбищем, измазанного в грязи, полумертвого, полностью обнаженного; что этот омега даже слова вымолвить не смог, потому на шее были следы от крепкой веревки; что задний проход у него был порван настолько, что пришлось накладывать несколько швов. И всем наплевать было и тогда, что спустя месяц в больнице, несмотря на заботу со стороны родителей и друзей… Этот омега нашёл выход в самоубийстве. Не смог справиться с этим, не смог смириться с мыслью, что эти альфы знают о нём всё, что остались безнаказанными, разгуливающими спокойно по улицам города. Тэхёна снова передергивает, потому что в голове возникает только одна мысль: «А Чонгук на такое способен?» Тэ делает ещё одну попытку выпутаться из этого терновника, в который он попал как глупая птица, но всё тщетно. Чонгук чувствует шевеление со стороны, поэтому разворачивается и обхватывает сильными руками талию, прижимая к себе вплотную. Тэ сравнивает себя прошлого и сейчас: разница колоссальна. Если тот бы млел от щемящей нежности в таких прикосновениях, то сейчас это расценивается не больше, чем собственническое удовлетворение своих желаний, а не порыв заботы и любви. Ты жалок, Ким Тэхён. Это он понимает, когда всё-таки выпутывается из цепких рук альфы, пытаясь встать. Но боль резко пронизывает задний проход, вызывая омежье шипение и стискивание челюсти. Тэхён ладонью опирается о кровать, встаёт и делает слишком медленные шаги. Через пять минут упорного старания, он всё-таки доходит до заветной двери, открывая и проникая внутрь, закрывается на щеколду, чтобы никто не зашёл в его мирок на следующие полчаса. Слёзы вновь норовят выйти наружу, но Тэ резко бьет по собственному лицу с глухим стуком, а позже смотрит в зеркало, рассматривая омегу напротив, полуживого, раздетого, запятнанного. Дрожащие руки, ногти вонзаются в ладонь, оставляя после подобного полумесяцы, синяки и засосы перемешиваются между собой, из-за чего не сразу и поймёшь — что это за фигня с ним произошла: либо участвовал в боях без правил, либо принимал на себя все удары групповухи. Тонкие красивые ключицы в форме заточенных стрел, но на них нет живого места, дергающийся кадык, рядом с которым видны следы зубов, ровная линия скулы и подбородка, где тоже образовались гематомы, кровавое месиво вместо губ, на щеке заметное фиолетовое пятно от удара любимого, дальше идёт ровный чуть крупноватый носик, глаза. Его глаза ничего не выражают, на самом их дне там плещется ненависть ко всему, она будто готовится на медленном огне, чтобы потом затопить всё тело, выплеснуться наружу. Ненависть… как кислота, разъедающая кожу, кости, внутренние органы, абсолютно всё. От неё не существует противоядия. Тэхён смотрит на себя, взглядом бегая снова и снова по каждой отметине, по синему или фиолетовому цвета следу, по царапинам, по содранной в некоторых местах коже. А через секунду ему померещилась огромная дыра в груди, через которую можно увидеть ручку двери, находящуюся сзади. Он округляет глаза, быстро моргая и пытаясь выкинуть эту жуткую картину из больной головы, но она всё ещё отображается в зеркале. Его дыра в груди необъятна, это окровавленная пустота, дающая понять, что кто-то очень постарался вырвать нужный организму кусок мяса. На самом деле, Тэхён вообще ничего не чувствует сейчас. Он разбит и будто бы действительно умер. Внутри него не только пустота, но и дающая под дых боль и дичайшее сожаление. О чем сожалеет, Тэ не знает. Но оно покрывает лёгкие толстым слоем льда и снега. «Чонгук улыбается, позволяя ветру ласкать своё красивое лицо, подставляется под теплые солнечные лучи, сощуривается и что-то шепчет вновь и вновь. Тэхён не слышит, что говорит его альфа, его голос убаюкивает и дарит ощущение защищенности и спокойствия, такого нерушимого и нужного. Омега позволяет себе изучать его черты, что кажутся слишком плавными, мягкими, чересчур непохожими, когда его суровый Чон Чонгук лежит и радуется, как ребенок, хорошей погоде и близости со своим парнем. Они оба наслаждаются природой и друг другом, буквально не отлипая ни на минуту. Альфа приподнимается на локтях, поворачивая голову и в ответ рассматривая, его потрясающие глубокие глаза смотрят не сквозь, а в самое нутро, замечая каждую мелочь в виде родинок или странной морщинки, запоминая и запечатывая на тысячу замков в своей памяти, чтобы потом когда-нибудь обязательно вспомнить и улыбнуться, ведь Тэхён не может не поднимать ему настроение. Гук хищно облизывается, а после наклоняется к парню, рукой придерживая его затылок, а другой обнимая любимую талию, проникает языком внутрь, начиная с легких ласк, доводя до ломки, до конца выдержки.» Тэ помнит, что в те моменты, было тепло, уютно, было круто и потрясающе, потому что ни с кем другим такого быть не может, хоть убейте, но нет никого лучше, чем этот альфа. Его тепло настолько сильно согревало, что омега думал, если он соберется выйти в лютый мороз без куртки, то его Гуки обязательно обдаст своим жаром и всё будет хорошо. Ведь он так и делал: каждый раз заботился и волновался, ругался как злобный кролик, из-за того что его истинная пара — настоящая дуреха, не заботящаяся ни о себе, ни о будущем. Их будущем. И это снова полосует ножом по раненому сердцу. Тэхён постоянно задается вопросом — а когда-нибудь вообще это пройдёт? Вся эта тупая, оглушающая боль, подталкивающая к непростительным вещам. Он думает об этом, когда стоит под ледяным душем, смывая с себя эту мерзость, оставленную прошедшей ночью, натирая всё тело губкой так, что остаются красные следы и слезает кожа, он повторяет свои действия снова и снова, заходясь в этой непрошенной истерике, пытаясь успокоиться, но терпит неудачу вновь. Омега знает, что снова проигрывает в этой гадкой игре, где нет кнопки «начать с самого начала» или кнопки «удаления», потому что это уже слишком. Но несмотря на это, он возвращается в сторону их спальни, заходя тихо и практически бесшумно, зная, что даже атомная война не разбудит его возлюбленного, когда ломка накрывает того своей удушающей железобетонной плитой, придавливая слишком сильно, что вылезти из-под неё подобно слепой мечте. Омега закрывает окно, пропускающее прохладу в помещение, зашторивает так, чтобы Чонгук не откинулся из-за резкого света, который буквально изнасилует его глаза при пробуждении. Эта забота сама просачивается в местах надломов, вылезая наружу без разрешения, Тэ понимает, что даже возненавидеть этого наркомана не в силах, не может и даже не хочет. Это не любовь, это страшная болезнь в сопровождении адских мук и отчаяния. Тэхён подходит к подножью кровати, взяв в руки одеяло, накрывает им альфу, рвано дышащего, снова увидевшего свои кошмары и страхи, имеющие шанс стать явью. У него на лбу испарина, бледное лицо, ярко выраженные синяки под глазами, крепко стиснутая челюсть. Он пытается обхватить себя руками, чтобы согреться, чтобы вытолкнуть эту тварь, засевшую глубоко внутри и въевшуюся в душу, чтобы освободиться и перестать губить всё, к чему Чонгук лишь прикасается. Но каждый раз терпит провал. Тэ грызет губу, пытаясь позорно не сдаться и не остаться, теребит край своей черной рубашки, стараясь занять чем-то руки, отчаянно желавших обнять сейчас Гука и спрятать его в себе снова, как делает это каждый раз. Но обида. Она не даёт права и в этот раз прогнуться перед истинностью и так называемой любовью, поэтому туманит разум и отчетливо проговаривает стальным голосом где-то внутри:«ХВАТИТ, БЛЯТЬ!».
