Гермиона Грейнджер тоже ошибается

Последующие дни этой недели пролетели довольно быстро, и вот в субботу вечером Гермиона, сверлящая глазами дыру в украденном свитке Драко Малфоя, думала о событиях, исход которых она вряд ли бы смогла предвидеть или каким-либо образом угадать. То, что сбежавшей маглорожденной оказалась Эванс, стало для Гермионы настоящим шоком, и после ее визита в дом Сириуса она так и не смогла уснуть той ночью. Абсурдность ситуации с погибшей Лили — матерью, по которой всю жизнь тосковал Гарри, а теперь выжившей Лили и погибшим Гарри, о котором его собственная же мать не имела ни малейшего понятия, зашкаливала. В какой-то момент очередной попытки принять действительность, Гермиона подумала, не было ли все это сном или плодом ее больных фантазий? Быть может, она подверглась пыткам во время борьбы за Хогвартс и сошла с ума, и сейчас все то, что она видела и делала, на самом деле, происходило только в ее голове? Быть может, она делила палату с таким же душевнобольным пациентом в больнице святого Мунго и колдомедики все сокрушались над ней, что бедняжка совсем обезумела? Гермиона тяжело вздохнула, устало потирая глаза руками. Конечно, никакой душевнобольной она не была. Конечно, абсурдность ситуации зашкаливала, и накал нарастал в геометрической прогрессии по мере того, как Гермиона начинала узнавать все больше информации, ранее ей недоступной. Например, она недавно услышала, что Министр магии, обойдя всевозможные законы и правила, ввел новую опцию — помилование. В любой ситуации и в любой момент он может помиловать одного человека на территории всей магической Британии, вне зависимости от того, что этот человек сделал. То есть, чтобы Люциус ни творил, как бы сильно он ни глумился над людьми, ни издевался над маглорожденными, он всегда — всегда! — сможет оправдать себя и выйти сухим из воды. Еще Гермиона узнала наконец, что значили Ежегодные игры и почему они вызывали такой ажиотаж среди волшебников. По всей магической Британии существовало несметное количество команд, участвующих в Ежегодных играх, которые проводились под руководством специального отдела в Министерстве, что целый год тщательно готовился к последующей игре и держал в тайне все: локации игры, задачи, приз; в общем, все, что могло испортить сюрприз и раскрыть замысел Министерства. Зачастую целью игры для каждой команды являлся поиск артефакта, ради которого им приходилось пройти массу испытаний и попробовать себя и своих коллег на прочность. Место проведения игры с легкостью расплывалось на триста и более километров, и команды могли даже ни разу не встретиться на этом громадном поле. Для Гермионы так и осталась загадкой причина всеобщего интереса вокруг поисков этих артефактов наперегонки с другими командами, но близнецы, являющиеся членами одной из команд, заверили Гермиону, что эта игра — единственный светлый проблеск в мире, который им оставил Волан-де-Морт, поэтому Ежегодные игры вошли в условную таблицу «Положительных или нейтральных новостей» в ее голове. Столбец «Положительных или нейтральных новостей» пополнился еще одной весьма интригующей новостью: бал. Рождественский бал, организованный Министерством двадцать шестого декабря, после того, как пройдет рождественская ночь и все отметят святой праздник в кругу семьи. По слухам, торжество, спонсируемое Министерством, было невиданных масштабов и изыска, и каждый волшебник, не работавший в Министерстве, мечтал попасть на подобную вечеринку. Гермиона получила приглашение на бал. Не сказать, что она горела диким желанием провести время в кругу Пожирателей и приспешников Люциуса Малфоя, однако у нее было внутреннее чувство — уверенность в том, что ей следовало явиться на торжество. Интуиция подсказывала ей: на этом празднике должно произойти то, что поможет Гермионе хоть как-то развернуться в тупике, в котором застрял весь Отряд. Да и к тому же глупо было пренебрегать очередной возможностью сблизиться с Забини и Малфоем. Рождественский праздник состоял из двух частей. Одна из них была довольно банальной и предсказуемой — танцы, фуршет, музыканты и различные выступления приглашенных гостей. Первая же часть была посвящена незабываемым эмоциям и экстриму, как говорилось в письме. Полное приглашение звучало так: «Уважаемая мисс Джардини, Кабинет Министра и Отдел по организации мероприятий имеет честь пригласить Вас на ежегодный рождественский бал, организованный при поддержке Министра магии и глубокоуважаемых инвесторов. Мероприятие, по обычаю, имеет два отделения: развлекательная часть для молодых представителей Министерства и торжественная часть для всех сотрудников. Развлекательная часть из года в год видоизменяется и модифицируется — так, чтобы каждому сотруднику было интересно и комфортно на мероприятии. На этот раз мы с превеликой гордостью объявляем о том, что развлекательная программа достигла высшего уровня уникальности и креативности, поэтому настоятельно рекомендуем Вам посетить данное событие (отправьте ответное письмо в Отдел по организации мероприятий с подтверждением своего участия в первой части торжества или отказом от него). Все участники первой части будут случайным образом разделены на пары, в которых им предстоит пройти увлекательное путешествие по красотам и чудесам нашего удивительного мира. Для остроты чувств, всем участникам будут выданы специальные маски, полностью закрывающие лицо и даже глаза. Маски будут искажать голос каждого участника таким образом, что догадаться о том, с кем Вы попали в пару, будет невозможно. Более того, представляться своим реальным именем строго запрещено, и при несоблюдении данного правила, участник будет моментально дисквалифицирован из торжественной игры. Вторая часть торжества открыта для каждого работника Министерства, маски будут сняты. На бал позволяется и рекомендовано пригласить с собой пару, даже если этот человек не является сотрудником Министерства…» Дальше в письме указывались время, дата и место проведения торжества. Первая часть жутко заинтриговала Гермиону, и она долго думала над тем, что значило «путешествие по красотам и чудесам нашего удивительного мира». Позже этим днем она договорилась с Алисией и Маленой о небольшом шопинге для выбора платьев на рождественское мероприятие. Помимо всего прочего, двадцатого числа возвращалась из Хогвартса Джинни, что вызывало у Гермионы сладостное чувство предвкушения от встречи с давней и любимой подругой. Младшей Уизли решили не рассказывать реальную историю