Гермиона Грейнджер тоже ошибается

Ludovico Einaudi — Experience, 1:00 Хриплый голос громом посреди ясного дня залетел в ее комнату, как шаровая молния, проникая сквозь стены и каменный пол. Голос кричал что есть мочи, как при стихийном бедствии, и этот голос вытянул бы ее из самого глубокого сна. Он вопил: — Они пришли! Они пришли! Беги! Они здесь! Голос еще несколько раз повелительным ужасом закричал: — Беги! Беги сейчас же! Как будто каждая секунда промедления стоила жизни. Голос требовал, пока она не услышала громких шагов на первом этаже, и каждой клеткой своего тела леденящим ужасом не почувствовала: авроры. Они пришли. Страх этот походил на пьянящее головокружение. Она неживой статуей замерла посреди комнаты. Они нашли. Они нашли ее. Голос оборвался, будто его струны резко обрезали, и она, схватив со стола волшебную палочку, подбежала к закрытому окну. Снизу доносились реплики хранителей порядка, а их форменные ботинки уже бежали по ступеням вверх. Она рывком дернула за ручку, нараспашку открывая окно, и прыгнула вниз со второго этажа, коленями ударяясь об асфальт. Тонкий всхлип боли соскочил с ее губ, пока она, подскакивая, бросалась бежать, вынужденная преодолеть ближайшие пятьсот метров, на которых лежало Антитрансгрессионное заклинание. — Эверте Статум! Она свалилась на холодную землю, отбивая заклинание, сдирая кожу рук и ног в кровь, и заметила высокую фигуру аврора возле дома. Широко распахнутыми глазами он смотрел прямо на нее, как хищник, изучая свою загнанную в угол жертву. Ему было весело, и сквозь его победоносную улыбку сочился яд. Он не спешил атаковать. Он и так знал: сегодня ей придет конец. — Остолбеней! — разом прокричали они, отбивая тем самым заклинания друг друга. — Инкарцеро! — завопила она, надеясь воспользоваться моментом и убежать от аврора. На ватных ногах бросилась маглорожденная вниз по улице, параллельно пытаясь отразить заклятия, которые стрелами летели ей в спину. Она забежала за угол дома и понеслась вдоль витрин магазинов и местных лавочек, заливаясь холодным потом и окровавленными пальцами сжимая волшебную палочку. Беги. Беги. Беги! — Экспеллиармус! Заклятие Аврора отскочило в магла, повалив того с ног, пока она магией опрокинула тележки со сладостями и овощами, которые выставляли торговцы. Под их ошеломленные крики она краем глаза увидела, что аврор споткнулся о еду и ничком упал на тротуар. — Ах ты сука! Эверте Статум! Стрела этого заклятия, наконец, угодила в свою цель, и она, обездвиженным мешком подкинутая в воздух, сделала несколько кувырков над землей. Пролетев пару метров, она свалилась на асфальт вниз лицом, ломая нос и выбивая передние зубы. Металлическим вкусом хлынула кровь, заливая ей рот и лицо ярко-красным. Маглорожденная сплюнула кровь на землю, когда мимо нее, наступая на руки и ноги, россыпью побежали маглы в разные стороны, с истошным воплем уносясь от аврора. Она попыталась подняться, но невидимые чары хранителя порядка окутали ее холодной волной и закинули в коридор ближайшего дома. Аврор загнал ее в тупик. За ним непременно прибегут остальные. Она пластом упала на холодный паркет чужого дома. Во второй раз попыталась подняться, пока аврор медленным шагом приближался к зданию, магией раздвигая вокруг себя всех прохожих. Ему нельзя было убивать маглорожденную. Ему нужно было сохранить ее жизнь. В тот момент, когда его фигура достигла дома и он взмахивал палочкой, чтобы обезоружить маглорожденную, она уже стояла на ногах, прячась за шкафом в коридоре, давясь собственной кровью, глотая эти красные сгустки тошнотворной жижи. Не было иного заклинания в мире, которое она знала и умела бы так хорошо, как: — Сектумсемпра! — одними губами проговорила она. Струя выпущенного заклинания отрезала Аврору руку, которой он держал палочку, и, когда его безумные глаза налились нестерпимой болью и яростью, она также беззвучно бросила: — Авада Кедавра! Зеленая вспышка на мгновенье ослепила ей глаза, и маглорожденная пустилась прочь из дома. Никто не должен был знать, как она выглядит на самом деле. Пусть ради этого пришлось убить.