Тэхён не ослушивается, не даёт слабину, бросив нечитаемый взгляд на родного человека, ставшего в какой-то момент его личным дьяволом в плохом смысле, идет в сторону коридора, одевается и выходит, запирая на ключ дверь. На улице морозно, каждый выдох сопровождается белым облачком, руки замерзают, поэтому Тэ решает идти чуть быстрее, чем обычно. Идти ему не так далеко, всего лишь нужно приложить немного усилий.***
Первое, к чему приходит при пробуждении Чон Чонгук, — он явно свернул не на ту тропинку и забрел в ебаный терновник. Он никогда не задумывался над смыслом своего существования. Вот, честно, ни разу. Старался плыть по течению, не барахтаться, чтобы ненароком не утопиться, а просто воспринимать всю сраную несправедливость адекватно. Плохо у него получалось, но он надеялся и свято верил, что когда-нибудь Всевышний прекратит подкидывать ему дерьмо под дверь. Но в какой-то момент Чонгук понял одну простую истину — его уже тошнит от взглядов лицемерных, в мире их хуева туча. Ты не найдешь такое место, где все добренькие, миленькие, честные-пречестные, которые скажут тебе правду в глаза, а не будут нагло врать, ещё и улыбаться при этом. А подобного дерьма Гук хлебнул предостаточно. В его жизни было этого в избытке. Этих блядей, нагло думающих, что занимают в сердце Гука отдельное место, а на самом деле — никого в том месте не было. И улыбки его (уже бывших) друзей с каждым днём становились натянутыми и скрывающими всю сущность гнилую. Эти люди никогда не говорили о том, что дружат с ним и вообще находятся рядом, потому что следуют незримому правилу: «Держи друзей близко, а врагов еще ближе». Умалчивали правду истинную. Никто бы и не осмелился её сказать в лицо Чон Чонгуку, потому что просто страх предстать перед диким альфой не давал и не даёт совершить эту наиглупейшую ошибку. Все они боятся его, как конца света. Лишь обнажали свои белоснежные зубы, скалились за спиной, вешали лапшу на уши, думая, что Чонгук этого не видит. А Чон замечал всё. Этот альфа душу спалит дотла и не моргнёт, раздробит твою самооценку в пух и прах, улыбнётся и будет наблюдать, как эти лицемеры будут захлёбываться в собственной крови, пуская горькие слёзы, сердце в кашу превратит, отомстит за всё. За враньё и лицемерие, за фальшь и гниль, за эту ебливую вселенскую несправедливость, которая хозяйничает в их кругах. И кто был близко к Чонгуку — сгорал дотла, оставляя после себя лишь остатки пепла от того человека, кем был до встречи с этим чудовищем. Все, кроме Тэхёна и Юнги. А сдался он в тот момент, когда его отец умер от рака. Его единственный родитель всегда был опорой и защитой, был тем, на кого нужно равняться и стремиться быть таким же сильным, несломленным, стальным, непробиваемым. Отец Чонгука всегда называл себя куском обычного дерьма, потому что считал, что люди не достойны лучшего сравнения. Их души, насквозь впитавшие в себя пороки и всевозможные грехи, нельзя отмыть и очистить. Этот мужчина, повидавший жизнь во всех её красках, говорил Чонгуку, что никто не святой, все в чём-то запачканы и измазаны чем-то. Просто люди сами выбирают: чем именно. Отец Гука всегда твердил ему, чтобы его единственный сын вырос сильным и независимым от общества, чтобы не слушал никого и гнул свою линию, если действительно уверен, что это будет для него правильно. А как это — «правильно», не объяснил, велел самому дойти до истины. Этот старик тащил на себе их разваленную семью, потому что папа Гука, забив толстый хер на истинность, свалил к своим ебырям, по которым так сильно соскучился во время беременности. Альфа пытался остановить и вразумить своего мужа, но тому было абсолютно плевать и на истинную пару, и на сына, и вообще в целом на Вселенную. Чонгук никогда не любил своего биологического отца-омегу, а вот своего старика он не просто любил и уважал, а чуть ли не боготворил, потому что тот всегда был идеалом младшего Чона. И когда отец скончался, оставив сына разгребать вселенское дерьмо в одиночку, Чонгук ломал себя, оставив любовь в руинах и развалинах гнить, не вспоминая о ней, но и никогда не забывая. Парень честно пытался встать на ноги самостоятельно, но боль с горьким привкусом и потеря родителя сделали непоправимые вещи. Но не смог. Гука тогда и доломали, под дых нанесли множество ударов с звериной силой, чтоб точно не встал. И со временем любая мысль об единственном родном человеке резала на куски его душу, и так уже израненную и избитую временем. Чонгук тогда никого к себе не подпускал, кроме двоих важных людей, оставшихся в его жизни. Тэхён и Юнги были всегда рядом, поддерживали и дарили свою заботу, отдав все силы на поддержку своего друга и парня. Но как-то раз их не было рядом, и он остался совсем один. Забрёл в какой-то тёмный переулок и его нашли такие же люди, потерявшие себя в своём горе, в черной пустоте, где нет ни света, ни выхода. Они предложили ему раствориться в легкости и безмятежности, чтобы душа хоть на миг прилегла и отдохнула. Только вот никто не сказал, что после она в канаве хладным мертвецом будет валяться и разлагаться, из-за чего Гук будет слышать этот трупный запах повсюду. Никто не предупредил, что близкие люди останутся за бортом, когда Чонгук вдохнет этот белый порошок, съест какую-нибудь черную таблетку, введёт в свою вену на левой руке жижу разного цвета, никто не заикнулся о том, что сам альфа упадет на самое дно и утащит за собой и свой смысл жизни, своего омегу. А когда уже стало поздно, пришло ощущение, будто в душу наплевали и кислотой, разъедающей кожу, полили. Чонгук, как и обещали те люди, растворился в иллюзии, забывая о своей утрате, полностью уходя с головой в легкость, беззаботность и непринужденность. Только вот с каждой закинутой таблеткой в рот, разделенным на полоски порошком, затягом травы, введённым шприцом с «черной пантерой»… Его Тэхён начинал жить ещё более опустошенным и подавленным, его любимый начинал таять на глазах своего альфы. И это вызвало непонимание и злость. Ведь ему, Чон Чонгуку, сейчас невыносимо тяжело, почему омега так выглядит?! Гук никогда не задумывался, что самолично собственными поступками наносил слишком большой ущерб Тэхёну. И со временем лучше или легче не становилось. Дрянь за дрянью. Внутри всё сгнивает и распространяет трупный запах, застревающий в глотке не высказанными вслух словами. Чонгуку так сильно хочется сказать своему истинному, что он не потерян, что он всё еще может быть его идеальной парой, которая сможет сделать его по-настоящему счастливым, что может выпутаться и выйти из гребаного терновника. Но он всё молчал, всё так же улыбался и давился, сдерживая кашель из того, что хочется сказать. Чон Чонгук до сих пор задыхается. Живёт слепой мечтой. И так уже два года. В их спальне тикают настенные часы, так тихо и еле уловимо для человеческого слуха. Это вроде и успокаивает, обратно вернуться в пустоту черную заставляя, но и бесить начинает жёстко. Чонгук лежит под одеялом, обнимая и прижимая подушку омеги к груди, вдыхает его запах, он пропитал уже всю квартиру. Голова ощущается очень туманно. Будто простреленная. Тяжёлые тиски сдавливают её, мучая и боль незабываемую распространяя по всему телу. Больно и неприятно. Пост-отходняк душит, как будто раздирает глотку, во рту сухо и словно кошки нагадили. Альфа ладонь прижимает к своему вспотевшему лбу, проводит, а после трёт переносицу, пытаясь прогнать болезненную волну. Но ничего не получается. А в голове появляются навязчивые мысли, что нужно с этим что-то делать. Нет, не завязать, а добыть ещё, потому что так душе, разодранной в клочья, нужно и просто пиздец как необходимо. Он тратит добрых двадцать минут, чтобы встать с кровати, а как только ему это удаётся, Чон замечает кровавое пятно на месте, где всегда спит его ТэТэ. Идёт загрузка мозгов, а после до больной башки доходит одна простая истина — Чон Чонгук снова совершил ошибку. Его глаза начинают свой быстрый бег по комнате, пытаясь как-то успокоиться и найти что-то, что поможет остановить процесс разрушения собственных нервов. Но не находит. Альфа быстрым, на сколько это возможно, шагом