заблудшей во времени Грейнджер, решив, что ей такая информация в охраняемом Министерством Хогвартсе ни к чему. Несмотря на то, что Джинни, по крайней мере, в эту встречу не узнает, что некогда она очень близко дружила с «Кассандрой», Гермионе было радостно от одной только мысли, что они скоро увидятся, и она вновь сможет обнять лучшую подругу. Кроме младшей Джинни, на Рождество собирался приехать Перси, которого Министерство на целый год сослало в командировку в южную часть Франции. Гермиона вернула свое внимание свитку Малфоя и, чертыхнувшись, совладала с желанием сжечь эту бесполезную бумагу или выкинуть ее куда подальше. Чертов Малфой. Всегда своими выкрутасами выделялся. Она бездумно постучала кончиком палочки по свитку, перепробовав все доступные ей методы проявления невидимых чернил. Иронично, конечно, получится, если этот пергамент сам по себе был темного цвета, и никакого зашифрованного текста на нем и в помине не было. Хотя вряд ли такое возможно. По структуре пергамент отличался от обычной бумаги, он был шершавым, как уголек или ствол тонкого дерева, из чего можно было сделать вывод, что магия на нем все же была применена. Мысли Гермионы в который раз вернулись к облику Лили, потухшей и несчастной Лили, которая разительно отличалась от Эванс с семейной фотографии, которую показывал ей Гарри. На данный момент решилось, что Лили останется у Сириуса в доме, так как бежать ей было больше некуда, а более безопасного укрытия найти сейчас не получилось бы. Из долетевших обрывков фраз Молли и Артура, Грейнджер сделала вывод, что судьба, помимо сохранения жизни матери Гарри, еще решила остроумно пошутить и сделала пируэт невообразимых масштабов: Лили находилась в отношениях с Северусом, а если точнее — была с ним в официально незаключенном браке. Что все это значило и как это произошло у Гермионы уже не осталось желания гадать, да и не было в этом никакого смысла; она пришла к выводу, что сравнение прошлой жизни с настоящей было одной из самых глупых затей и ей следовало прекратить этим заниматься. Она попыталась принять это, как должное. Лили состояла в неофициальном браке с профессором Снейпом. Конец. Может быть, Гарри даже смог бы смириться с таким поворотом событий, если бы это сохранило жизнь его маме. Гермиона еще некоторое время размышляла над разговором с работниками Министерства, когда они были на задании. Один из них сказал, что Лили уже не отправишь на «передержку», потому что ей больше тридцати лет. Из этого следовало, что на «передержку» попадали только люди принадлежащие к ограниченной категории до определенного возрастного порога. Что тогда происходило с маглорожденными, которым было больше тридцати? Их просто убивали? А что случалось с теми, кто уже находились в одном из благородных домов? Распространялось ли это правило на них тоже? Какое количество маглорожденных «содержалось» в одном элитном доме? Сколько всего было таких домов? И сколько вообще осталось живых маглорожденных, что Министерство делило их на группы по возрасту и, по всей видимости, избавлялось от непригодных? Ответов на эти вопросы Гермиона найти не могла. Если так и дальше пойдет, она серьезно задумается над тем, может ли она принести хоть какую-то пользу Отряду, не разгадав ни одной загадки. Она снова глянула на пергамент. Думай, Грейнджер, ну же! Она провела пальцем по свитку и аккуратно поцарапала его край ногтем. Шершавый. Черный. Угольный. — Угольный… — пробормотала Гермиона, продолжая царапать бумагу. — Угольный. Уголь. Уголь? Древесный уголь! Древесный уголь легко горит и при горении выделяет много тепла, не испуская при этом запаха или дыма. Активизируется при помощи нагревания при ограниченном доступе к воздуху. Эта измазанная углём бумага была теплочувствительной и при соприкосновении с огнем проявляла чернила. Гермиона использовала чары волшебного огня, отправив прыгающее пламя синего цвета в чашку, стоящую у нее на столе. Аккуратно взяв пергамент подрагивающими руками, она накрыла чашку бумагой, чувствуя исходящее через горлышко сосуда тепло. Через пару секунд Гермиона, сняв пергамент с чашки, восторженно вскрикнула, увидев проявившиеся чернила в том месте, до которого достали волны тепла. Бумага действительно оказалась теплочувствительной и снимала свою защиту, как угли при горении. — Вот так вот тебе, Малфой, — торжествующе проговорила Гермиона, накрывая чашку другой частью бумаги, ликуя от того, что ему не удалось ее провести, — не было еще задачи, которую я бы не решила. Когда чернила полностью выступили на бумаге, и Грейнджер быстро переписала их на другой пергамент, не зная, какие еще заклинания мог наложить на бумагу Малфой, она прочитала два неизвестных ей названия и состав сыворотки правды. Один из них она разгадала на следующий же день, когда имела доступ к библиотеке на третьем уровне Министерства. «Reprehendofictus» гласило название, и помимо простого перевода с латыни и весьма незамысловатого объяснения этого зелья в книге открытого доступа, Гермиона не узнала ничего интересного. Название скрепляло в себе два слова: «проверка» и «подделка». А зелье нужно было для следующего: проверка поддельных волшебных палочек путем помещения оных в раствор. Состав зелья был довольно трудным, в нем было много элементов и шагов, а любое отклонение от рецепта не дало бы желаемого результата. Все. Столько дней кропотливых размышлений над «тайной Малфоя» ограничились и так известной Гермионе сывороткой правды и новым зельем, появившимся в этом мире и помогавшим Главному инспектору обнаруживать поддельные палочки. В библиотеке Гермиона проводила около трех часов в течение трех дней после рабочей смены, прошуршав все книги или статьи, которые хотя бы отдаленно могли касаться третьего зелья, но это не принесло никакого результата. Оставалось надеяться только на то, что ценность этого зелья или порошка была предельно высока, чтобы публиковать его название или рецепт в общедоступных книгах. В тот же вечер Грейнджер выдвинула предложение написать профессору Снейпу письмо — если даже он не владел информацией о том, что это было за зелье, то им тогда вообще вряд ли удастся разгадать эту загадку. Семья Уизли немного остудила ее пыл, сказав, что почту перед Рождеством проверяют еще тщательнее, чем в обычное время, и писать о таком, даже в зашифрованном виде, небезопасно. Решили, что когда Северус в следующий раз посетит Лили, Сириус вызовет кого-то из членов Отряда Тиу, и Гермиона расскажет Снейпу о своей находке.