***

Когда Гермиона проснулась, Фреда уже не было. Комнату освещал легкий солнечный свет, который пробирался сквозь тонкие облака и шторки окна, касаясь лица Гермионы и вынуждая ее пробудиться. Она нехотя встала, пошла приводить себя в порядок, замечая, как сильно опухло ее лицо после ночных рыданий, думая о том, стоило ли ей что-то говорить или объяснять Фреду. Гермиона привыкла да и давно полюбила справляться со своей болью и своими проблемами в одиночестве, а рыдать в голос — так и подавно, закрывшись в уединенном месте. Однако ей почему-то было так легко и так безразлично, несмотря на то, что она вчера бесстыдно расплакалась, перебросив свои страхи и трудности на другого человека, что ей вовсе не хотелось оправдываться или возвращаться к этому разговору. Гермиона могла бы сказать разве что «спасибо», но для этого она собиралась найти более подходящий момент. Воскресный день прошел без приключений. Гермиона позавтракала, рассказала остальным членам семьи, где она пропадала, убралась в комнате, открыла новый раздел в словаре португальского языка, прогулялась по территории «Норы» вместе с Фредом — тот ни словом не упомянул о вчерашних слезах, — а потом некоторое время листала колдографии из альбома близнецов. Ничего примечательного или интересного Гермиона там не нашла, кроме милых и веселых снимков из детства близнецов и остального семейства Уизли, если не считать одну колдографию, которая привлекла ее внимание. На снимке было изображено несколько человек: кривляющаяся Джинни рядом с маленькой девочкой, волосы которой были цвета темной смолы и доставали почти до копчика, Артур, приподнимающий над собой шляпу, и Римус, стоящий чуть в стороне от них. Глаза его были прикованы к Джинни, что сидела на корточках перед незнакомой Гермионе девочке. — Кто это? — поинтересовалась она у Фреда, ткнув пальцем в лицо ребенка. Девочка с волшебной фотографии крутилась на месте, улыбаясь Джинни. У Гермионы промелькнула мысль, что эта девочка могла каким-то образом быть связанной с Люпином: мужчина как-то по-особенному смотрел в сторону детей. Фред лениво приподнялся с дивана, бросив косой взгляд на колдографию. — Жози. Джозефина, — пояснил он, возвращаясь обратно на подушки. — Она дочь Римуса? Фред отрицательно покачал головой, со скучающим видом смотря за окно. Он вырисовывал рукой букву «З» на домашней футболке. — Это дочь Милтонов. Северус — крестный отец Жози, Римус к ней не имеет никакого отношения. Милая девчонка. Может быть, даже познакомитесь когда-то. Гермиона кивнула головой, вернув свой взор на девочку. Было в этом ребенке что-то отдаленно ей знакомое, и она еще некоторое время рассматривала длинные темные волосы девочки и ее искрящиеся широкие глаза. Ей все еще казался странным факт дружбы, или, по крайней мере, наличие общего дела, между профессором Снейпом и семьей Уизли, и Гермионе очень бы хотелось разобраться в том, каким человеком был Северус в этой реальности. Затем был семейный ужин, Гермионе показалось, что между Молли и Артуром произошла ссора, либо случилось что-то еще, о чем они предпочитали не распространяться, потому что оба не прикоснулись к еде и выглядели мрачнее тучи. Гермиона уснула ранним вечером перед рабочим днем, а по прибытии в Министерство обнаружила желтое письмо на рабочем столе — впервые за ее секретарскую практику послание было адресовано ей, а не мистеру Забини. Сняв верхнюю одежду, Гермиона взглянула на лицевую страницу письма. Корявым почерком в верхнем левом углу значилось: «Кому: Мисс Кассандра Джардини, секретарь, Отдел магических происшествий и катастроф, Штаб-квартира стирателей памяти», а внизу упоминалось: «От: Мистер Грегори Гойл, секретарь, Отдел магического правопорядка, Подразделение по выявлению и конфискации поддельных защитных заклинаний и оберегов, регистрации волшебных предметов». Перевернув послание, она прочла: «Уважаемая мисс Джардини, Главный инспектор, мистер Малфой, ожидает