направляется в сторону ванной комнаты и кухни, но там уже ожидаемо — никого нет. И всё. Это его кошмар наяву, где нет Ким Тэхёна, где он, не прощаясь, уходит по-английски, потому что устал, потому что сил терпеть больше нет. Руки Чонгука трясутся так, что, казалось, началось землетрясение. Поправка: его всего трясет адски, ему страшно невъебически. Невыносимо страшно, но тот будто во сне бежит в их спальню, где очень много хороших моментов, но и роковых ошибок… слишком большое количество, чуть спотыкаясь, а позже по стенке тяжёлой тушкой сползает. Гук цепляет некоторые полки, все предметы на них с грохотом падают на пол, а некоторые просто разбиваются. Дышит тяжело загнанным зверем. А за этим сразу белая вспышка перед глазами появляется. И утаскивать начинает в свою иллюзию, картинки сказочные показывая, и сил противостоять этому нет. Его волной болезненной накрывает, и он снова начинает тонуть в этой черной пустоте, откуда нет выхода. И только одна мысль о любимом человеке, который, возможно, отказался от него, оставил Чонгука гнить в одиночку, а сам ушёл туда, где его ждет хорошая и счастливая жизнь… Эта мысль не дает провалиться окончательно. Чонгук ударяет кулаком о пол, сбивая к херам костяшки и оставляя на нём кровавый след, кисть саднит, но это вообще не важно. Альфа глаза прикрывает на несколько минут, пытается побороть эту болезненную пелену, сконцентрировавшись на светлом образе его пары, думает только о нём, вспоминает все счастливые моменты, которые они разделили на двоих. «Они гуляют с Тэхёном по красивому парку, в котором есть потрясающие фонтаны. В этом лесном царстве вообще витает эта нежная романтичная нотка, из-за чего сюда приходят слишком много влюбленных парочек. Ведь каждому иногда просто жизненно необходимо почувствовать своего партнёра с этой стороны. Тэ смотрит на красивые деревья, по которым скачут мелкие шаловливые белки, будто играя в догонялки, любуется природой и взмывающими ввысь птицами, которые позже встают в строй и образуют небольшую стаю. Чонгук замечает эти увлеченные вздохи, а сам глубоко внутри радуется, что всё-таки согласился сходить в этот сопливый парк, куда тащил его возлюбленный уже второй месяц. Ну, Чонгук просто совсем не романтичная натура, поэтому и откладывал это до последнего. А вот совсем недавно, буквально пару часов назад, Тэ пошёл на крайние меры. Черт возьми. Гребаный любимый манипулятор. Гук растаял и повелся на милую мордашку и оленьи глазки. И теперь они здесь, гуляют и наслаждаются уединением с природой. Чон, практически, и не слушает омегу, просто наслаждаясь его бархатным голосом, который буквально ласкает слух альфы. Но начинает заводиться, когда замечает, что чужие мужики открыто глазеют на его сокровище, на его драгоценность. Но резко получает по шее, потому что Тэхён слишком хорошо знает натуру своей пары и видит бурю. Ещё до её начала. А спустя час ходьбы — они видят фургончик с мороженым, и тут красивые карие глаза загораются похлеще всяких там петард и фейерверков. И Чонгук уже знает — как осчастливить своего ТэТэ. Альфа шепчет ему, что тот может купить себе столько мороженого, сколько захочет. На любой вкус и прихоть, а тот по-детски радуется и громко чмокает в щеку парня, сразу же убегая в сторону фургона. Альфа пятерней проводит по волосам, сам не замечает — как начинает лыбиться, как придурок. Но он даже отсюда может увидеть Тэ, мило улыбающегося продавщице. А его улыбка… Такая яркая, самая красивая, незабываемая и космическая. Просто отвал пиз… всего. Чонгук никогда не верил в истинность, пока в его жизни не появилось это солнце, освещающее бренный путь. Но кажется, альфа пришел к простому выводу: его, Чон Чонгука, взгляд был всегда прикован к нему, к Ким Тэхёну. И это неоспоримый и доказанный факт.» Чонгук не помнит, сколько просидел так на полу, пытаясь восстановить в памяти каждый отрывок, проведенный с Тэхёном, но через какое-то время он всё-таки нашёл в себе силы позвонить омеге по телефону. — Тэ?.. — Чонгук? — его бархатный голос, как и всегда, ласкает слух, заглушая собственный скрежет зубов, он дарит ощущение тепла рядом с собой, — Ты в порядке? — Тэ сам знает, что нет. Гук не в порядке, ему невъебически больно, тошно от самого себя и тяжело, — Я ушёл на работу, сегодня моя смена, прости, что не сказал… — Тэхён, ты можешь вернуться? — как-то надломлено спрашивает альфа, стараясь не рассыпаться на мелкие крупицы, потому что самоедство и самобичевание — ужасная штука, которая дробит тебя всего. Чон слышит тяжелый вздох на той линии, ждёт, пытаясь затолкать свою злобу подальше, потому что и так дел наворотил. Он за несколько жизней не сможет загладить свою вину перед любимым. — Гук, я и так пропустил два рабочих дня, — омеге тоже тяжело отказывать своей паре, когда он нуждается в нём, но и так жертвует всем ради него. Каждый чертов день. — меня уволят, а ты… Тэхён прерывается, не договорив, потому что может прикинуть — какая буря его будет ждать дома, если указать на проебы альфы. Чонгука уволили около полугода назад, где ему действительно нравилось работать барменом, где они часто тусовались с Юнги-хёном. Это место что-то значило для него… Ведь именно в том клубе Тэ согласился стать его официальной парой. — Я постараюсь побыстрее здесь закончить и вернуться, хорошо? Гуку так сильно хочется сказать, что больше всего на свете он любит Тэхёна, попросить тупое прощение, не просто для того, чтобы совесть махнула на него и ушла прочь, а для самого Кима. Ему так жаль, что он проебывает их жизнь, их счастье, все их моменты, спуская всё в вырытую канаву. Но он… — Я буду ждать. …снова молчит. А часы, которые становятся вечным адом, тянутся медленно и тягуче, как жевательная резинка. Альфа пытается заняться чем-то, чтобы к приходу Тэхёна хоть что-то изменилось в их доме. С горем пополам убирает мелкие осколки с пола, расставляет фоторамки и прочие вещички на полку, с которой сам всё и скинул, снимает постельное белье, закидывая его в стиральную машинку. Насыпал слишком много порошка, потому что руки до сих пор трясутся, та дрянь бьёт очень сильно по моторике и концентрации, а ломка усиливается с каждой минутой. Его бьёт озноб, испарина на лбу, глаза начинают свой хаотичный бег по комнате и предметам интерьера, возвращаясь и начиная всё с нуля, заново. Чонгук хватается за голову, ещё немного и вырвет волосы, сильно сжимая их у корней, жмурит глаза, стараясь сконцентрироваться только на одном человеке, который является его смыслом жизни. Ради него же можно побороться?.. Глушит в себе чудовище, вырывающееся из груди с утробным и диким рыком, кажется, альфа сходит с ума, потому что… Ну не бывает такого в жизни… К концу третьего часа Гук уже забывает о белье, машинке, пустой, не заправленной кровати. Он изо всех сил старается усидеть на месте, не думать о глупом белом порошке, о черных, красных или фиолетовых таблетках, об убийственном коктейле, иллюзия которого просто выносит с первой же минуты, об иглах, таких нужных и необходимых для существования. Альфа снова зарывается руками в волосы, сжимая крепко свою черепушку, пытаясь выкинуть эти навязчивые мысли, но тело, в конце концов, простреливает дрожью и болезненными импульсами. Ноги немного немеют, из-за чего Чон обхватывает согнутые колени руками, утыкаясь в них лицом, шепчет себе о том, что дал обещание дождаться. Дал. Обещание. Тэхёну. Он не может вот так вот сдаться, нельзя, черт возьми. Что скажет его омега, которого он снова оставит гнить ночью в этой квартире, а сам забудется сразу же, как только игла проткнет вену, а черная или красная жидкость будет введена не очень осторожно, но быстрым движением. Тогда накроет эйфория и спокойствие горячей волной, откроется второе и третье дыхание, разум перестанет разлагаться от мозговых штурмов или эмоциональных мясорубок, тело будет купаться в экстазе, не чувствуя абсолютно ничего, лишь легкость и невесомость. И только сердце ничто из этого не сможет заглушить или заткнуть, оно будет биться вопреки всему, будет кричать о том, что ты снова выбрал не то, что ты снова предал свою душу, любовь, себя