***

— Фред, я думаю, ты знаешь, что Министерство организовывает бал, и я тоже получила приглашение. Я подумала, а что, если… что, если мы пойдем вместе? Здесь написано, что можно взять кого-то с собой. Гермиона держала в руках приглашение на бал, неловко переминаясь с ноги на ногу, впервые сама предлагая парню пойти с ней куда-либо. Это было весьма волнительное, но вместе с тем интересное мероприятие. Сидел Фред в гостиной комнате, читая газету, находясь в лениво-расслабленном настроении, явно наслаждаясь тем, что большая часть семьи Уизли отсутствовала, и дом почти пустовал. — Я бы с радостью, Кэсс, — ответил он, откладывая газету в сторону, — только вот у нас с семьей есть негласный запрет на всякие вечеринки от Министерства. Они организовывают эти празднества на наши деньги, которые мы зарабатываем ежедневной работой, пока они вычищают население от нищих и «неподходящих». Такие… мероприятия построены на крови, и нам такое претит. Он вскинул глаза на побледневшее лицо Гермионы, которая теперь с еще большей неловкостью маячила перед ним, будто ее предложение прозвучало оскорбительно и необдуманно. — Прости, я как-то не… — Так, спокойно, — перебил ее Фред, поднявшись на ноги, — наша позиция не имеет никакого отношения к тебе. Тебе, конечно же, нужно идти туда, чтобы пойти на контакт с важными людьми, а нам это незачем. Не обижайся, ладно? — улыбнулся он, подмигнув Гермионе. — Я все понимаю, — ответила Гермиона, — будь у меня выбор, я бы поступила так же. Она поджала губы, продолжая сжимать приглашение на бал в руках, и покосилась в сторону ступенек: их разговор на этом, видимо, закончился, и ей не оставалось ничего прочего, как пойти к Джинни в комнату и вернуться к мыслям о том, что бал ей придется провести либо в одиночестве, либо не в самой желанной компании. К тому же, она планировала перепрятать Маховик Времени так, чтобы Джинни не смогла его обнаружить. Гермиона не могла точно сформулировать, почему отказ Фреда — крайне обоснованный и логичный — ее так огорчил. Как будто бы дело было не только в том, что министерское празднество было построено на крови и что среди работников ей будет некомфортно и не будет никакой поддержки со стороны знакомых людей. Гермиона шагнула по направлению к лестнице, что вела к комнатам наверху, когда палочка Фреда, несколько раз стукнув по стационарному радиоприемнику семьи Уизли, включила новостной канал и стала настраивать радио на нужную волну. — Давай потанцуем сейчас? Бал ведь о танцах, а танцы я люблю, — предложил Фред в тот момент, когда из приемника полилась приятная нежная мелодия с ласковым женским голосом, который напевал что-то о лавандовых полях и горбатых цветочных горах. Его пальцы мягко коснулись запястья Гермионы, съехали вниз к тыльной стороне ладони, аккуратно забрали приглашение от Министерства и отложили его на диван. Он вскинул перед Гермионой руку, приглашая на выдуманную им танцевальную площадку. — Особенно я люблю танцы с интересными мне девушками. Фред улыбнулся, сосредоточенно смотря на Гермиону, которая секунду рассматривала протянутую руку, а затем, наконец, приняла приглашение, и Уизли переплел их пальцы, заглядывая в ее сверкающие глаза. — Если точнее, с одной конкретной девушкой. От него не скрылась робкая улыбка Гермионы, которую она попыталась утаить, чуть отвернувшись от него лицом. Вторая рука Фреда упала ей на талию, чуть сдавливая тонкую кожу пальцами и притягивая смутившуюся Грейнджер ближе к себе. — Фред… — промямлила она, не удержав взволнованного вздоха, когда его ладонь сместилась на ее худощавую спину, кожей касаясь связанного именного свитера Джардини. — Кассандра… — в тон ей ответил Фред. От нее исходило волнующее тепло, волнами передающееся Фреду, вперемешку с неуверенными и несмелыми движениями. Она то неловко поднимала на него глаза, то опускала вниз, будто бы их близость ее смущала или стесняла, и Фред не сдержал блуждающей усмешки, что коснулась его лица, утонувшего в солнечных зимних лучах. Он засмеялся. — Ты так мило смущаешься, — прошептал он в ее волосы, локонами спадающими на хрупкие плечи. Он чуть приподнял их руки, дотрагиваясь одним пальцем до естественных кудрей, цвет которых отливал солнцем и теплом первых осенних дней. Она снова осторожно улыбнулась, норовя сделать шаг назад, чтобы увеличить дистанцию между ними, наконец, задержав взгляд на задумчивых и пристальных глазах Фреда, которые внимательно и пытливо изучали ее лицо, как будто каждая деталь имела значение. Шаг назад сделать все равно не удалось: Фред мягко, но решительно удерживал Гермиону около себя. Песня закончилась, и следующая, такая же приятная и живописная композиция заполнила пространство гостиной комнаты. А еще его заполняло участившееся дыхание Гермионы, сбитые мысли, блуждающий по всем предметам интерьера взгляд и уверенные, равномерные движения Фреда. Кажется, он никуда не спешил. Он прокрутил ее под своей рукой, долго и туманно смотря в темный янтарь ее глаз, и спросил: — В Кастелобрушу устраивают балы? Балы? Гермиона покраснела, нервозно вспоминая все, что ей было известно о школе волшебства в Бразилии, чувствуя едва уловимые поглаживания Фреда на своей спине. — Да, устраивают, — соврала она, предположив, что жаркие страны с горячим темпераментом вполне себе любят повеселиться и развлечься. — Танцы на открытом воздухе. Мы устраивали тематические вечеринки, и… Гермиона громко захохотала, запнувшись, и смущенно посмотрела на озадаченное лицо Фреда, который изо всех сил пытался не рассмеяться. — Я уже забыла, что тебе не нужно врать, — прошептала она, закусив губу, и уткнулась ему лбом в плечо, ощущая, что ее щеки залились яркой краской. — Мерлин, мы же в одной школе с тобой учились, — проговорила Гермиона, и грудь Фреда запрыгала от смеха. — Я уже сам поверил, — ответил он, рассматривая каштановые волны волос на ее спине, — думаю, какие у вас там вечеринки тематические устраивали? — Танцы амазонок, — хихикнула Гермиона, подняв голову с плеча Фреда. Он улыбнулся. Такой