Разрушенные мечты.

БОЛЬ. Единственное, что можно было почувствовать в данный момент. Она была невыносимой и будто никогда не закончится, а только продолжает расти еще больше, вынуждая хозяина тела измученно стонать. На белоснежном снегу трудно было не заметить алые, почти черные пятна крови, которые вели к самому раненому человеку. Немец с красивыми, но давно лохматыми, пропитанными кровью и потрепавшимися черными волосами, хромой походкой, держась за раненую грудь, медленно шел вперед, надеясь найти хоть какое-то спасение, опираясь на деревья, которые, к счастью, и не могли возразить. Упав без сил, немец рвано закашлял, и заметив у себя на кулаке кровь, тихо зашипел. Шаг, хруст, шаг, хруст, шаг, хруст, шаг, хруст, шаг, хруст… Вот и идет его верная смерть, смотря на своего товарища с неприкрытой ненавистью в глазах, которые скрывали настоящий ужас и страх. Все звуки затихли, когда их злые, измученные и уставшие взгляды встретились. Широкоплечий грузин смотрел на фрица своим красивым, будто золотым ярко-желтым глазом, и как уже ясно, один из них был поврежден самолично немцем с помощью кинжала, был прикрыт повязкой с изображением серпа и молота. Ушанка аккуратно лежала на его голове, пока некоторые непослушные рыжие кудри с золотыми концами свисали с лба. — Привет, псина, — прервал тишину мужчина своим басовым, но в то же время холодным и наполненным злостью голосом, который раздался эхом во всем лесу, где были лишь они одни. Фриц лишь грустно усмехнулся, по привычке поправив свою фуражку, которая спала с его головы… Даже сейчас поправляется, будто у зеркальца.  — Мелькнула в голове грузина едкая фраза, которую он хотел кинуть в своего врага, но тот раньше времени начал: — Hallo, General Savva. Wir waren schon lange nicht mehr allein, oder?* — С небольшой усмешкой посмотрел на своего врага клыкастый друг, который все еще придерживал руку у раненой от пули груди, чуть не пробившую ему легкое. Аккуратно опираясь о дерево, немец попытался встать как-то с раненой и подбитой ногой, что было, немного даже успешно, пока в еще более-менее здоровую ногу не прилетела пуля, по телу не прошлась толпа мурашек и боли, а в ушах не зазвенело от неожиданного выстрела. — Deine Mutter!** — Не сдержал ругательства фюрер, упав уже на пропитанный собственной кровью снег, хватаясь за вторую раненную ногу, которая жутко болела от инородного предмета внутри нее. — Was zum Teufel, schwal?!*** — Взбесился немец, еле сдерживаясь, чтобы не сорвать голос в криках и негодованиях, но все же, чтобы сохранять достоинство, решил помолчать. — Рейх, перестань притворятся, что не знаешь этого, — Генерал подошел и присел перед ним на одно колено, взяв за грязный и побитый воротник, на котором были видны капли крови. — В глаза смотри. Твоя армия пала, ты проиграл, слышишь меня? С этого дня тебя можно считать никем, почти буквально. — На лице появилась кривая и грустная улыбка, которая перешла в грубый оскал. — С твоей стороны было глупо считать, что твои войска захватят мои территории за столь короткое время. Савва ударил своего «собеседника» в щеку, оставив там красный большой след, который хорошо был виден на такой бледной, почти безжизненной коже. Послышался хриплый крик со стороны немца, который уже держался за щеку и смотрел на Союза, хотя… Проще называть его Саввой, настоящим именем, а не прозвищем¹. — warum, Savva?..**** — Послышался не в тему вопросительный хриплый, почти срывающийся от боли и страха немецкий, такой до дрожи привычный, но раздражающий голос Рейха, или, вспоминая настоящее имя фюрера, Рихдер… Этот удар. Показался до боли знакомым… Наполненный злобой и ненавистью. Никого не напоминает? От этого крика совесть на ненадолго проснулась, но Союз подавил ее холодными, мрачными и пугающими мыслями, которые в скором оккупировали всю голову коммуниста. Прижал своего врага плотно к дереву, сильно нахмурившись от отвращения к Рихдеру. — За все, немец! За предательство, за моих детей, за людей, которых ты погубил! — Каждый раз перечисляя, СССР бил Немца то по животу, то по ногам, а потом уже взяв за шею, прислонил к дереву. — За то, что ты вообще родился, — И замахнувшись, Союз глубоко вздохнул, взгляд был таким-же злым, но за этой пеленой скрывалась… грусть. Закинув руку в ударе, Союз сказал последние слова, которые услышит немец в своей жизни:  — Прощай, Риди. Удар. Невыносимая боль. Темнота. Потеря сознания.