Вас сегодня в своем кабинете на десять часов утра. Убедительная просьба взять с собой отчет о проделанной мистером Забини работе касательно ситуации со сбежавшей маглорожденной. Всего доброго, Грегори Гойл» Без десяти минут десять Гермиона стояла около приемной Главного инспектора, держа перед собой волшебную палочку и два пергамента, в которых расписала свои заключения и наблюдения о качестве выполняемой Министерством и конкретно мистером Забини работе, а также сбор информации о сбежавшей и собственные догадки относительно этого побега. Она скривилась от предстоящего разговора с мистером Малфоем, и, обреченно вздохнув, постучала в дверь, а затем легонько ее приоткрыла. — Можно? — спросила Гермиона, окинув взглядом приемную Главного инспектора. Комната была погружена в мрачные темно-шоколадные тона, стены были голыми, на них, в отличии от ее собственной приемной, ничего не висело; вдоль них тянулся черный пузатый шкаф, в котором аккуратными стопками лежали документы. С потолка свисали декоративные свечи, слабо освещавшие комнату, а огромные окна, что могли бы принести в приемную чуть больше света, были плотно закрыты толстыми занавесками. Прямо перед ним, переговариваясь о чем-то с неизвестной Гермионе девушкой, сидел Грегори Гойл, ее давний «друг» еще со школьных времен. — Можно, — отозвался он, заметив девушку у двери. И махнул головой, чтобы она проходила внутрь. Грегори, в этом мире на добрых десять килограммов похудевший, с осмысленностью в глазах, одутловатым, но сосредоточенным лицом, привлек внимание Гермионы, которая, входя в приемную, с интересом его разглядывала, подмечая, что помимо внешних изменений, во взгляде Гойла появилось что-то, чего в нем не было ранее. В нем играла живость и проницательность, что разительно отличало взгляд «предыдущего» Гойла, растерянного и глупого; этот факт, впрочем, объяснял, каким образом Грегори дослужился до секретаря мистера Малфоя. — Присаживайтесь, мисс Джардини, вас позовут. Гермиона послушно села в узкое кожаное кресло, стоящее прямо у двери в кабинет Главного инспектора, продолжая прижимать ценный отчет к груди, будто его кто-то собирался украсть. Она старалась не коситься в сторону Грегори, дабы не вызвать своим любопытством дополнительных вопросов, однако Гермиона все же не могла удержаться и постоянно бросала взгляды на Гойла с этой девушкой. К своему удивлению, она стала свидетельницей того, что Грегори — Грегори Гойл! — флиртовал с рядом сидящей девушкой, улыбаясь ей и что-то тихим мягким голоском приговаривая, наклонившись к ее уху. Работница же эта, играясь одной рукой с краями юбки в клетку, а второй накручивая темные локоны волос на палец, иногда приглушенно смеялась, будто этот самый Грегори Гойл мог рассказать ей что-то смешное. Кажется, их совсем не смущало, что за этой картиной зарождающихся чувств наблюдал посторонний человек, и к моменту, когда Гермиону вызвали к Главному инспектору, она узнала, что девушку звали Хельгой. Она прочистила горло, кашлянув, и поправила струящуюся позади нее мантию, которая крепилась к ее плечами, не закрывая элегантное платье, подаренное Гермионе Алисией. Темно-зеленый наряд сужался у талии, подчеркивая чуть приподнятую вверх грудь, и прохладными линиями спадал к ногам, выделяя стройную фигуру Гермионы. Улыбнувшись, она провела рукой по зачесанной назад гладкой прическе, создающей эффект «мокрых волос», и отворила дверь кабинета Главного инспектора. В комнате витала сырость, усугубляемая сильными порывами ветра, стучащими по окнам кабинета, треплющими шторы, пускающими их волнами и пробуждающими непроизвольное желание скукожиться и укрыться от холода. В отличии от приемной, за окнами кабинета Главного инспектора бушевало стихийное бедствие, что своими густыми тучами и суровыми дуновениями навевало тоску. — Отдел магического хозяйства, — прокомментировал Драко, заметив недоумевающий взгляд Гермионы на погоду за окном, — это