сдержанной, задумчивой улыбкой, которая со временем ее прихода в семью Уизли стала символом поддержки и спокойствия. Его глаза вдруг усмирили прыгающий в них задорный огонек, будто их обладатель о чем-то задумался, и бирюзовое море его взгляда остановилось на лице Грейджер. Пальцами Фред обхватил ее подбородок, чуть приподняв голову Гермионы, чтобы ее взор перестал хаотично прыгать по всем предметам интерьера, а, наконец, сфокусировался на нем самом. Робость Гермионы и ее волнение, проявляющееся в скованных, местами дерганных движениях, в этом пугливом взгляде и поджатых губах, передавалось и Фреду. Он мягко погладил ее шею, плавно поднимаясь к лицу, и провел ровную линию ее скул, задумчиво рассматривая Грейнджер. — Фред… — вновь прошептала она, широко распахнутыми глазами глядя на него, сконцентрировавшись на теплоте пальцев Уизли, которые вырисовывали узоры по ее щекам. — Гермиона, — беззвучно. Его большой палец застрял около уголка ее вишневых губ, а затем скользнул по ним, чуть приоткрывая горячий нежный рот. Когда Фред ее поцеловал, прильнув к желанным бархатным губам, Гермионе это напомнило полет. Ее словно оторвали от земли, окутали теплым воздушным потоком и, прежде чем она успела упасть вниз, подхватили и бросили в пушистую перину. Его движения, такие удивительно смелые и при этом осторожные, вскружили ей голову, и Гермиона уже едва стояла на ногах, растворившаяся в его блаженном поцелуе со вкусом фруктового чая Молли. Даже сквозь пелену жара от его пылающих губ, она ощущала его руки на своем лице и волосах, которые с такой нежностью и трепетом ее гладили, что Гермиона, кажется, летела и разбивалась на мелкие осколки. Аромат ее духов, пряный и медовый, дурманил ему мозг, и пальцы Фреда, держащие ее подбородок, разжались. Он отпрянул от Гермионы, с окончательным безумием в глазах смотря на нее, тяжело дыша и восторженно улыбаясь, будто он покорил Эверест. Она не знала, что сказать. Полет казался безмятежным удовольствием, но приземление на землю вдруг стало неловким ударом куда-то под дых. Она как будто разом опомнилась, таращась на ликование Фреда, чувствуя вкус его губ на себе и не находя ликование такой силы у себя внутри. Нежность Уизли горячим комом застряла у нее в животе, и ей очень хотелось вновь ощутить его прикосновения на своем теле, но… но… Влюбленность Фреда совершенно не входила в ее планы. Влюбляться во Фреда — тем более. Она хлопнула ресницами, пылая лицом и взглядом, и несвязно прошептала: — Фред… Я… Мне… Он ее остановил. Приподнял руку. По ее растерянному взгляду и потерявшемуся виду было понятно, что Гермиона не ожидала такого, и что внезапный порыв Фреда был таковым для них двоих. — Не надо. Я понимаю, что мы не договаривались о таком исходе событий, — он нервно хохотнул, пока ее глаза продолжали расширяться от осознания произошедшего. Радиоприемник крутил песни. — Фред… — Поэтому, — он вновь опередил ее бормотание, — я тебя ни к чему не обязываю. Мне захотелось тебя поцеловать, и я не сдержался. Не более того. На этом Фред еще раз легко провел пальцами по ее волосам, а затем сказал, что его ждут нерешенные дела в их с Джорджем магазинчике. Гермиона была крайне благодарна Фреду за то, что в воскресенье у него появились воображаемые дела в магазинчике, потому что она, поднявшись к Джинни в комнату, хаотично переложила Маховик Времени в маленькую шкатулку, запихнув в темный угол под шкафом, а затем легла на кровать и закричала в подушку, пытаясь осмыслить его слова и их поцелуй. Их поцелуй и то, что она ему не противилась. Совершенно не противилась.

***

Аромат томленой в грибном соусе индейки, картофельного пюре, яблочного штруделя с корицей, печенья с кардамоном и имбирного чая разнесся по всему дому еще до того, как младшие представители семьи Уизли проснулись после рождественской ночи. Молли, когда все вновь собрались в гостиной комнате, заверила их, что эти «жалкие остатки еды» только на завтрак, а к обеду она уж приготовит что-то новое, более «изысканное и вкусное». Никого, по большому счету, яства не волновали до тех пор, пока под украшенной Гермионой елью лежали нераскрытые подарки, так что у ели выстроилась целая очередь из желающих развернуть то, что им презентовали. Гермиона подарила каждому члену семьи Уизли приятные и небольшие вкусности или вещи, которые в будущем могли пригодиться: Рону — набор шоколадных лягушек, которые в последствии разбежались по всему дому, Молли с Артуром — помадки из патоки, Перси — книгу о подводном мире северной Ирландии, Джинни — перо с исчезающими чернилами, Фреду с Джорджем — набор шахмат на двоих, в котором фигурки могли ослушаться указания своих игроков и рьяно отстаивали свое мнение или нежелание двигаться по полю. В ответ Гермиона получила: свитер от Молли, который она подарила Гермионе еще за неделю до Рождества, шоколад от Артура, коробку с печеньем от Перси, ароматические свечи от Рона, которые почему-то пахли тухлыми яйцами, шоколадные лягушки от Джинни, подарочную хлопушку от близнецов, которая выплюнула из себя птицу, что потом еще около десяти минут гонялась за Гермионой, пытаясь укусить ее за ногу, и ни одно заклинание не могло угодить в мелкую бумажную пакость. От Фреда Гермиона получила персональный подарок в виде небольшого коричневого кошелька, и когда Грейнджер уже поверила, что кошелек был обычным, и она действительно сможет хранить в нем деньги, кошелек оскалился и, прыгая по столу, стал ругаться бранью, оскорбляя каждого члена семьи Уизли и Гермиону по отдельности. Угомонить его удалось только с помощью оглушающего заклинания. — Ты дальше слушай, что он мне пишет, — приглушенно продолжила Джинни с соседнего стула, пока Гермиона увлеченно поедала индейку с пюре, — сейчас… где тут было? Гермиона подняла глаза на Фреда, который бурно обсуждал с Роном возможность кошелька отслеживать негативные качества человека и тонко их высмеивать, и подумала о том, как ему удалось сохранить прежние отношения между ними. От Фреда ни словом, ни взглядом не исходило неудовлетворение