самого. Чонгука, как и любого зависимого, можно сравнить с человеком, тонущим в море. Его накрывают дикие волны, не поддающиеся никому, лишь порыву ветра. Он тонет, захлебываясь этой противной водой, барахтается. А на побережье есть маяк, призывающий вернуться домой, показывая дорогу и верный путь. Но очень важный момент — действительно, он есть не у всех. Но даже, если тонущий человек видит его, но не чувствует необходимость бороться, чтобы вернуться, — это не спасёт. Он ставит на себе крест и тонет, уходя с головой под воду, двигаясь ближе ко дну. Зависимые могут говорить всё, что угодно, могут врать обо всём на свете и давать обещания, клясться, заставлять себе верить. Но. Слова, они пусты и маловажны. Действия и поступки говорят о людях больше, чем расскажут их рты. Зависимость — пагубная херня, так просто не отпускающая. Иногда люди приравнивают её к плачевному концу. Любая зависимость, одержимость и пленительная привычка — болезнь только на разных этапах. И от неё, как правило, нужно бы избавляться, будь она — сигаретами, алкоголем, людьми, травкой или ещё что похуже. Ничего не должно связывать человека с тем, что его разрушает. Но к концу пятого часа… Чон Чонгук сдаётся, даже не вспоминая про обещание. У него лишь одна цель. Одно желание. И они никак не связаны с Ким Тэхёном. «Прости, родной, но я снова выбираю иллюзию». Он плетется по разъёбанной дороге, где мимо машины летят на всей скорости, что вот-вот норовят кого-нибудь сбить и лишить шанса вернуться домой или в какие-нибудь трущобы. Где нет ни счастья, ни жизни, ни покоя. Ему на пути встречаются два мальчугана, снова между собой что-то не поделившие. Чонгук знаком с ними. Одному — двенадцать, другому — четырнадцать. Как только альфочка и омега почуяли знакомого сильного альфу, вообще не контролирующего свой запах при ломке, оба поворачивают головы в его сторону. — О! — радостно улыбается один, а на щеках второго мальчика появляются умопомрачительные ямочки. — Чонгук-хён! — снова кричит тот, что постарше. — Привет, — всё так же надломлено сипит старший, пытаясь чуть-чуть улыбнуться, хоть как-нибудь натянуть маску, говорящую о том, что всё хорошо, у него нет никаких проблем, разрушающих его жизнь и жизнь его омеги. Но получается лишь перекошенная улыбка, пугающая до усрачки и отталкивающая от себя. Мальчишки лишь переглядываются между собой, но ничего не спрашивают, не говорят об этом вслух, а то мало ли. Их уже ничто не удивит в этих местах, забытых Богом. Просто хёна жалко, раз он нашёл счастье не в своём любимом человеке, а в низменных вещах, не стоящих со стороны морали ни гроша, а вот с материальной — это довольно дорогая роскошь, доступная не каждому. Поэтому люди и влезают в долговые ямы, берут под проценты, лишают семью чего-то важного, меняя это на кокаин или героин. А потом расхлебывают последствия. Чонгук пытается уйти как можно быстрее от них, чтобы альфочка перестал выносить мозги, но он снова начинает свой трёп, не останавливается, говорит и говорит, а омега, тот что постарше, просто слушает и улыбается. Он улыбкой немного похож на Тэхёна, но с другой стороны — абсолютно нет никаких сходств. У Ким Тэхёна она квадратная, красивая, неповторимая. А у мальчишки с виду обычная, но тоже искренняя и пропитанная нежностью к своей паре. — Чонгук-хён, а ты куда идёшь? — снова вырывает из мыслей мелкий альфа. — Намджун, ты слишком много бубнишь, — чуть, насколько это возможно, со смехом шепчет Гук, потому что голос предательски дрожит, а глаза перестают ясно видеть, — по делам, — коротко бросает Чон, стараясь не смотреть в их сторону, потому что только этого ему не хватало, чтобы какие-то детки вызвали в нём стыд и угрызения совести? Никогда этому не бывать. «Отец бы поступил бы по-другому, вылез бы из этого, а ты… — резко подкидывает мысль разум своему хозяину, снова наигравшись в молчанку, — а ты врёшь всем, хотя бы себе признайся, что всё. Ты на самом дне, Чон Чонгук.» — у этого внутреннего «Я» голос схож с голосом, принадлежавшим Мин Юнги — Шуге, который обычно играл роль совести в жизни Гука. — Ты выглядишь не очень, хён, — Джун всё равно гнёт свою линию, а старший резко дергается, потому что снова утонул в раздумьях. Больной мозг, оказывается, ещё может думать, а не идти по повелению инстинктов и желаний. Он, Ким Намджун, знаете, редко теперь молчит. Пока Ким жил с родителями, бухающими и домой не возвращающимися, всегда молчал в их присутствии. Его создатели всегда хотели омегу, чтобы потом просто продать какому-нибудь богатенькому папочке и свалить в закат с кучей бабла и золота, ведь их сын стоил бы не как дешевая портовая шлюха, а как самая элитная и многообещающая натура. А когда родился на свет черноволосый альфа, все планы перестали иметь хоть какую-либо ценность, ведь альфы, по правилам общества, не бывают подстилками. Они защитники, охотники, главы семейства, они не могут быть курвой или той же элитной проституткой. И альфам это на руку. Они могут вести себя так, как только их гниющей душеньке угодно, ведь общество все равно не станет их судить, а вот омеги — часто обсуждаемые субъекты всеобщей системы. Им может перепадать и заслужено, и просто так. Скучно, видно — сплетен и слухов захотелось. И родители альфы с первой минуты рождения невзлюбили своё дитя, которое похерило им всю малину. Джун всегда был очень одиноким ребенком, не любившим связывать себя с кем-то, не желавшим привязываться. Биологические родители его били, ругали, матом покрывали, приказывали молчать и не пикать. А потом в какой-то раз альфочка, которому было на тот момент всего восемь, сбежал из дома. Он шёл под проливным дождём, практически, ни во что не одетый. Плакал, но не кричал, держал всю обиду в себе и уже тогда умел быть сильным и взрослым, смотрел под ноги, а потом стукнулся об что-то. Не заметил фонарный столб, выскочила шишка, — и это стало последней каплей. Он громко заревел в голос, закрывая своё поцарапанное личико ладошками, шмыгая носом, а потом кто-то дотронулся до его промокшей спины легким и невесомым касанием. Джун сразу же испугался, потому что… Ну, а вдруг родители решили его добить, своего нелюбимого и ненужного сына-альфу. Но нет. Перед ним стоял мальчик десяти лет, одетый в жёлтый дождевик, синие джинсы и в ярко-красные сапоги. Но младший сразу же заметил доброту в его улыбке, а после слёзы снова перестали задерживаться в глазах, из-за чего истерика накатывала с новой силой. «Меня зовут Сокджин, для тебя можно просто — Джин, пойдёшь со мной?» — омега сказал это так заботливо и легко, а когда не дождался ответа на свой вопрос, приложил немного усилий и отодрал чужую ладонь от личика, взял в свою и повел к себе домой. Там и родители, любящие и заботливые, там и дом, уютный и отопляемый, там и жизнь, хорошая и та, что заслуживает маленький альфа. Джун не сопротивлялся, он чувствовал себя намного лучше, ощущая горячую ладонь в своей, крепко её сжимая, шёл за омегой, пахнущей так вкусно и желанно. И это его и пугало, и восхищало. Родители Джина приняли Намджуна с легкой улыбкой на лицах и печалью в глазах, потому что ни один ребенок в мире не заслуживает быть брошенным на произвол судьбы. Но ещё было кое-что иного рода. Альфа пах мятой, которую так сильно любил и любит их сын. А сам омега имеет запах лимона с нотками апельсина. Эти хорошие люди, приютившие ещё один голодный рот, сразу же догадались в чём дело. В чём шутка Всевышнего. Они выделили ему отдельную комнату, купили всё, что нужно для счастья маленького ребенка. В самом начале альфе было сложно адаптироваться к нормальной человеческой жизни, но у Намджуна был и есть Сокджин, который никогда его не оставлял одного. Шерочка с машерочкой. Всегда вдвоём, рука об руку. Омега помогал, учил тому, что сам знал, рассказывал про фильмы и интересные книги, просвещал его в музыке, в живописи, в литературе, даже в астрономии. Они — дети умные и очень смышленые, любопытные и всем интересующиеся. Время для них летело слишком быстро, оно связало их души слишком крепкими цепями, что сейчас… Останься один без другого — он не найдёт ни одного смысла жизни в этом