у них любимое хобби — протестовать, настраивая плохую погоду нужным людям. Он недовольно посмотрел на безумие, происходящее со шторами, и пригласил Гермиону занять место напротив него. Сидел мистер Малфой в строгом темном пальто классического кроя без дополнительных аксессуаров, если не считать обрезанных рукавов и кончика пояса, который только с одной стороны охватывал талию Главного инспектора. Пальто было цельным, плотно прилегающим к крепкой фигуре мистера Малфоя, на груди сверкал зеленоватый значок Министерства. Фасон его открывал вид на Метку, по которой глаза Гермионы вновь непроизвольно скользнули вниз. — Доброе утро, сэр, — поздоровалась она, присаживаясь на стул с ровной спинкой перед мистером Малфоем, — как вам не повезло с погодой. На нашем уровне такого безобразия не наблюдается. Гермиона опустила глаза на свитки бумаги, упустив из внимания легкую ухмылку, всего на мгновение промелькнувшую на бескровном лице мистера Малфоя, на которое спадали густые платиновые локоны, скрывая серые глаза. Ему, на удивление, очень шли зимние оттенки одежды, и в этом приглушенном свете заостренные скулы, упрямая линия губ и строгость во взгляде казались по-особенному привлекательными. — Безобразия? — переспросил он, отклоняясь на спинку массивного кресла. — Да уж… эту погоду иначе не назовешь. Словно в подтверждение его слов, очередной вихрь колючего ветра пробежал по полу и стенам, забираясь Гермионе под кожу, и она поежилась, потирая руки, чтобы согреться. Тонкая материя платья и мантия, служащая больше для красоты, чем для тепла, совершенно не согревали. — Вы просили доложить о сведениях, что я занесла в отчет, а также о выполненной мистером Забини работе. — Все верно. Гермиона снова прочистила горло, окинув сосредоточенного Драко беглым взглядом, и, облизнув сухие губы, вернула внимание отчету. — «В час дня пятнадцать минут делегация из Министерства, состоящая из трех авроров, включая мистера Забини, мистера Миргуда и мистера Петтигрю, секретаря мистера Забини, мисс Джардини, и двух сотрудников Комитета по выработке объяснений для маглов, мистера Сполла и мистера Хьюса, прибыла по предполагаемому адресу впоследствии сбежавшей маглорожденной. На момент прибытия делегации, в Манчестере уже находились следующие сотрудники Министерства: три аврора, работающие над арестом семьи, незаконно укрывающей маглорожденную, мистер Яксли, мистер Бутби и мистер Гатри…» Гермиона продолжила читать события, детально изложенные в отчете, под завывания ветра и молчание со стороны мистера Малфоя. Она упоминала и то, как сам мистер Малфой появился у дома маглорожденной, и то, какие заклятия применяли авроры на арестованной семье, и то, сколько времени потребовалось на то, чтобы Обливиэйторы начали свою работу по стиранию памяти. Гермионе оставалась всего пара предложений о своих личных домыслах, касающихся маглорожденной и ее возможного местопребывания, как она услышала сдавленный вздох Главного инспектора и его участившееся дыхание. Не прекращая читать, Гермиона скользнула глазами по дубовому столу, коснувшись взором рук мистера Малфоя, на которых под грубыми шрамами напряженно вздувались темные вены. Он сжал кулак, а пальцами другой руки затеребил воротник пальто, пытаясь оттянуть его в сторону, чтобы плотная ткань верхней одежды не сдавливала горло. — «…мои личные догадки основываются на том, что, предположительно, авроры могли сконцентрироваться на семье, а не на маглорожденной, которая тем самым выбила себе время и смогла сбежать. Есть вероятность, что…» Гермиона запнулась, заметив, как пальцы мистера Малфоя с остервенением стали царапать покрасневшую кожу шеи, будто ему вовсе не хватало кислорода, а побелевшие губы жадно хватали воздух. — «Есть вероятность, что погибший от руки маглорожденной аврор был единственным, кто заметил ее побег, и устремился вслед за ней, не успев позвать на помощь других. Известно, что в радиусе…» — Достаточно, мисс