от того, что они так и не обсудили случившийся поцелуй, и создавалось впечатление, будто бы ему вовсе не было неловко от этого неразрешенного вопроса. — Ага, вот! Слушай. Пишет: «Ты можешь на меня и дальше обижаться за те слова, что я тебе сказал…», обижаться? Кто он вообще такой, чтобы я обижалась на него? На обиженных воду возят, — тараторила Джинни, мешая вилкой картошку по тарелке. Гермионе же скрывать неловкость было трудно. Ей одновременно и хотелось, и было страшно от того, к чему мог бы привести их разговор, но она чувствовала острую необходимость в том, чтобы разобраться со всем этим. Если их поцелуй был важен Фреду — а ей хотелось верить в то, что важность в нем все-таки была, — то замалчивать случившееся было бы не самой лучшей идеей. — Я ему сразу сказала, что я не обижаюсь, мне просто неприятно. Понимаешь? Это огромная разница, согласись, — Джинни легонько ударила локтем по ее руке, возвращая к себе внимание. — Да, согласна, разница есть, — промямлила Гермиона, положив себе в рот очередной мягкий кусочек индейки. С другой стороны, что могла сказать ему Гермиона? Ей всегда доставляло много радости и душевного спокойствия время, проведенное вместе с Фредом, но значило ли это, что он нравился Гермионе? Значило ли то, что его прикосновения, хоть и вгонявшие Гермиону в краску и неудобное положение, были приятными и успокаивающими? Имело ли значение то, что даже сейчас она, искоса смотрящая в сторону Фреда, думала об их поцелуе и хотела узнать, думал ли о нем в данный момент Фред? — Это еще не все, ты дальше слушай. Пишет: «Если наши отношения для тебя что-либо значат, ты не можешь продолжать вот так вот меня игнорировать…», ну, не идиот ли, ты мне скажи? — Идиот стопроцентный, — прокомментировал Джордж, с умным видом заглядывая в письмо Джинни, — смотри, слово «отношения» через «е» на конце написал. Гермиона прыснула от смеха, тоже скосив глаза на корявый почерк молодого человека младшей Уизли — или уже бывшего молодого человека, — и подмигнула Джорджу, которого Джинни огрела полотенцем по голове. — Не лезь! Иди вон про хлопушки поговори, — толкнув брата в плечо, Джинни повернулась к сияющей Гермионе. — Какие отношения, Кэсс? Если мы с ним разочек или два поцеловались за углом, это еще ни о чем не говорит. Джордж за ее спиной стал корчить рожицы, сделав утки губочкой, парадируя Джинни и ее горе-любовника, пока не получил очередной пинок от сестры, которая пригрозила ему, что сейчас пожалуется маме, что его хлопушка обожгла ей кожу. — Если так каждого, с кем я поцеловалась, своим парнем называть… — махнув рукой, продолжила Джинни, отпив мятного чая. Гермиона улыбнулась, замечая много схожести между этой Джинни и ее подругой в прошлой жизни. Все те же истории с парнями, любовные интриги, чувство юмора и сила духа, присущая только на первый взгляд хрупкой Джинни. Ей было так радостно на душе от того, что младшая Уизли без зажатости или скованности подружилась с новой для неё Гермионой за такой короткий срок пребывания в «Норе» на каникулах и что она вновь могла хотя бы на мгновенье погрузиться в атмосферу Хогвартса. Рождество, праздничный стол, подарки, семья Уизли и лучшая подруга рядом дарили Гермионе чувство облегчения и желание жить.

***

Гермиона стояла на краю Лондона, у здания, отведенного под «опасные ремонтные работы» для маглов и бала — для магов. Волшебники плывущими рядами заходили в высотное помещение блеклого цвета, не привлекающее внимание у редких прохожих в этой местности. Как только она переступила порог здания и предоставила приглашение на бал, ей к лицу приложили мягкую тканевую маску, в которой можно было свободно дышать, слышать и крутить головой, но перед глазами, помимо темноты, не было ничего больше. Около Гермионы в течение короткого промежутка времени крутилась какая-то девушка, магией укоротившая платье Гермионы, чтобы ей было удобно передвигаться по зданию, и заверила Грейнджер, что одежда вернется в прежнее состояние, когда начнется бал. Затем девушка взяла ее под руку и сказала, что отведет ее сейчас в комнату, где она встретится со своим партнером, а затем им стоит следовать инструкциям, которые они услышат. Шли они около двух минут, девушка следила за тем, чтобы Гермиона нигде не упала и не повредилась. Когда они остановились, ее руку отпустили, и за спиной Грейнджер тихо закрылась дверь. В нос моментально ударил лавандовый запах, которым были пропитаны все стены этого здания, и аромат чужого человека. Вкус одеколона напомнил Гермионе морской воздух, терпкую прохладу и ненавязчивый летний бриз. Она замерла у входа, не зная, что ей стоило сказать незнакомому человеку, которого она не видела и даже, по сути, не могла услышать его настоящего голоса. Общение с тем, кого нельзя было по-настоящему «почувствовать», казалось странной задумкой, однако аромат одеколона Гермионе пришелся по вкусу, и она попыталась унять свое беспокойство, обняв себя руками. Человек заговорил первым. — Добрый вечер. — Добрый вечер, — повторила она, улыбнувшись от того, что незнакомец первым пошел на контакт. Их голоса звучали почти одинаково, довольно «механично», как будто из глубокого тоннеля. Разве что голос незнакомца был чуть ниже ее собственного, выдавая в нем человека мужского пола. — Я так полагаю… нам нельзя обмениваться нашими настоящими именами, поэтому предлагаю придумать клички. Гермиона не ответила, обдумывая это внезапное предложение, теребя складку своего платья. — Нам же нужно как-то друг к другу обращаться, — добавил незнакомец. Гермиона в знак согласия кивнула головой. Потом вспомнила, что знак согласия человек напротив увидеть не мог. — Хорошо. Я буду… эм… Небом. Моя кличка — Небо. — Небо? — Да. — Почему Небо? Она услышала какой-то шорох и вдруг ощутила, что аромат одеколона стал отчетливее и яснее, как будто незнакомец подошел к ней чуть поближе. Мерлин, Гермиона ведь даже не знала, каких размеров была комната, в которой они находились, и на каком расстоянии она стояла от человека, которого, быть