***

       Молодой кудрявый парнишка, лет шестнадцати, смотрел на красивый розовый закат, не отрывая свой удивленный молодой взгляд. Розоватые облака, похожие на сладкую сахарную вату медленно плыли по небу, не спеша. Вода, в которой отражалось садившееся солнце еле заметно колыхалась из-за ветра, который в ту же очередь двигал красивые рыжие волосы парнишки, которому могли многие позавидовать, и не только из-за шелковых волос, да и просто в плане внешности. В начале корня волосы были чуть красными, основная, самая длинная середина кудрей была рыжая, а концы были золотисто-желтыми, что придавало небольшой перелив в плане цветов; глаза были янтарного цвета, которые блестели на солнце, ничуть ни хуже, чем улыбка самого парнишки. Не малозаметная повязка дала о себе знать тем, что начала медленно развязываться. Веснушки были раскиданы по всему лицу, и если приглядеться, то на шее можно увидеть такую-же толпу маленьких рыжих точек, которые поселились и на руках парнишки. — Черт тебя дери! — Тихо прошипел грузин, поправляя бинты, которые закрывали недавно раненный глаз юноши. — Вечно от них проблемы. Услышав рядом с собой шаги, Савва оглянулся через плечо и увидел своих друзей. Высокий и подкаченный парень из Югославии, которого звали Слава, и их общий лучший друг из Афганистана А́лим. — Ох, ну и кто-же это у нас тут сидит совсем один-одинешенек? — С доброй ухмылкой спросил Афганец, сев рядом со своим другом и потрепав его непослушные кудри. Слава сделал тоже самое, сев с другой стороны рядом с Саввой, немного улыбнувшись. Втроем они любили все время гулять по полянкам, паркам, и если даже получалось, то и в лес заходили, да по деревьям лазали, да так, что чуть не ломали свои кости, что троим не было совсем выгодно. Небо начало темнеть, а солнце ушло за горизонт. — Черт! — Испуганно воскликнул Савва, резко встав с травы, немного испугав товарищей — Мне пора, иначе я труп! Ну, вы понимаете… — Грузин неловко отвел взгляд, уже готовясь бежать со всех ног. — Давай, живи там! — Афганец тоже встал со своего места и похлопал друга по плечу, подарив небольшую улыбку. Слава же, просто молча наблюдал, и в знак прощания кивнул головой, наблюдая, как его друг убегает в сторону своего дома. Пробежав весь путь, Грузин, чуть ли не падая от усталости, оперся о ворота шикарного белоснежного дворца, принадлежащий отцу Саввы — Николая, или же, «Его Высочества и Божества Российской Империи.». Стража посмотрела на будущего правителя страны, и облегченно вздохнув, открыли не такие уж и маленькие двери. — Заходите, Его Высочество, и наследник при… — Не успел первый стражник договорить, как Савва забежал домой, где его любезно и терпеливо ждал сам отец данного отпрыска. Холодный, злой и безразличный взгляд перевелся на Сою, заставив того немного поежится и зажаться. Лицо монарха искривилось, то ли от гнева, то ли от смеха, а после переросла с насмешливый оскал. — Просто посмотри на себя, ничтожество, — Начал Коля, подходя к своему сыну, совсем не скрывая своих слов. — Во-первых, сын мой: Почему ты пришел почти в девять вечера? Разве я не велел тебе возвращаться максимум в семь? — Начал хладнокровно Ри, подходя к грузину, и встав сзади него, поморщился от небольшого отвращения. — Хм… Листья в волосах, запачканные брюки, сбитое дыхание… — Бормотал под нос Империя, небрежно перебирая пряди сына, и взяв отпрыска за кудри, опустил его голову вниз, сжимая их все больше и больше. Послышался негромкий вдох через зубы, и последующее злое шипение от небольшой боли и дискомфорта. — Ты жалок, Сын мой, позор, как и всегда. Быстро в ванную комнату, на тебя тошно смотреть. — Закончил Николай, и отпустив волосы сына, важной и прямой походкой начал идти в столовую. Потерев немного ноющее место, грузин готов было уже кричать в сторону родного отца, но зная, что это принесет еще больше хлопот и проблем, решил держать язык за зубами. Медленно поднимаясь по роскошной белоснежной лестнице с позолоченными перилами, Савве приходилось лишь смотреть себе в глаза, пытаясь не смотреть на уборщиц и