Джардини, — оборвал ее Драко. — Благодарю. Гермиона подняла взгляд на бледное лицо мистера Малфоя и не смогла утаить взволнованного вздоха, слетевшего с приоткрытых губ: глаза Главного инспектора, все это время отчужденные и уставшие, внезапно расширились, воспалились и теперь с искрящимся безумством глядели на Гермиону. Руки его, что до этого совершали хаотичные танцы по всему телу, остановились, будто обладатель их, наконец, совладал с собой, и пальцы цепко обхватили волшебную палочку. Мистер Малфой рывком поднялся на ноги. Двумя бросками преодолел расстояние до выхода из кабинета. Отворил дверь так, что та с силой ударилась о стену. — Оставьте отчет мистеру Гойлу, он все детально изучит. Гермиона подскочила с места и проследовала за мистером Малфоем, не понимая, что происходило, почему он так резко подорвался и остановил ее, что с ним стряслось. Складывалось ощущение, что ему внезапно стало дурно, как при сердечном приступе или недостатке кислорода. Он вышел в коридор и, коротко попрощавшись с Гермионой, прошел к лифтам; на первом же он уехал, оставив ее саму около приемной. Грегори с Хельгой тоже куда-то запропастились, и Грейнджер осталась одна на втором уровне Министерства. Прошла всего пара секунд, прежде чем Гермиона, окинув опустевший коридор взволнованным взглядом, прошмыгнула обратно в приемную мистера Малфоя и, почти беззвучно передвигаясь, вновь оказалась в его кабинете уже без приглашения, ощутив всем телом сквозняк. Кабинет мистера Малфоя напоминал широкий квадрат, внутренности которого были выполнены в минималистическом стиле: в холодном помещении не было ни одной лишней детали. У одной стены стоял письменный стол Главного инспектора, с другой стороны возвышался стройный шкаф со сложенными документами, а напротив рабочего места мистера Малфоя висела картина, внутри которой плескались пенные волны и гремела гроза — почти такая же, как за окном этого кабинета. Гермиона подошла к дубовому столу, идеально залакированному в темном зеленом цвете комбу, и провела пальцами по гладкой прохладной поверхности. Стол пустовал, поэтому Грейнджер опустилась рукой вниз по ящикам с маленькими замками, пытаясь открыть каждый из них. Ни один не поддался. — Алохомора, — произнесла она, когда кончик волшебной палочки уткнулся в одну из замочных скважин. Замок, недовольно покряхтев, слетел с крепления и упал вниз на пол. — Серьезно, Малфой? Так просто? Она усмехнулась, с удивлением открыв первую тумбочку. В ней ровной стопкой лежали свитки бумаги, совершенно черные, будто их до этого несколько часов купали в смоле. Гермиона аккуратно коснулась одним пальцем заколдованного пергамента, проверяя, не наложены ли на него другие заклинания, поражающие человека, решившего к ним прикоснуться. Ничего не произошло. Она достала из тумбочки первый свиток, приближая его к лицу: абсолютно темная, чернильная бумага, будто слова на ней шли таким плотным рядом, что полностью закрасили пергамент в угольный цвет. — Апарекиум. Устремленная на бумагу палочка испустила слабый пар, но на этом действие заклинания закончилось: стандартные проявляющие чары на этом пергаменте не сработали. Бумага осталась неприкосновенно черной. Гермиона отложила бумагу в сторону и достала стопку точно такого же пергамента, попытавшись повторно применить на одном из них Апарекиум; чары вновь ее подвели и не показали содержимое скрытого сообщения. — Ладно, Малфой, не так уж и просто, — шепотом проговорила она, перебирая в голове всевозможные комбинации чар, которые могли бы проявить чернила. Гермиона дернулась, услышав отдаленный разговор в коридоре вместе со стуком каблуков, и быстро стала собирать бумаги в прежнюю идеальную стопку. Положив листы в ящик, она схватила оставшийся свиток на столе, и, не особо раздумывая, запихнула его к себе в бюстгальтер; уйти ни с чем Гермиона просто не могла. Затем она подняла с пола раскрытый замок, с помощью магии повесила