может, никогда в жизни не видела. — Потому что у меня платье цвета неба, — ответила она, проведя рукой по закрепленным на плечах бантах. — У неба много цветов. Какой из них твой? Гермиона удивленно вскинула бровями, не ожидая такого интереса и дотошности к ее кличке и к ее персоне от незнакомца. Впрочем, это только к лучшему — тягучее неловкое молчание было бы куда хуже этой незамысловатой беседы. — Нежно-голубой. Бледно-голубой. Как безоблачное небо в ясный день. Или цвет морской волны… при легком шторме. Когда приятно плескаться на волнах. — Хорошо, — ответил незнакомец, и голос его прозвучал отчетливее, чем раньше. Видимо, он действительно подошел к ней ближе. — Теперь я хотя бы представляю цвет твоего платья. Гермиона скованно улыбнулась, думая о том, что незнакомец сейчас, по всей видимости, рисовал в голове ее наряд и фигуру. — А как мне тебя называть? Незнакомец, кажется, задумался. Она услышала, что он раскачивается на ногах. — Море. — Море? — Да. Это ведь логично. Ты — Небо при ясном дне, а я — Море при легком шторме. Такой себе тандем. Гермиона тихо захихикала. Она вдруг расслабилась, как будто бы отпуская всю тяжесть и неловкость, что до этого держалась на ее напряженных плечах и спине. Человек напротив казался ей довольно приятным в общении. — Кстати говоря, ты пахнешь морем. Это была моя первая ассоциация, когда я зашла в комнату и почувствовала твой одеколон. Поэтому… тебе весьма подходит такая кличка. Незнакомец улыбнулся. И поправил свою одежду. Удивительно, но не видя абсолютно ничего, она каким-то образом догадывалась о его эмоциях или жестах, будто бы щупала их руками. — А ты пахнешь медом и песочным печеньем. Свежеприготовленным песочным печеньем. Гермиона вновь расплылась в улыбке, вспоминая фирменные печенья Молли, которые она приготовила на Рождественскую ночь по какому-то секретному рецепту. Они буквально таяли во рту и были безумно вкусными, так что если ее аромат был похож на этот чудесный десерт, Гермиона была только рада. Не прошло и минуты, как дверь в их комнату вновь отворилась, и легкий поток воздуха, подталкивающий их в спины, вывел Гермиону с незнакомцем в общий коридор, утонувший в тихих диалогах других пар. Она передвигалась по паркету самостоятельно, однако воздушный поток был довольно сильным и настойчивым, поэтому, быть может, у нее и не было бы возможности остановиться прямо посреди коридора. — Мы не потеряемся? — поинтересовалась она у Моря, не совсем понимая, в какую сторону ей следовало обращаться: она уже запуталась, стоял ли Море слева или справа от нее. — Боишься, что я пропаду? — со смешком поинтересовался Море. Шел, или точнее плыл по воздуху, он с левого края. Щеки Гермионы залились милым румянцем, и она попыталась оправдаться: — Я не то имела ввиду. Я говорю, что… — Да расслабься ты, — спокойно перебил ее Море, состояние которого было умиротворенным — в отличии от ее собственного. — Я шучу. В такой толкучке действительно можно потеряться. Гермиона чувствовала, что вокруг нее было еще, как минимум, около пяти человек, и только по прохладному аромату Моря и его ответам она могла понять, что он все еще находился около нее. Непонятно, продумало ли Министерство каким-то образом тот факт, что они случайно могут разминуться, и связывали ли их как-то магией, чтобы такого не произошло. Незнакомец предложил: — Можем взяться за руки. Так наверняка не разминемся. Прежде чем Гермиона успела ответить на это предложение, думая промямлить что-то в стиле: «Я не готова идти на близкий контакт с незнакомым человеком», Море взял ее за руку, и его ледяные пальцы плотно легли на ее кожу. Резким рывком он дернул ее за руку, и Гермиона моментально оказалась плечом к плечу к Морю. Ей показалось, что в какофонии чужих голосов она могла различить даже его дыхание. — Эм… — беззвучно выдохнула она, вздрогнув от холода его тела. Пальцы незнакомца как-то уж слишком по-свойски обхватывали ее руку. — Теперь точно не потеряешься, Небо. Он улыбнулся. И хмыкнул. Удивительно. Находясь так близко к незнакомцу, Гермиона чувствовала каждый его жест, каждую ухмылку и неровное дыхание. Если так и дальше пойдет дело, она сможет читать мысли Моря. — Добро пожаловать на ежегодный рождественский бал, организованный Министерством с поддержкой Министра магии и инвесторов, благодаря которым есть эта удивительная возможность испытать новые ощущения, прекрасно провести время и отвлечься от рабочих трудностей, — прозвучал из ниоткуда бархатный голос девушки, и поток воздуха резко подтолкнул пару Неба и Моря в правую сторону, перестраивая их в другую колонну. — Как вы уже знаете, сегодняшний вечер делится на две части. Первая — это приключение, благодаря которому вы пройдете много комнат и ощутите все эмоции так ярко, как никогда не ощущали их прежде. Гермиона нащупала на пальцах Моря несколько крупных перстней, которые плотно обхватывали его кожу и слегка давили на ее собственную. — Вторая часть — это возможность расслабиться, потанцевать под великолепную живую музыку и пообщаться с приятными для вас людьми. Кстати говоря, сам Министр магии во главе своей семьи появится на торжественном мероприятии, поэтому вторая часть празднества крайне рекомендована к посещению. Гермиона торжествующе заулыбалась. Сам Министр магии во главе своей семьи? У нее появилась великолепная возможность увидеть не только Люциуса, но и Нарциссу вместе с детьми. Отчего-то ей очень сильно хотелось взглянуть на сестру Драко, потому что ее мраморная статуя произвела на Гермиону весьма своеобразное, отличное от остальных членов семьи Малфоев, впечатление. — Прежде чем вы, наконец, погрузитесь в атмосферу праздника и сюрприза, которые вам подготовило Министерство, хочется добавить: кропотливая работа всегда вознаграждается. Труд всегда поощряется. Министерство всегда благодарит тех, кто приносит результаты. А теперь… — голос девушки стал чуть тише, будто она выдерживала интригу, — приятного времяпровождения. Она замолчала, и Гермиону как будто бы оглушило: все разговоры разом