мире. И вот прошло уже четыре года, что Джун, что Джин… Они не видят своего существования друг без друга. Прикипели, приклеились, слились с друг другом. И оба зацвели. А теперь Джуна порой бывает не заткнешь, он говорит и говорит, рассказывает что-то, вспоминает смешные истории из интернета и снова продолжает свой трёп. А Сокджин больше слушатель, ему по кайфу молчать рядом со своей истинной парой, ведь он, Ким Намджун, поймёт его, Ким Сокджина, без слов. Они втроём перешагивают бордюр за бордюром, и Чонгук останавливается напротив большого забора, огражденного колючей проволокой, смотрит и забывает про замечание маленького альфы. Чон понимает, что этим двоим прилипалам туда категорически нельзя, а ведь они не отвяжутся, им вообще о подобном месте знать нельзя, не то что быть здесь и просто прогуливаться. Это может плохо кончится, и Гук не готов потом узнать, что в местечке наркоманов, воров и психов с оружием убили двух маленьких детей. Чонгук просто не вынесет этого, ведь Джун и Джин ему как младшие братья, которых нужно оберегать и защищать. Они полюбились ему, втёрлись в доверие, но и альфа, и омега слишком маленькие для серьезных разговоров и личных тем, а жаль. Были бы постарше — помогли бы советом. А сейчас их нужно увести из этого смрадом пропахшего места, ведь опасность может притаиться за каждым углом. И как в подтверждение… Выходят три незнакомых морды, скалящиеся и настроенные уж точно не на мирные переговоры. — Чон Чонгук, какая встреча… — оба мальчика не трусят, но стоят совсем близко к своему хёну, не жмутся, не бегут. Стойко храбрятся. — Чего вам? — огрызается Чонгук, делая шаг вперед, закрывая собой детей. Он незаметно вытаскивает свой телефон из заднего кармана, и также неуловимо протягивает его Сокджину, что возьмёт и спрячет от чужих злых глаз. Эти альфы пахнут противно и мерзко, думает омега, и инстинктивно подходит ближе к своему истинному. Джин не считает себя храбрым, но и преклоняться перед такими изгоями общества он не намерен. Омега из хорошей семьи, но и он рос на улицах. По их правилам и законам. А ещё тут живёт недалеко его знакомый хён, который, как пить дать, надерет их задницы за своих младших. — Нам-то?.. Погоди-те, а действительно зачем мы пришли? — издевается главный громила, на что Чон лишь закатывает глаза, а за спиной машет рукой, дав знак мальчишкам. Чтобы бежали. Потому что здесь явно сейчас будет не чаепитие, — ты Чон перешел очень влиятельному человеку дорогу, поэтому… тебе пизда. — Ну, это мы ещё посмотрим, — усмехается Гук, скрывая своё настоящее болезненное состояние, просто гордость не позволяет прогнуться сейчас перед такими отбросами. Они — мусор улиц. Чон Чонгук сам отброс и изгой общества, но ни перед кем не склонит голову. В этом он уверен. Не упадет лицом в грязь перед младшими. Намджун чувствует, что должен помочь, только вот чем? Его просто убьют, забив до смерти, ведь взрослым упоротым альфам плевать — кого избивать до полусмерти. Он же маленький и ещё совсем не настоящий защитник и охотник, как тот же Гук-хён. Но тёплая рука хватает его запястье и тащит в сторону. Дети убегают в направлении жилых домов, где находится одна квартирка, куда они часто ходят, чтобы проведать хёна, живущего в полнейшем одиночестве. Джин разблокировал телефон альфы, бегает глазами по списку контактов, где фотографии стоят лишь на трех номерах… — И кому, интересно же, я перешёл дорогу? — внутренне выдыхает Чон, когда понимает, что Джун и Джин не стали противиться его указаниям. Ломка снова заволакивает, мешая думать и трезво соображать. Ему бы только дозу сейчас б вколоть, а не разгребать снова подкинутое вселенское дерьмо. Он же обычный торчок, какие влиятельные люди? Какая ещё дорога, блять, вы вообще о чём? — Это уже неважно, Чон, ты всё равно уже труп, — и снова скалятся все трое, делая первые шаги. Альфа понимает, что бежать…нет смысла. Нужно принять это достойно, только вот теперь не дурь занимает его голову, а любимые карие глаза и квадратная улыбка. «Прости, Тэ, я снова не сдержал своё слово… Снова проебался.» Они наносят удары со всей дури, бьют наотмашь, целясь в больные точки, где каждый удар чувствуется всем телом. Им плевать, приказ есть, поэтому они приводят его в исполнение. Этот Чон — один из многих, кто просто мешается и мозолит глаза, бельмо, не более. Они нападают втроём, но тоже нехилые удары в ответ получают, Гук бьёт с такой же силой, целясь в каждого. Слышен хруст сломанных костей и рваные вдохи, потому что кислород на катастрофичном уровне. Чонгук рычит дикой пантерой, не сдаётся и отправляет одно в нокаут, заехав с ноги, когда подворачивается шанс. Но после… Жизнь посылает его нахер, а Всевышний просто курит, наблюдая в сторонке. А с каждым ударом по рёбрам… приходит осознание, что отец не на этот путь его наставлял, не желал единственный родитель такого будущего для сына. Чонгук никогда не был умным, воспитанным мальчиком с хорошими оценками и репутацией, никогда не был паинькой, всегда показывал свой нрав и характер. Альфа не чувствует уже своего тела, не прикрывается руками, принимая все удары, которые ему положено выдержать, не кряхтит, не вопит о том, что хватит, больше не надо. Нет. Гордость душит, не позволяет дать слабину и выставить себя тряпкой. Но мысль об отце тоже не покидает. Гук почти живет в этом месте, провонявшим грязью, кровью, смрадом и какой-то мерзостью, но не этого старик хотел для своего маленького альфы-бунтаря. Гук чувствует себя позором семьи, думает, что не лучше своего биологического отца-омеги, который выбрал тоже тёмный переулок, а не освещённую дорогу. И от этого тошно. Из себя вырвать хочется всё, что напоминает об этом уроде. А что если Чонгук — копия его? Альфа не похож на своего родителя, который был суровым, но сердцем добрым и любящим. А эти выблядки всё продолжают наносить болезненные удары, пытаясь сделать из Чона большую мерзкую лужицу, чтобы тот стонал, заходясь в мольбе и просьбах остановиться, но не дождутся, пошли они нахер. Оба переговариваются, не обращая никакого внимания на своего третьего товарища, лежащего в полной отключке, им и на него плевать. На всё, вообще-то. Ничто в этой жизни для них, торчков и алкоголиков, не имеет значения. А Чонгук внутренне дробит себя ещё сильнее, чем после смерти отца, потому что вспоминает из-за оглушающей боли абсолютно всё, что делал с Тэ под кайфом или во время ломки. Ведь обычно большую часть моментов он забывает, мозг инстинктивно пытался защититься и обезопасить хозяина, а сейчас… Чон уже не против, чтобы его всего лишь добили. Чтобы он больше никогда не увидел света, не вдохнул воздух, грязный и провонявший какой-то дрянью, не улыбался, не приносил одну лишь боль и ненависть в жизнь своей истинной пары, не напоминал о себе Юнги-хёну, который до сих пор не смог простить Гука, это же даже к лучшему, правда же?.. Всё его существование — одна сплошная ошибка. Просто шутка Всевышнего, который продолжал подкидывать ему дерьмо под дверь, а сейчас решил перейти на новый уровень. У него перед глазами стоит светлый образ Ким Тэхёна, его нежных рук, его уютных объятий, его космических, глубоких глаз, его теплой и такой родной улыбки, приподнятой в усмешке левой брови. Чонгук не хочет умирать, ведь он так и не сказал — что на самом деле любит… Он отключается, пропадает снова в той черной прострации, сражаясь и борясь за своё существование, но всё тщетно. Надо было раньше думать. Удары уже почти не чувствуются, тело на грани, а на заднем плане сознания боль глухой становится. Сейчас уже ничто не имеет значение, лишь Тэхён, который будет плакать и страдать. Чонгук не понимает, как докатился до этого и как всё исправить. Но удары прекращаются. Через пелену чувствуются холодные руки, бережно обхватывающие его. Они проверяют пульс, а позже обхватывают лицо, саднит, чёрт возьми, на нём, скорее всего, живого места нет, один сплошной фарш. Его несут аккуратно, не шибко бережно, но тоже сойдёт. Главное, не проебать и этот шанс. И проснуться вопреки всему, как и всегда.***