горничных, которые посматривали на него с небольшим недоумением. Когда вода уже заполнила ванную, Савва начал медленно снимать грязную, или когда-то белоснежную рубашку, открывая вид на свой торс, на котором были синяки, раны, а порой даже небольшие шрамы. Сняв бинты и выкинув их в мусорное ведро, сын Империи снял брюки, кинув в стиральную корзину вместе с нижним бельем. Грузин аккуратно сел, наконец-то почувствовав тепло. Намыливая свои немного грязные от листьев и песка волосы, Савва призадумался. У каждого есть. Свое, этакое, прозвище. Как у моего отца: настоящее имя — Николай, но прозвище, или, даже можно назвать статус — Российская Империя. Ну, или, еще один пример… Генрих, или же Германская Империя. У всех есть такие прозвища, даже у еще не сложившихся стран… А я? Мысли поглощали мальчишку, пока он не услышал стук в дверь, который вывел Савву из раздумий. — Ты там скоро еще?! — Послышался злой голос Николая. — Пойми, я могу запереть тебя здесь без проблем. У тебя есть пять минут перед тем, как я тебя запру! Тело немного затряслось от страха и злости, но тяжело и шумно выдохнув, наследник проговорил немного злым голосом: — Уже выхожу, отец… Вылезая из теплой ванной и убрав затычку, Савва аккуратно вытер свое тело и волосы, затянув полотенце на поясе, чтобы прикрыть места, о которых стыдно говорить. Взяв свою чистую одежду, грузин вышел из проклятой ванной, почти сразу встретив злого отца, губы которого почти сразу растянулись в издевательской ухмылке, оглядев своего сына с головы до ног. — В следующий раз я тебя запру сразу же, как только ты будешь сидеть в ванной час! Ты меня понял? — Со злым тоном спросил Николай, немного обнажив свои по настоящему острые клыки. Сын империи быстро кивнул, убегая в свою комнату, в которой, надеясь на это, не будут смотреть свысока. Наконец-то одевшись в чистую и более-менее приятную и удобную одежду, Савва плюхнулся в свою заправленную и родную кровать, обняв мягкую, как облако подушку. Интересно, какое прозвище мне бы придумать? Я хочу иметь несколько стран в своих территориях, соединяя их, будто бы республики, делая из них дружный союз… Я против идей своего отца и монархизма, но и скрытно являюсь небольшим фанатом социализма… Думаю, для начала можно взять себе… Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Думаю, для начала можно взять и такое прозвище, главное о нем пока молчать. Ну, что, завтра будет новая жизнь. Теперь я не Савва…РСФСР. Парнишка немного по злому улыбнулся в пустоту, прикрывая неосознанно глаза. У меня уже есть планы на отца… Нужно лишь подождать.

***

Солнце недавно село, оставляя место для сестрицы-луны, которая раскинула свои красивые маленькие сверкающие звезды, одна за другой появлялись, одаривая небо красивым видом и созвездиями, которыми можно любоваться целую вечность. Перед немцем был мольберт с холстом, в руках была родная палитра с разными, иногда смешанными цветами и кисточки с баночкой. Нужные цвета были намечены, и Рихард, взяв мягко-розовый цвет, начал свое любимое дело. Рисование — дело тонкое, не каждому под силу, но для этого мальца это было не так уж и сложно, хоть на это и ушло много лет старания. Кисточка свободно ходила по холсту, оставляя за собой красивые следы определенного цвета, которые потом станут полноценной картиной. Рейх просто обожал заниматься рисованием в свободное время, особенно, пока он еще не у власти: нужно ведь пока расслабляться и набираться сил, перед тем, как взойти на престол, верно? И все-таки, даже сейчас немец сидел ровно, осанка на все 90°, плечи были расслаблены и на одном уровне, ноги стояли ровно и близко друг-к-другу. Глаза бегали от одного места, к другому, продолжая свое чудо, которое он, скорее всего, либо повесит в своей личной галерее, которую любезно и добровольно выделил ему отец, либо положит эту картину в одну из полок, где были просто хорошие картины, но не настолько, чтобы они висели в его личной галерее, среди тех. которые ему нравились до безумия. Мазок, штрих, резкая линия, звон металлической части о баночку с водой. Все