стихли, будто подкрутили звук в радио, и поток воздуха, наконец, подтолкнул их в одну из комнат; температура в помещении резко упала. Сердце Гермионы отбивало сумасшедший ритм, потому что неизвестность ее всегда пугала — особенно, когда Грейнджер могла положиться только на свое обоняние, вкусовые рецепторы и осязание. Она хотела что-то сказать Морю, но их двоих как будто подкинуло в воздухе, она невольно задержала дыхание, больше не чувствуя землю под ногами, а затем ощутила невероятное. Полет. Чертов полет. Ее будто столкнули с края обрыва, так внезапно и нежданно, что у нее сперло дыхание и защемило в груди от жуткого страха. Она летела куда-то вниз, болтая ногами в воздухе, инстинктивно пытаясь ухватиться за что-либо свободной рукой, чтобы предотвратить падение. Воздушные волны толкали ее в спину с такой силой, что даже если бы Гермионе удалось на мгновенье повиснуть на чем-то, то воздух все равно толкнул бы ее в бездну. Полет, помимо отчетливого желания жить, дарил невесомость и такую легкость в теле, будто Гермиона не весила ни грамма, и будто она порхала над землей, как перышко, подбрасываемая стихией воздуха. Она отдаленно услышала, что кто-то около нее истошно вопит, а потом поняла, что этот крик принадлежал ей самой. Гермиона орала так громко, что можно было оглохнуть, со всей дури сжимая руку Моря, про которого она совершенно забыла вплоть до того момента, как плотная воздушная стена остановила их и вертикально поставила на ноги. Она вновь ощущала пол под своими ногами. И вновь ощущала холод от кожи Моря. И вновь чувствовала его аромат летнего бриза, сбивчиво дыша, жадно глотая воздух ртом. Кажется, на коже Моря останутся царапины от ее ногтей, которыми она впилась в него, как ненормальная. Гермиона чуть послабила хватку, когда мягкий воздух вновь подтолкнул их вперед. — Ну ты и кричала, конечно, — отозвался Море; голос его, на удивление, даже после падения звучал спокойно, как будто это не его сейчас чуть ли не кубарем снесло куда-то вниз. — Ага, не каждый раз меня, как в унитазе, спускает в неизвестность, — недовольно отозвалась Гермиона, радуясь земле под ногами. — Как в унитазе? — с его губ слетел ироничный смешок. — Вот это у тебя фантазии, конечно, экзотические. Мне эта комната напомнила вынужденное пикирование на метле или оргазм, но никак не слив в унитазе. Лицо Гермионы моментально залилось краской, и она очень обрадовалась тому, что Море сейчас не мог увидеть ее ошарашенных глаз и красных щек, скрытых темной маской. Она на секунду задумалась о том, не мог ли Блейз скрываться за Морем, исходя из того, как открыто и непринужденно себя вел находящийся рядом с ней незнакомец, отдаленно напоминая ей поведение Забини. — Чудная ты какая-то, Небо, — отозвался Море, когда поток теплого воздуха перенес их в следующую комнату. Температура в этот раз была приемлемой, около двадцати градусов тепла, и их, слава Мерлину, не подбросило над землей. Они какое-то время шли по привычному твердому паркету, пока в какой-то момент Гермиона, охнув, чуть ли не свалилась на пол, схватившись уже и второй рукой за Море. Она зацепилась за край его пиджака, удивленно нажимая стопой на изменившуюся поверхность. — Так мягко… — пробормотала Гермиона, нащупывая под ногами не то подушки, не то перину, не то пушистые облака. — Как классно! — восторженно завопила она, уже подпрыгивая вверх на мягкой платформе, которая, с каждым последующим прыжком Гермионы, только сильнее подкидывала ее в воздухе. Она выхватила руку из хватки Моря, потому что он продолжал прямо стоять на земле, мешая Гермионе подняться выше. Прыгая, она поскакала вперед, и чем глубже она уходила, тем мягче становился паркет, и тем приятнее ее подкидывало, на этот раз, не вызывая панического страха от полета. — Идем, Море! Иди за мной. — Я никуда от тебя не уйду, Небо, — язвительно отозвался он, — не переживай ты так. Гермиона закатила глаза и расслышала, что Море тоже стал отталкиваться от земли, и они оба, как шарики, некоторое время скакали вверх-вниз, пока их двоих не окружила стая мелких перьев, что накрыла их липкими и надежными объятиями. А затем под изумленный вскрик Гермионы их подняло в воздухе и бросило на что-то настолько мягкое и воздушное, что создалось впечатление, будто они утонули в надувной подушке или невесомом, ватном облаке. Это ощущение — эфирного падения в хрупкую шелковую субстанцию, которая ласково и с материнской бережностью охватила каждый миллиметр тела Гермионы и как будто бы разом, целиком высосала из нее все негативные мысли и страхи, это ощущение было одним из самых прекрасных на свете. Она уже не понимала, находилось ли ее тело в полете или она на чем-то лежала, но это деликатное покачивание на облаках могло сравниться разве что с касанием ангельских крыльев. Гермиона, блаженно растворившись, растекшись по воздуху, закрыла глаза, хотя и так ничего не видела в маске, и как будто бы потеряла счет времени. Прошло то ли несколько минут, то ли несколько часов, прежде чем поток воздуха вновь овладел ее телом и аккуратно вывел из мягкой комнаты. Первым опомнился Море. — Я бы каждый день таким занимался. Голос его был до безумия расслабленным, будто он принял горячий душ или сделал что-то крайне приятное, и даже сквозь искажение маски это было слышно. Скорее всего, магия хоть и меняла звучание их голосов, настоящими эмоциями и тембром голоса она не могла управлять. — Это было… волшебно, — выдохнула Гермиона полной грудью. Пальцы Моря нащупали ее запястье, и он вновь сцепил их руки в замок. — Больше не уходи, Небо. Потеряемся ведь, — передразнив ее манеру говорить, сказал он, царапая кожу Гермионы крупными перстнями. — И кто из нас еще боится разлучиться? — ехидно поинтересовалась она, но Море не ответил. Несмотря на то, что Море смущал ее своими высказываниями и прямотой, ей почему-то стало спокойнее и даже приятно от их прикосновения. Подумать только — ей доставляло удовольствие то, что их пальцы вновь переплелись, и что Море тоже хотел находиться поближе к ней, сколько