Тэхён не знает, чем он заслужил вот это всё. У него внутри снова что-то с грохотом ломается, разбиваясь на части, сгребет, оставляя на стенках болезненные царапины. Блять, думается, когда это всё уже закончится?! Он снимает с себя рабочую форму, на бегу одеваясь, ни с кем не прощаясь, сматывается и несётся ураганом в сторону их с Гуком дома. Один звонок. Он всё перевернул, заставил сердце сделать пару кульбитов и забиться бешено и рвано, будто сейчас вырвется из груди и рванёт в неизвестную сторону. Тэхёну плохо, потому что его тошнит. Тошнит из-за нервов, из-за страха, из-за непредвиденных обстоятельств. Он знал — что когда-нибудь его страшный кошмар тоже станет явью. Омега спать не может, потому что каждый раз перед глазами возникает картина, где его истинный альфа, Чон Чонгук, лежит на сырой земле, на которой огромное количество иголок и шприцов, бутылок и окурков от дешевых сигарет, ярких упаковок из-под крышесносной элиты. Он не двигается, а вокруг него образовалась необъятная кровавая лужа, его глаза — стеклянные и пустые, безжизненные и устремленные в серое небо, а отражением в них является он сам, Ким Тэхён. И в этот момент, как по незримому правилу, начинается ливень в сопровождении грома и молний. Птицы взмывают ввысь, перелетая с одной крыши на другую, пугаясь громких звуков. И Тэхён поймет не сразу, что они улетели именно из-за его крика. Из-за его вопля. И когда ему позвонил Шуга, омега никак не думал, что несколько слов смогут выбить почву из-под ног: «Этого уебка избили. Он со мной.» Тэхён бежит, не смотря по сторонам, его волосы развеваются по ветру, мимо проезжают машины, сигналя ему и матеря неугомонного парня, которому жить надоело. Но знаете, плевать Тэхён хотел на каких-то левых чужаков, ему нужно к своему, родному. И эти десять минут быстрого бега полностью выбивают из Тэ все силы, а мысли клубком вьются, страх ядовитой змеей обвивает его шею, сжимая, душит, не жалеет, забирает весь воздух. Омега дышит рвано и тяжело, голос сел, из рта выходят только непонятные звуки. Ему нужно подняться на нужный этаж, всего лишь пару лестничных пролетов и он будет дома. Там, где сейчас лежит его Чон Чонгук. И когда Тэ заходит в их спальню, у него пропадает дар речи. Глаза расширяются, кажется, до орбит, рот приоткрывается в немом шоке, на глазах появляются жгучие горькие слезы. Ким Тэхён не думал, что привязанность к кому-то принесёт столько боли.***
Шуга злится. И это говорят его желваки, играющие на скулах, нахмуренные брови, плотно сжатая челюсть, скрежет зубов, вырывающийся моментами рык из груди, лисьи глаза, в который полыхает праведный гнев. Тэхён рассказывает ему обо всём: о бесконечной боли, в которой он каждую ночь задыхался; о том, что никогда не хотел обременять своего друга их общим проёбом; омега вспоминает дни, когда ему казалось, что Чонгук задыхается, что его собственные ребра разваливаются на части, дробятся и крошатся кости, обнажая искалеченные внутренности; о том, что не было ни одной ночи, чтобы Чонгук не просыпался с криком из-за ебливых кошмаров; о демонах, разрушающих мозг Гука; о пустом холодильнике и насквозь мокрых подушках; о холодном равнодушии альфы, когда он подыхал из-за ломки. Бесконечная боль и всепоглощающая любовь к истинному. Шуга слушал молча, честно пытался не перебивать и оставить это внутри себя. Но злоба и ненависть к младшему альфе просто затапливает его до самых краёв, появляется желание изуродовать его ещё сильнее. Но этому ублюдку и так досталось сполна. Юнги любит Чонгука, но от любви до ненависти один шаг. И эта ненависть топит Юнги в чёрном озере, будто прицепив к нему тяжелый якорь, который тащит на самое дно. Шуга винит не только Чонгука в этом, но и Тэхёна и себя, потому что ни один из них не приложил по максимуму усилий. Все жалели альфу, пытались заботой и поддержкой вытащить его из этого дерьма, но не замечали, что по-хорошему уже давно не работает. Мин знает, что иногда нужно сказать, как отрезать, быть грубым и прямолинейным, чтобы поставить человека на место, чтобы одним движением вправить ему мозги. Но он понял это только сейчас. И это тоже его проёб. А когда раздался звонок на телефоне, Юнги не сразу понял: что к чему. Номер был точно Чон Чонгука, но что-то внутри треснуло и заставило взять трубку. Как оказалось не зря. В динамике сразу раздались два голоса, говорящие наперебой, и это был уже второй звоночек. Шуга ощущал то раздирающее на куски чувство страха, которое насквозь пронизывало его тело в тот ужасный момент. Но альфа сразу же взял себя в руки, точнее — до крови начал вонзать ногти в кожу ладони. Но в эту же секунду детские голоса замолкли и появился низкий полушёпот, принадлежавший точно альфе, прокурившему все свои легкие, и это факт. Шуга получил внятный ответ на свой вопрос и сорвался с места. И машина, как будто почувствовала, завелась сразу же, и Мин Юнги добрался до места за каких-то жалких пять минут. И всё это время его колотило от злости, от страха. Мин Юнги любил (и любит, че уж мелочиться-то) Чонгука, как младшего брата, заботился о нём и пытался уберечь от одиночества, как и Ким Тэхёна, наверное, поэтому он словил множество флешбеков с искренней улыбкой альфы, когда увидел кровавый фарш, валяющийся на сырой земле. И он двигается на инстинктах и тупо на рефлексах, меряет пальцами пульс, убедившись в том, что тот не откинулся, подхватывает тело на руки, собрав всю волю в кулак. Укладывает его на заднее сиденье, и плевать — что всё будет в крови, тут это вообще не ебет. Он разворачивается на своей кляче, даже не думая о том, что тут каждый уголок исползан вдоль и поперёк, ведь здесь до сих пор живут его родители. Старые дома, на которых красуются разнообразные граффити и послания. Угрозы расправы и признания в любви, вечной верности. Смех истеричный рвётся наружу, он пропитан безумием. Заворачивая за угол, парень видит трёх тушек, валяющихся на такой же сырой земле, переблевались несчастненькие после очередной наркоты, а теперь лежат себе беззаботно. Плевать же, что здесь много карманников, воров и убийц?.. Естественно. На что Юнги лишь закатывает глаза, но продолжает набирать скорость, насколько это позволяет делать старая техника, ищет до боли знакомый номер в списке контактов, на который в этот раз совсем не хочется звонить и… говорить. Но приходится переступать через свои «не хочу».***
«Ты молчишь, но я слышу твои слёзы…»
Эта мысль крутится в голове у Гука с первой минуты его пробуждения. Он открывает глаза и видит сидящего на старом потрепанном кресле своего истинного, читающего какую-то книгу, жанр которой — ужасы. Альфа смотрит на него незаметно, пытаясь сфокусировать взгляд на его образе, чтобы снова не провалиться в болезненную черную пустоту, где неуютно и не тепло, холодно, мрачно, одиноко. Чон Чонгук проклинает себя снова, когда замечает — в каком состоянии находится его Тэхён. Болезненно бледный, уставший вид, поникший и бесчувственный взгляд, осанка — кривая и сгорбленная, губы… Гук знает, что он их прокусывает снова и снова, когда очень сильно волнуется, поэтому сейчас там кровавое месиво, и из-за этого хочется сдохнуть. Сколько можно ещё добивать его? Сколько ещё слёз ему стоит пролить, чтобы подобное дерьмо больше никогда в его жизни не случалось? В их жизни… Чон винит себя во всех грехах, ведь только он один решил всё за всех, не выслушав мнения даже Тэ. И это не преувеличение или людской драматизм, нет. Чон Чонгук действительно виноват в их бедах, только он один. И альфа это усвоил. Омега снимает очки, у него красные глаза с полопанными капиллярами, он смотрит в потолок, смаргивая слёзы, тяжело и шумно выдыхает, откладывая их на ближайшую тумбу, встаёт и идёт на кухню, дабы ответить на звонок. Тэхён может спокойно сказать, чей номер сейчас увидит — только одному человеку не плевать на этих двоих. Шуга. Этот пиздливый гномик притащил на своей развалюхе Гука в их с Тэхёном дом, каким-то непонятным образом сумел открыть дверь и занести безвольную тушу в спальню, уложив и медленно, но аккуратно её раздев. А когда пришёл Ким, Чон Чонгук уже был наполовину подлатанный. Всё его тело было в ужасных гематомах и кровоподтёках. На