эти звуки выводили немца из реальности, давая рисованию взять его сознание полностью, из-за чего он не мог слышать даже обычных разговоров. Почти законченная картина уже давала Рейху гордость за себя, и попытавшись сделать последний штрих… — Привет, Рейхи! — Послышался знакомый голос за спиной. Немец чуть не испортил свою картину неудачным мазком, который, к счастью, и не случился, и положив кисточку, обернулся к своему приятелю. Сзади Рейха стоял высокий широкоплечий японец с убранными черными волосами, который мягко улыбался своему другу. — Ох, привет, Харахито. — Успокоившись, поздоровался немец, вставая со своего места, немного разминая свою спину и шею. Японец увидел почти законченный шедевр своего друга, и подойдя ближе к холсту, улыбнулся. — Рей, ты опять рисовал, не так ли? — С улыбкой спросил Хара, оглянувшись посмотреть на немца. Рихдар лишь кивнул, скрестив руки у груди, немного подняв свою голову вверх. — Я почти ее закончил, к твоему сведению. Она хоть не идеальна, но она уникальна по своему. Японская Империя лишь улыбнулся, потрепав волосы своего более младшего товарища. — Ты молодец, Рейх! Мне нравятся твои рисунки. Все таки, кто его знает, не был бы ты будущим наследником трона своего отца, ты был бы знаменитым художником! — Японец аккуратно обнял своего друга за плечи. — Кстати… Что-ж я пришел? А. Отец тебя ищет, Рейх. Тебе лучше поскорее пойти домой, а желательно со мной. Вечно он возиться со мной, как с маленьким ребенком… Сложив мольберт и убрав свои краски с кисточками в чехом, специальный для них, Рей взял холст, так, чтобы краска не ляпнула на его чистую одежду, или на что-либо еще. — Рейх, тебе нужно перестать уходить рано и приходить поздно из дома, хорошо? Просто, понимаешь, мало-ли, что случится. Это я еще пока-что тут живу, на определенное время, но… — Тут Хара замолчал, будто обдумывая дальнейший ответ. — Вдруг твой отец снова тебя потеряет? Я не смогу прийти за тобой и отвести домой. Рихдер шумно вздохнул, закатывая глаза и тихо бормоча что-то себе под нос, и явно не доброе в сторону отца. — Пойми, друг мой дорогой, дом не так и далеко, и тем более, не забывай, у кого здесь острые клыки акулы. — Рей по-детски улыбнулся, обнажив острые, как лезвие клыки, которыми можно легко поранить кого-то. ЯИ всегда был добродушен к Рейху, и любил его, как младшего брата, ведь он был таким милым и наивным, что хотелось сразу прижать к себе и отгонять каждого, кто посмотрит на него. Но большего к нему он не испытывал, что было и не странно. Вот, они вдвоем стояли у черного шикарного дворца отца Рихдара — Генриха, что виднелся в одном из окон, по видимому, читавший газету, как всегда. Стражи грозно посмотрели на немца, и переглянувшись, оба улыбнулись не очень-то и доброй улыбкой. — Отец убьет тебя. — С ухмылкой сказал один, переглядываясь со своим другом, но все же пропустив Рейха с Харо. Когда мы были внутри самого дворца, я аккуратно разулся, пытаясь не создать лишнего звука, но торопливые, и скорее угрожающие шаги становились все громче и громче, как и немецкие злобные выражения. — Рихдер Гитлер! — Послышался злой и срывающийся голос ГИ, которая спустился в одном халате, пояс которого туго сжимал талию злого старшего немца. — Как это понимать, молодая страна?! Как оказывается, Генрих за это время успел уже подвыпить вина, ведь очевидный бокал в руках отца Рейха все выдавал. — Папа, я не хочу это обсуждать! Я рисовал, на этом и закончим! Хара тяжело вздохнул, и погладив младшего немца по спине, немного улыбнулся. Он помог убрать Рейху в его комнату все вещи Немца, и спустившись обратно, был немного испуган злым и грозным взглядом ГИ, будто выгоняющим Японца из данного помещения. — Прости, Рей, мне нужно идти… Япония… Заждалась, наверняка. Извини, — Яи поцеловал Рейха в лоб, по-дружески, начиная уходить. — До завтра. До свидания, Господин ГИ. Германская Империя лишь тихо фыркнула себе под нос немецкую колкую фразу, и взяв своего ребенка за запястье, кинуло на пол. Пронзающая по всему телу боль прошлась по Рихдеру, Но самая больная… Scheiße, моя… Голова! Ударится затылком, это, конечно, явление не из редких у Рейха, но так сильно, что чуть не потеряв сознание у него еще не было. — Послушай, Сынок… Будь хорошим мальчиком, перестань злить своему па… — Послышался небольшой «ик». — пу… Он и так много работает… А ты. Ты! Своими действиями, побегами, ссорами, криками и… Так далее… Подливаешь масло в огонь! У меня… Постоянно много дел. Я.