бы он ни делал вид, что это только Гермиона переживает за то, что их разнесет по разным комнатам. Изумительно. Изумительно, как, оказывается, такие безумные обстоятельства могут сблизить совершенно незнакомых друг к другу людей. Они ведь и двадцати минут не провели вместе, а Гермиона уже подавляла улыбку от того, что Море большим пальцем водил круги по ее коже. Ну, не гладил же он ее. Гермиона почувствовала резкий аромат ванильных духов, будто их разом окатило кремовой жидкостью, а затем до ее обостренного обоняния донесся терпкий запах дорогого вина. Вкус был насыщенным, шелковистым, плотным, как будто витающий в воздухе аромат можно было бы попробовать языком. — Вино, что ли? — прочитал ее мысли Море. Прежде чем Гермиона словесно с ним согласилась, аромат изменился. Благовоние напоминало мед вперемешку со сладким ликером и ванилью, пару мгновений назад разлитое по бокалам. — Гелиотроп, — радостно воскликнула Гермиона, узнавая пряный аромат, — так пахнет гелиотроп. — Что, Небо? Гели… кто? — пробубнил Море, продолжая водить пальцем по тыльной стороне ее руки. — Гелиотроп. Вид куста. Весьма и весьма популярный аромат, который используют при создании духов. — У меня нет слов. Одни выражения. Он обреченно вздохнул. — Причем только неприличные. Благовоние изменилось вновь, пока Гермиона вместе с Морем медленно двигались по комнате. На этот раз, вкус был персиково-виноградный, с едва уловимым запахом грейпфрута. — Фруктовый набор… — задумчиво произнесла Гермиона, наслаждаясь сладкими воздушными порывами, в которые они погружались. — Серьезно? А я думал, опять какой-нибудь Гелихериот. Гермиона в который раз закатила глаза, подумав про себя, что ей очень повезло с партнером. — Гелиотроп, — поправила она Море, когда до ее носа донесся следующий аромат. Их погрузило в акватическую атмосферу, потому что следующее душистое вещество пахло свежим воздухом, вот-вот начинающейся грозой и крупными прозрачными каплями летнего дождя. — Похоже на твою туалетную воду, — отозвалась Гермиона. Разве что аромат Моря был более слабым, действительно напоминающим бриз летнего дня и соленую морскую воду, а благовоние комнаты предвещало стихийного водного всплеска. — Ты серьезно, Небо? Даже сейчас у тебя в голове одни унитазы. Море громко рассмеялся, пока Гермиона, цокнув языком, подавила в себе желание отпустить его руку и пойти в противоположную от Моря сторону. Идиот какой-то. Угораздило же ее попасть в пару с таким остряком. Они еще несколько минут провели в комнате, перепробовав всевозможные привкусы и ароматы, начиная от нежных лавандовых мотивов и заканчивая резкими нотками огневиски, которые Гермиона продолжала вслух угадывать, не обращая внимания на «шутки» со стороны Моря. Когда их перенесло в последнюю комнату, первым, что почувствовала Гермиона, были тяжелые колючие капли, что сначала бережно, аккуратно стали осыпаться на ее тело, а затем, с тем, как они продвигались дальше по комнате, стали все сильнее ударяться о Гермиону, подбрасываемые воздушной струей. Одна из капель попала ей в рот, и Грейнджер удивленно спросила: — Мы что, у мо… И прежде, чем она успела договорить, их ноги погрузились в теплую взволнованную воду, прозябая в мелком песке. Каждый последующий шаг погружал их все сильнее в морскую тишь. Гермиона слышала, как плескались неторопливые волны о берег и как, вероятно, стягивались над головой тяжелые тучи; раскаты скорого грома раздавались откуда-то сверху, и она бы вовсе не удивилась, если бы на них двоих пошел сильный дождь. — У моря, — закончил за нее Море. Это комната будто бы изображала один из ароматов предыдущего места. Или напоминала Гермионе… — Картина, — тихо проговорила она, вспоминая картину бушующих волн в кабинете у Малфоя. — Напоминает мне одну картину, — объяснила она Морю, хотя он ничего не спрашивал. Дождь все же начался. И началась гроза. Раздался оглушающий удар, будто небо пронзило тысячью стрел одновременно, а затем свинцовый дождь посыпался им на головы, когда Небо и Море стояли по грудь в море, раскачиваемые лазурными незримыми для них самих волнами. — Нас не пришибет? — поинтересовался Море, плавая около Гермионы. — Мне не поверят, если я скажу, что погиб на развлечениях от Министерства. Ей было все равно. Спокойствие воды, одной из сильнейших стихий, оказывало на нее такое гипнотическое действие, что Гермиона, вскинув над собой руки и подставив под дождевые капли лицо, наслаждалась буйством погоды. Волны согревали ее тело, плескались, пожирали ее грудь, ее живот и ноги, разъедали кожу солью, а косые свежие капли, испускаемыми мохнатыми тучами, стекали по ее лицу, проникая сквозь маску, забегали в рот и нос, сползали вниз по шее, застывали на груди и прилипшем к телу платье. Она легла на воду спиной, звездочкой раскинувшись на волнах. Гермиона слышала, что где-то поблизости плескался Море, и она, дыша полной грудью, наслаждалась голосом грозы и мощью пенного моря. Море стало лучшим воспоминанием за долгое время ее жизни. Эти волны, дождь, песок под ногами и соленые волны были самым прекрасным моментом с тех пор, как Гарри Поттер проиграл войну. Впервые за два месяца ее притворства и страха смерти, Гермиона расслабилась и почувствовала себя счастливой. Хотя бы на один час. Хотя бы на время игры. Когда воздух вытолкнул их из комнаты в последний раз, и Гермиона поняла, что ее одежда была абсолютно сухой, а прическа осталась невредимой, она впервые задумалась о том, что за все это время не слышала ни единого живого человека, кроме Моря. Как будто бы в этой игре участвовали только они вдвоем. — Это было очень интересно, — сказала она, думая о том, как стоило попрощаться с Морем. Его пальцы больше не держали ее за руку. Она ощутила, что Море усмехнулся. Гермиона не знала, хотел ли он что-то сказать, но Морю все равно этого не удалось бы: их отнесло потоком воздуха в разные стороны, и, когда маска спала с лица Гермионы, она уже стояла посреди танцевальной площадки, в толпе незнакомых ей людей в своем длинном небесном платье.