нём не было живого места. Мин Юнги, скрипя зубами, сидел и смотрел в одну точку, о чём-то размышляя и думая, его состояние было спрятано глубоко внутри под очередной маской равнодушия. Он отмер, когда дверь отворилась с противным скрипом, а потом Тэхён уронил телефон на пол с ещё одним раздражающим звуком. Омега просто начал задыхаться, хватаясь за ручку двери и стараясь не упасть, потому что ноги стали ватными и бессильными, рот приоткрылся в немом крике, а глаза распахнулись широко, в них снова появились горькие слезы с привкусом отчаянья и боли за родного человека. У Юнги только тогда дал сбой самоконтроль, распалось на части холодное равнодушие, он испугался такой реакции, хоть только её и ждал. Тэхён не в том состоянии, чтобы иметь право на волнение. Альфа и сам был готов поддаться панике, но всё-таки нашёл свой внутренний стержень и надавил на него, напоминая себе — кто он, блять, такой. Юнги просидел у кровати Гука вместе с Тэ около двух дней. Не отходил, предоставляя время омеге приготовить поесть, сходить в магазин, потому что Ким и так слишком стал тощим, если сравнивать с прошлым годом. Они практически не разговаривали, пребывая в оглушающей тишине, и только когда Тэхён снова начинал плакать — Мин злился, но притягивал в свои теплые объятья младшего, потому что тот уже реально не вывозит. Гормоны, ёпт, конец терпению и нервам. Там случился этот ебливый «трунь». Прошло около трёх дней с того момента, как Шуга затащил Чон Чонгука в квартиру. Три дня ада, ведь сам избитый альфа так и не очнулся. Он что-то мычал, хватался перебинтованными руками за простыни, звал Тэхёна, из-за чего у Кима постоянно прихватывало сердце, щемило и ныло, ведь связь… она никуда не уйдёт, не покинет, не разорвётся, даже если так захочет один из них. Всевышний всё продумал, всё устроил. Ким отказывался есть, пить, ходить на нелюбимую работу, жить, дышать. Он не жил, даже не существовал в этот период. Лишь Шуга заставлял снова и снова скудно питаться, потому что — надо; дышать, потому что — необходимо. Чон Чонгук — это боль. Тэхён снова возвращается в комнату, усаживаясь на это некрасивое кресло. В голове омеги даже мыслей нет никаких, просто пустота и желание, чтобы его возлюбленный уже наконец-то очнулся. Или чтобы он сам уже закрыл глаза и никогда больше их не открывал. А что потом? Тэхён не знает. Знает — что дико устал; что нет сил больше; что… всё; это уже край. Он больше не вынесет этой пытки. Всё, хватит. — Тэ?.. — хрипит Гук, когда видит, как скатываются непрошенные слёзы по щекам Кима, а у самого острая боль пронизывает всё тело. Тэхён слышит родной голос, мгновенное онемение, отбрасывает куда-то надоевшую книгу про маньяков-убийц и каннибалов, в два шага преодолевает расстояние и усаживается так, чтобы ненароком не сделать больно альфе. Сам вид Чонгука, наверное, можно сравнивать с мертвецами. Красные глаза, кожа бледнее, чем у Тэхёна раза в три, губы — блеклые, сухие, сливающиеся с кожным покровом. Разлившийся сине-фиолетовым, с красными краями синяк во всю левую часть лица альфы говорит красноречиво и прозрачно понятно, лучше любых слов. Глаз не задет, но вот бровь расхреначена, отек на скуле. Весь синяк поблескивает из-за мази, которую притащил Юнги из аптеки. Чонгук бы ужаснулся, если бы увидел своё состояние через зеркало. Хотя это, вроде, не первая его драка… — Лежи, не вставай, — шепчет Тэхён, у него ком в горле застрял. Он был готов к такому безжизненному взгляду своего бойфренда, но видимо не до конца. Потому что сердцебиение снова учащается, заходится бешеным ритмом в груди, норовя пробить дыру, а дыхание спирает, — я принесу тебе воды. Чон Чонгуку больно. Но не от ударов по всему телу, не от гематом и ссадин, не от букета из синяков и ран. Ему больно из-за того, что даже несмотря на то, что альфа снова не сдержал своё слово, снова ушёл, решив принять в этот раз не таблеточку, а внутривенную дозу (внутривенную иллюзию, что даровала бы ему безмятежность), как делал это неделю назад, Тэхён снова рядом с ним, не отходит ни на шаг. «Ты не заслужил его и не заслужишь…» Омега возвращается со стаканом чистой воды, налитой из чайника, не отдаёт в просящие руки, а сам придерживает так, чтобы Чонгук медленно пил, будто он ребенок. Альфа бы злился, если бы имел на это право, а из-за этой заботы снова сердце кровоточит, точнее — что от него там осталось, потому что ну не заслуживает такой человек, как Чон Чонгук, такого. Ни заботы, ни тепла, ни тэхёнова терпения, ни слёз, ни раздирающих глотку криков, ни боли в его глазах, будто в зеркале отражающейся. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает Тэ, когда Чон допивает весь стакан, облизывая губы. — Как долго… — Три дня, Юнги-хёну позвонили Джун и Джин, он привез тебя и набрал меня… Его голос напоминает треск сухих поленьев, что-то в нём постоянно ломается и по частям собирается вновь. Тэхён до сих пор играет в сильного, держится и не прогибается, в отличие от того же альфы. Тот ведь сдался без особого боя, и это не про драку с тремя амбалами. Тогда он приложил максимум усилий, чтобы тем досталось столько же, сколько и ему. — Чёрт… — шипит Гук, когда ребро простреливает болью, а судорога во всем теле снова напоминает о том, что альфа ещё жив. Живой, мать твою, человек, дышащий и двигающийся, так в чём проблема? — Тебе надо поесть, я приготовил тёплый суп, — Тэхён снова встает медленно, опираясь о спинку кровати, потому что у самого сил вообще нет, но его останавливает забинтованная ладонь. — Не уходи, пожалуйста… И снова этот щенячий взгляд, снова губы, в боли искривленные. Чонгук снова это с ним делает. Тэхёну нужен только он один, и никого кроме. И только когда он с ним, внутри Тэ бушуют ветры и штормы. Черные глаза, будто космос, глядя в них, словно Тэхён падает в бездну. Но он… — Чонгук, — собирает в себе силы Тэ, понимая, что альфа не ел уже три дня, он просто умрет, — я сейчас вернусь с тарелкой, и ты поешь, а потом я отведу тебя в душ. …встаёт, в проходе исчезнув.***
Чонгук лежит в спальне на кровати, щелкая каналы на телевизоре. Прошло около пяти часов после его пробуждения. Он выспался, спасибо. Ему хватило трёх дней. Тэхён, как и сказал, принёс теплый суп, сам лично покормил Чонгука, у которого адски тряслись руки, моторика всё ещё подводила хозяина, а потом омега отправил того в душ. Но услышав какой-то характерный звук со стороны ванны, сразу же вернулся. Тэ не знал, что делать с привалившимся Гуком к кабинке, видно невооруженным глазом, что тому не просто паршиво, а совсем хреново. Ломка-то ведь никуда не уйдёт, и боль в теле не испарится по щелчку пальцев. Проходит минута в полном молчании, Гук голову запрокинул, подставляясь под струи прохладной воды, дышит через раз, пытаясь глубоко вдохнуть, а после чувствует теплую, даже обжигающую руку, появившуюся на его талии и придерживающую его бесхарактерную тушу. Тэхён не думал долго, просто залез в кабинку, настроил душ, чтобы текла тёплая вода, притянул к себе любимого, а после начал рукой шарить по полкам с целью: найти хоть какой-нибудь шампунь. А в это время Гук просто дышал им, вдыхал его умопомрачительный запах роз, кажется, ему становилось намного легче. Тело Чонгука — это бесспорно тело альфы, поэтому омеге тяжело держать Гука на себе и делать жалкие попытки, чтоб его помыть. Но спустя минут десять-пятнадцать стараний, Тэ вытаскивает его из кабины, заставляя облокотиться пятой точкой о стиральную машину. Аромат бергамота тоже пьянил и приносил какое-то успокоение нутру, но обида… Черт возьми, слишком много дерьма Чон принёс в их дом. Что-то внутри не даёт Тэхёну вновь разреветься, потому что видеть такого Гука… Это хуже всего в этой блядской жизни. Слёз нет, они давно выплаканы и высушены. А как только альфа был одет в теплую одежду и уложен снова в кровать, Тэхён написал Юнги-хёну, потому что, несмотря на всю хамоватую натуру Шуги, этот пиздливый гном очень волнуется за малыша-Гука, хоть и тщательно это скрывает и утаивает. Но забота сама просачивается. Без разрешения, без позволения хозяина, руки просто берут и делают. «Он очнулся.»«Еду.»