его обратно на уже плотно закрытый ящик и взяла со стола свой отчет. Когда Грегори вошел в приемную, отворив дверь, Гермиона обходила стол мистера Малфоя, и еще до того, как брови Гойла вопросительно изогнулись и он непонимающе посмотрел на нее, Грейнджер пролепетала: — Мистеру Малфою срочно нужно было уйти, и он попросил передать отчет вам. Она пружинисто подлетела к Грегори, передавая тому в руки свои изложенные на бумаге рассуждения, и обольстительно улыбнулась. — Я решила вас дождаться и лично отдать документы. Дождавшись хоть и одобрительного, но все же неуверенного кивка секретаря мистера Малфоя, Гермиона поспешила удалиться из приемной, уже в коридоре понимая, как пылало ее лицо и как тряслись руки. Оставшийся день в Министерстве не дал Гермионе положительных результатов и продвижения в деле с заколдованными чернилами — впрочем, одной из причин неудачи был факт того, что мистер Забини загрузил Гермиону целой кучей задач и вопросов, из-за которой ей не удавалось полностью погрузиться в разгадку черного пергамента. Когда оставался час до конца рабочего дня, мистер Забини благополучно пропал — а точнее, как обычно, ушел пораньше, — и Гермиона собиралась потратить оставшееся время на тайны мистера Малфоя, ей во второй раз за день пришло министерское письмо, и во второй раз за все время работы здесь послание адресовали ей. Писал Артур. Он коротко объяснил, что ей нужно отпроситься сегодня пораньше с работы, и что он будет ожидать ее в Атриуме у одного из лифтов. Так как отпрашиваться ей было, в общем-то, не у кого, Гермиона сложила пергамент Драко к себе в сумку и поспешила на незапланированную встречу с мистером Уизли. Так как невидимая Метка в виде наконечника стрелы на запястье у каждого члена Отряда Тиу обладала магическим свойством быстрого контакта между участниками Отряда, каждый член Отряда мог, при касании волшебной палочки стрелы, вызвать другого участника на адрес, по которому первый находился — при условии, что расстояние между сообщниками не превышало лимита. Сириус Блэк, находящийся в этот момент в своем доме, вызвал таким образом Артура и Молли, а Гермиона, которая с недавних пор негласно считалась участником Отряда Тиу (в тайне от профессора Снейпа), попытала счастья в экстренном порядке отправиться на площадь Гриммо, 12.

***

Она подвела руки под ледяную воду, что хлестала из кранов с раскрытыми змеиными пастями, и подставила под жесткую струю лицо. Капли воды безжалостно били ей по щекам, и она стала тщательно оттирать грязь и запекшуюся кровь с увядающей кожи, прикрыв при этом уставшие глаза. На то, чтобы отмыть последствия побега, отразившееся на ее лице, Лили понадобилось около пяти минут — как раз столько ждали они впоследствии Уизли. Она посмотрела на свое отражение в зеркале, и презрительный смешок слетел с ее уст. В человеке, что находился напротив нее, было трудно узнать саму себя. Женщина из зеркала выглядела опустошенной, разбитой; тусклый цвет зеленых глаз, что выцвели и утратили весь огонь, который раньше в них горел; кончики губ печально клонились вниз, растеряв всю радость, а безучастное лицо перестало быть живым, уничтожив все свои краски. Сломанный нос, выбитые зубы и отекшее лицо дополняли эту пугающую картину, и Лили отвернулась от зеркала. Сириус сидел в гостиной второго этажа, носясь с теплым вязаным пледом, которым он заботливо укрыл Лили, когда она вернулась в комнату и безмолвно опустилась на потертый антикварный диван. Рука Сириуса опустилась ей на плечо, пока Лили, в который раз проведя языком по воспаленной голой десне, натягивала на себя плед. — Ф…пафыбо… — проговорила она, опустив глаза в пол. Утрата зубов значительно утяжеляла возможность общения с другими людьми. — Я до пофледнефо не хотела идти к тебе, но у меня… — пальцы Сириуса сжались на ее плече, — не было другого в… выхода, Блэк. Он живо кивнул. Его сверкающие глаза в темной гостиной всегда выражали столько