Я не могу нанять тебе няньку… Ты, в кои-то веки, не пятилетний ребенок! — Генрих подошел к сыну, и сев на корточки, взял пальцами за подбородок, не дав отвернуться. Лицемер! Лицемерный ублюдок! Убери свои пальцы! Не трогай меня! ЗВОН РАЗБИТОГО СТЕКЛА.УДАР. КРИК. На щеке остался огромный красный след, который немного переходил в фиолетовый оттенок. Горло сильно заболело из-за сдерживания собственных слез, которые так и просились наружу, а по губе потекла небольшая алая нить с привкусом железа… Глупость! Я не стану плакать. Это для слабых… Я не должен проявлять слабость пред оппонентом… Даже если это мой чертов отец… Но стоило моргнуть пару раз, как слезы сами потекли ручьем, из рта вышел глухой стон боли и отчаяния, руки сильно затряслись, кончиками пальцев касаясь огромного синяка на щеке. Рядом с ногами Рихдера был разбитый бокал, из которого вытекали остатки недопитого отцом вина. Сам же, «Его величество» Империя смотрел на сына сверху-вниз, не думая даже помогать, а наоборот: приказал слугам и горницам ни в коем случае не помогать немцу, иначе наказанием послужит увольнение. Еле как доползая до своей комнаты, младший немец достал мини-аптечку из своего шкафчика, начиная аккуратно обрабатывать удар, иногда шипя от боли, не скрывая уже собственных слез, которые бежали по красным щекам мальчишки. Взяв медицинскую вату и выдавив на нее немного мази для заживления, немец начал аккуратно прикладывать ватку к своему, уже большому синяку. — Тссс… Шшшш… — Зашипел он сквозь зубы, и медицинским скотчем зафиксировав эту вату так, чтобы она не спала с лица. — Огромное спасибо, отец… Как же… я… Ненавижу тебя… — Последние два слова он прошипел, и сжав кулаки, со злостью убрал все на свое место, рухнув в кровать и обняв мягкую подушку, громко захныкал. Я устал терпеть… Каждый раз я должен сдерживать свои эмоции! Насмешливый голос ГИ вертелся в голове молодого парня, мучая и мучая его… Я хочу встретить друга, который… Поймет меня! Хоть один уже есть, но я с ним не так откровенен… Я хочу того, у кого такая же проблема, но это вряд-ли. Я хочу просто поддержки! Я много прошу?! Неужели я настолько жалок?! Слезы продолжали течь ручьями, из-за чего на подушке появилось мокрое пятно. Ты не жалок. — Послышался звонкий голос, из-за которого заболела голова. Рихдер начал оборачиваться и осматриваться на наличие живой души… Везде была лишь тьма, которая поглотило разум парня своим воображением… Только не снова! Эти страшные образы, которые появляются каждый раз пугают не меньше первого! Бедный Рейхи. Остался совсем один? Ну ничего страшного, дорогой мой, я смогу помочь тебе. — Снова этот голос, отдававшийся неприятным эхом в голове. Слезы медленно засыхали на щеках, руки переставали на удивление дрожать, а сознание уходить из реальности… Почему… Так… Мало сил? Я переутомился? — Последнее, что было в голове немца. Кто-то будто копался в его сознании, пальцы нервно подергивали, голова отворачивалась то в одну сторону, то в другую; со стороны Рихдера слышны были одни измученные стоны, которые просили перестать все это… Темнота. Потеря сознания. На утро тело жутко болело и ныло из-за того, что оно находилось в одной позе всю ночь. Еле открыв глаза, немец протяжно простонал, осматриваясь. Комната казалась чужой и не своей, но это было временно, пока взгляд не упал на недавно сделанную картину заката, что был нарисовал только вчера. Облегченно улыбнувшись, немец аккуратно размял свои мышцы в лежачем состоянии, и аккуратно встав с кровати, начал было уже выходить, как отец резко открыл дверь в комнату своего сына, и не медля, сказал: — Собирай вещи. Мы отправляемся в Российскую Империю.