И через полчаса Шуга уже стоял в проходе, смотря пустым взглядом, не выражающим, практически, ничего, на альфу, закутанного в одеяла. Гук не знал, что сказать ему, он молча отводил взгляд в сторону, стараясь не чувствовать себя ещё большим дерьмом, чем есть на самом деле. А вот Юнги много что хотел бы высказать этому уебку, но его вовремя утащил на кухню Тэхён, отсрочив ещё более масштабную ссору между альфами. Не сейчас. Чонгук не знает, сколько прошло времени после этого, но эти двое до сих пор сидят на кухне и о чём-то увлеченно (раздраженно) разговаривают, пытаясь немного сбавить тон, дабы Чон не услышал. А тема прозрачна. А субъект обсуждений лежит сейчас на кровати, настраивая свой поломанный слух, приглушая звуки телевизора, чтобы было проще. — Я сдам его в клинику, — этот голос принадлежит бесспорно Шуге, тот уже рычит, потому что глупый омежка продолжает настаивать на своём. Гук напрягается всем телом, ведь… нет-нет-нет, только не это… Он не готов, боже… — Нет, Юнги-хён. — Тэхён, ты вообще понимаешь, что творит твой альфа?! Он, блять, уже на самом дне, тащит туда и тебя заодно, потому что привык не отказывать себе ни в чём. — Мин срывается на крик, потому что уже нервы настолько натянуты, что этот характерный «трунь» вот-вот и у него произойдёт, — он пользуется тобой, как переёбанной шлюхой… Чонгук сжимает кулаки, скрипит челюстью, а желваки играют на скулах, потому что никто не имеет права называть его Тэ такими мерзкими словами, но альфа помнит всё, что было. Вспомнил, хотя лучше бы просто сдох на месте, а не видел множество картинок, в которых Тэхён сидит на коленях, лежит обессиленный на кровати, захлебываясь в собственных слезах. Он предпочёл бы умереть, но ему никто не позволит так просто уйти от наказания. Поэтому Юнги-хён прав, он вообще-то всегда прав, а сейчас особенно. Гук хотел бы всё исправить, но только не через клинику… Как и все зависимые. — …ни во что не ставит ни тебя, ни меня. Хер там со мной, но ты то… Блядство! Сколько раз за эти два года он поднял на тебя руку?! Этот торчок и пальцем больше не коснётся тебя, потому что если сделает это, я его самолично убью и пожму тем уродам руку, потому что этот ушлёпок заслужил. И правда. Заслужил. Только не простого избиения, а чтобы его отправили в ту черную пустоту, которой он так сильно боится. Пускай задохнётся одиночеством и тоской по родному человеку. Это намного больнее простых ударов своего хёна. — Тэхён, я сдам его в клинику, хочешь ты этого или нет. Всем так будет намного лучше и спокойней. Или ты хочешь, чтобы Чонгук загнулся в какой-то подворотне, а тебе потом просто позвонят менты и скажут: «ну вот, так и так — сдох от передоза». Этого, блять, ты добиваешься?! — Юнги-хён, он загнётся и в клинике, я не хочу, чтобы он страдал, но что будет, если мы сделаем так, как ты сказал? Он вылечится, вернется домой и всё по новой. Я не выдержу больше. Гук… я так сильно хочу, чтобы он сам решил для себя: что ему важнее. Ты. Тэхён, ты важнее ему всего на свете, но альфа вновь умалчивает это, не говорит. — Два года, Тэхён. Ты терпишь это дерьмо уже два года, оно не проходит, потому что Чон Чонгук — бесхарактерная шваль, не способная сказать своей зависимости идти нахер, он не выбирает тебя, он выбирает эту дрянь и дурь, которую вкалывает себе в вены, принимает таблетки и курит косяки. Он уже сделал свой выбор, — Мин Юнги так сильно хочет закурить, но он бросил ради омеги, чтобы тот не дышал этой гадостью и не портил сильнее своё здоровье. Альфу колотит от ярости к Гуку и от ненависти к Всевышнему, потому что именно он решил поиздеваться над их семьей, — мы должны были тогда просто сделать всё по-своему, а не пытаться его вразумить хорошими методами. — Юнги-хён, я люблю его. Чонгуку хочется умереть, здесь и сейчас. — Я и вправду устал, у меня нет сил и нет желания жить, но я люблю его так сильно, что чувствую абсолютно всё, что чувствует он. И в нём целый океан боли. — В тебе ещё больше, Тэхён, он не ценит тебя и не пытается остановиться. Чонгук уже утащил вас на самое дно, а ты хочешь всплыть вместе с ним, но боишься. Шуга не просит уходить от истинного альфы, чтобы попробовать найти счастье в другом человеке, потому что знает — это нулевой шанс. Но попробовать реабилитацию в клинике его знакомого… почему, черт возьми, нет?! Юнги хлопает дверью, оставляя Тэхёна на кухне. Омега бы расплакался, потому что сейчас у него самое невыгодное положение, а Шуга — единственный, кто знает обо всём. А после проходит пару дней. Бледный и уставший Тэхён уходит на работу, попрощавшись с Чонгуком и сказав ему, что вернется только вечером. Ким и так пропустил почти неделю работы, из-за чего ему урежут зарплату вдвое. Омега не знает, как они с Гуком проживут следующий месяц, ведь денег совсем нет. А просить у Юнги… гордость не позволяет. Тэ же так стойко держался против Шуги, отстаивал своего истинного. А что теперь?.. Чонгук очень долго лежит на кровати, а потом встаёт и идёт к окну, откидывает в сторону белую занавеску, которую недавно повесил Тэхён, отказавшись от помощи альфы. Черные глаза смотрят вдаль, скользя ленивым взглядом по прохожим и проезжающим мимо машинам, по уже мигающим фонарям. Уже темнеется, думает Гук, а потом смотрит на часы, показывающие: «18.09» Тэхён должен сейчас уже вернуться. А у Чонгука снова мысли. О том разговоре своих близких; о мерзких и отвратительных поступках, принадлежавших всецело ему; о пропитанных безразличием и хладнокровностью словах, наполненных злобой и гневом; о самолюбии и гордыни, что заставили его положить толстый хер на отношения с Юнги, который стал для него старшим братом, хёном и родным человеком; о чувствах Тэхёна, о которых тот никогда не молчал и открыто говорил, в отличие от своего истинного альфы. Его омега хранил и скрывал от глаз чужих и нежность, подаренную своему возлюбленному, и верность, затаившуюся в душе, и чувства, сбереженные, несмотря на все бури, метели, морозы, взрывы и апокалипсисы, и глубину своей доброй души, из-за которой Чонгук полюбил его сильней, и веру в альфу, и пустоту, пришедшую из-за поступков и слов Гука, злых и бьющих наотмашь, и сожранные нервы. Он же так любил тебя, дурак Это ведь его душа, зачем ты с ней так? А совесть, стыд и ненависть к себе начинают его жрать с миллионным усилием, когда Гук случайно роняет коробку с полки, которая кажется покрылась уже трёхслойной пылью, но из этой самой картонной коробки, где лежат альбомы с их совместными фотографиями, рисункамиКак и всегда.
Примечания:
Я надеюсь, что никто не пожалеет о потраченном и своем и моем времени.