поддержки и готовности к сражению, что Лили не ставила под сомнение: ее никто ни в чем не упрекал. Каждый на ее месте поступил бы точно также. — Ты избавилась от палочки, Лилс? — Конефно… — ее пальцы запрыгали по ноге, перебирая выбившиеся из пледа толстые нитки, — это первое, ф… фто я фделала. Палочка офталафь в пригороде Манфефтера, они наивно полагают, фто я где-то рядом. Сириус одобрительно кивнул и убрал руку с плеча. Министерство поставило специальное заклинание на все новые или уже давно выпущенные волшебные палочки, при котором встроенный датчик активизировался при использовании Непростительного заклинания на аврорах, и с тех пор сохранять у себя палочку после убийства было равносильно самоубийству. Работало это весьма незамысловатым образом: любой волшебник, применивший Непростительное на авроре, бонусом получал слежку — палочка, из которой было выпущено заклинание, становилась врагом собственному хозяину, и Министерство теперь могло отыскать мага в любой точке планеты. В этот момент снизу раздался нервный топот, и Сириус пошел встречать прибывшую в неполном составе семью Уизли. Через минуту в гостиную комнату вновь вошел Сириус, к нему присоединились взволнованная Молли, держащая за руку Артура, и незнакомая Лили девушка. Лили вяло улыбнулась. Молли, подавив стремящийся вырваться наружу стон, подбежала к Лили и притянула ее к себе сильными материнскими руками, не сдержав слез. Она несколько раз погладила грязную голову Лили и, отпрянув, схватила ее за руку. — Как мы рады, что ты жива, как мы рады… Знала бы ты, что мы испытывали, гадая, куда ты могла пропасть. Как мы рады, как мы рады… — все приговаривала Молли, пока Лили теплым взглядом смотрела на Артура. — Я тоже офень рада снова вас уфидеть, Молли, Артур. Артур кивнул, дрогнувшими губами улыбнувшись, пока Молли, не выпуская руки Лили, садилась около нее на диван, внимающим взглядом рассматривая подругу, которой уже бесчисленное количество лет приходилось прятаться. Молли надеялась, что ей удалось скрыть ужас, который она испытывала от одного только взора на некогда красивую и беспечную рыжеволосую девушку, глаза которой искрились счастьем и взгляд которой мог вылечить людей своей нежностью и любовью. Все это было так давно, что сейчас трудно было даже припомнить, как раньше выглядела Лили, загнанная в угол Министерством и вынужденная бежать из магического Лондона. — Самый большой подарок для нас, что ты выжила, Лили. Где ты пряталась? Ты уничтожила палочку? Лили кивнула Артуру, аккуратно вытянув руку из цепкой хватки Молли. У нее не было никакого желания повторять события того дня, а тем более описывать свои скитания на протяжении этого времени, но они заслуживали знать все то, что произошло, и у Лили не было права что-либо утаивать. Прежде чем она приступила к рассказу, глаза Лили мазнули лицо незнакомой девушки, которая стояла у двери, будто не решалась войти, и спросила: — Кто это? Кто фы? Она заметила министерский значок на груди девушки, которая, в свою очередь, наконец, отошла от двери, чуть ближе подойдя к противоположному дивану, и неуверенно пробормотала: — Меня зовут Кассандра. Лили нахмурилась, не припоминая такого имени. Никто из Отряда Тиу ни разу не упоминал о существовании этой работницы Министерства. Она с недоумением покосилась на Сириуса, который занял место напротив Эванс, и махнув рукой, отрезал: — Я потом тебе расскажу, кто это. Можешь ей доверять. Рассказывай, Лилс. Она еще раз посмотрела на девушку, которая остановилась за спиной Сириуса и со странным сумасшествием в глазах таращилась на Лили, а затем — на Артура, что присел на тусклого цвета диван, и, чуть помедлив, начала: — Афроры пояфилифь из ниоткуда. Их никто не фдал. Мне прифлофь экф… экфтренно бежать. Ее пальцы вновь стали перебирать потрепанные нитки, а грязные ботинки с силой вдавились в пол, пытаясь не потерять почву из-под ног. Лили все чаще было трудно оставаться в реальном