Марк Владимирович меняет профессию

– Марк Владимирович! Марк Владимирович, вы комфортно чувствуете себя в своей должности? – Абсолютно. Марк Владимирович давно не чувствовал себя настолько довольным жизнью, как сейчас – уставший, но приятно уставший, забывший пообедать да поужинать, но перед камерами, как обычно, важный и для разнообразия удовлетворённый. – Что вы заново открыли для себя в этом году, Марк Владимирович? – Манную кашу, конечно же! По толпе проходят весёлые смешки, сливающиеся в добродушный галдёж. Марк хорохорится, подбирается довольно: в общем-то, сейчас всё целиком и полностью в его руках, и пресловутую манную кашу он вполне может сделать самой главной традицией для всей страны. Пожалуй, одно осознание этого приятным предвкушением распирает грудь, даёт в голову, как дорогое шампанское – а оно уже точно ему по статусу положено. – Прекрасная дублёнка, Марк Владимирович! Марк приосанивается: – Знаю! Да, она мне подходит… – Марк Владимирович! Ещё один вопрос, единственный последний вопрос, Марк Владимирович… Хоть Марку Владимировичу, честно говоря, вообще не до этих интервью: по ощущениям – семеро по лавкам не кормлены, работа вроде волком в лес убегает, но тут же возвращается, не найдя, чем свой голод утолить. И нападает на Багдасарова – ровно как и журналисты из-за этой батареи из микрофонов. И все же чего-то от него хотят, всё вспышками в глаза слепят, всё галдят наперебой. Будто у Марка Владимировича нет других забот, от которых голова идёт кругом! Он салфеткой отирает лоб, отмахивается было – но писк про один-единственный вопрос не заканчивается, наоборот даже; дружная репортёрская гурьба, видимо, готова его до самого дома провожать. Марк вздыхает: – Слушаю! – Марк Владимирович! – у журналиста трясётся ладонь, которой он придерживает листочек с записанным вопросом. – Марк Владимирович, короткий комментарий про прошедший год? Он долго тянулся? Как долго.... ...Шёл снег. В отделении полиции с экрана телевизора, который никак было не перенастроить с Девятого Канала, обворожабельно сверкал Ричард Сапогов. – ...и как долго ни тянулся бы ваш год, к концу уже подходят его последние шерстяные ниточки. Ай хоуп, вы надели на свои замерзшие ручечки роскошные варежки и шарфы, – Ричард коротко отвёл взгляд от камеры, фешенебельно бурля в стакан с виски, – чтобы загадать своё нью йеар желание в тепле и уюте. Татьяночка, а вы уже придумали, что хотите? Марк уныло смотрел за этой пышной клоунадой, даже не пытаясь разобрать слова Восьмиглазовой. – Ха-а, скажете тоже... такую фешенебельную внешность, как у меня, можно получить только в подарок от богов, Танюшечка. Вэлл! – он снова обернулся к камере – смотрел, зараза такая, прямо в душу. Словно знал, к кому обращается. – Итс тайм придумать и вам своё желание, дорогие телезрители... Шёл снег. В отделении полиции с экрана телевизора, который никак было не перенастроить с Девятого Канала, звучал бой курантов. Марк Владимирович закрыл глаза на третью секунду боя. Атмосфера праздника больше давила, чем хоть немного восхищала и вдохновляла: что ещё делать и чувствовать человеку, одним махом потерявшему почти всё? Праздник кружился, витал в воздухе, неумолимо приближался с каждым мгновением боя курантов. Марк был в полной растерянности. В голове засели слова Сапогова про новогоднее желание: не то чтобы Марк вообще хоть когда-то верил в эту магию, не то чтобы ему вообще было теперь, чего желать… – Хочу выйти и занять своё место. Это вырвалось само собой: искренне, одними губами, почти обречённо. Марк ещё не отдавал себе отчёта в том, что это желание, больше граничащее с постыдным признанием, на самом деле шло из глубины души. – Желайте бескорыстно, мои фешенебельные друзья, – продолжал блистать Сапогов, появляясь прямо из отзвеневших курантов и чокаясь бокалом шампанского с Танечкой Восьмиглазовой. – Сила новогоднего желания до сих пор не изучена, но одно известно точно: оно обязательно сбудется у каждого из вас, дорогие телезрители! Шёл снег. Кого-то поздравляли с наступившим на корпоративе. Кого-то угощали в "Канарейке". Кто-то был на своём месте. Шёл снег. Марк Владимирович очень хотел, чтобы этот снег лёг перед ним чистым листом бумаги, абсолютно бескрайним для его амбиций.