мире, не скрываясь от одолеваемых страхов и опасений, и все чаще ей было трудно контролировать свое сознание, которое то и дело пыталось унести ее в иллюзорный мир. Перебираемые нитки словно возвращали ее на место, на диван, на котором она сидела. — Один из них брофилфя… кинулфя за мной, загнал меня в тупик. И… — она сглотнула застрявший в горле камень, накручивая нитку на фалангу пальца, — мне прифлофь убить. Я убила аврора, транфгрефировала за пределы Манчефтера, брофила палочку и потом фкрывалафь в заброфенном доме. Она замолчала, и все с ожиданием и раздражающей жалостью смотрели на Лили, никто не осмеливался прервать ее рассказ. Каждым миллиметром своей кожи Лили ощущала затрудненное дыхание Молли, которая в любой момент готова была разрыдаться и вновь начать ее жалеть, ощущала зарождающуюся ярость Сириуса, серую печаль Артура и уловимое буйство в глазах Кассандры. — Я не знала, куда мне идти. Транфгрефировать фразу фюда я не могла — флифком рифкованно. Я опафалафь, что за мной мофет быть флефка. Перефдав нефколько дней, мне вфе фе прифлофь… прийти к тебе, Блэк, — закончила Лили, коснувшись взглядом лица Сириуса, смущаясь от того, как глупо и непонятно звучала ее речь. Ей хотелось разорвать этот поганый плед так, чтобы не осталось в нем ни одной нитки, и чтобы они все разлетелись по комнате, как мусор, и чтобы, пока все будут глазеть на порванный в клочья плед, она могла сбежать. Чтобы не видеть их жалостливые взгляды, чтобы не подвергать их риску в который раз, чтобы, Мерлин, не быть обузой для каждого из них. — Я бы не убегала… я бы не убивала… ефли бы не… ефли бы не… Впервые ее голос надорвался и предательски дрогнул. Губы Лили, до этого плотно стянутые в тугую линию, задрожали, обнажая голую верхнюю десну, где несколько зубов были надломаны, а некоторые и вовсе отсутствовали, и рука Лили подлетела к лицу, прикрывая изуродованный рот. Палец, вокруг которого была намотана нитка плотным слоем, уже побелел. — Мы знаем, дорогая, тебе не нужно оправдываться, — сбивчиво пробормотала Молли, поглаживая рукой спину Лили; в ее глазах застряли режущие слезы, и она из последних сил держалась, чтобы не заплакать. — Ты все сделала правильно. — О нет, Молли, я вфе фделала непрафильно, — с истерическим смехом проговорила Лили, затягивая нитку на своем пальце, как петлю на шее, — я убила не однофо человека, Молли. Я убила, как минимум, троих. Я убила фемью, которая… которая вфе это время позволяла мне фыть и фомогала. Сириус потемневшими глазами смотрел на Лили. Его пальцы впивались в подлокотник дивана. Он дернулся вперед, чтобы обнять Эванс. — Я убийца, Молли, и я финовата в их фмертях. Она резко встала, скидывая руку Молли в сторону, и подошла к пыльному роялю, стоящему чуть в стороне от диванов. Молли переглянулась с Артуром, лицо которого приобрело зеленоватый оттенок и мрачнело с каждым последующим словом Лили, и взглянула на Гермиону. Девушка стояла, ни живая ни мертвая, освещенная трупным цветом гостиных ламп, глядящая в спину Лили. Последняя нажала затянутым пальцем на клавишу, и комната на мгновенье погрузилась в резкий звенящий звук. — Тебе не оставалось ничего другого, как бежать, Лилс. Каждый из нас знает, ради чего ты это делаешь, и… — Не надо, хфатит, — резко окончила его реплику Лили, продолжая зажимать старую клавишу пальцем, — мне не нужна фалофть. Я к этому ефе не готова. Она несколько секунд молча рассматривала черный рояль, а затем убрала руку, взявшись за кончик нитки. Аккуратно размотав болезненного цвета палец, она передернула плечами, пытаясь сбросить стресс, и спросила: — Минифтерфтво что-то знает? У них ефть предполофения, где я могу быть? — Мы не располагаем такими данными, к сожалению. Из того, что я слышал, Министерство в ярости, что ты сбежала, но пока нет данных о том, где ты находишься, — ответил Артур, — одно я знаю точно: Министерство ошибается даже в своих расчетах касательно тебя. Кассандра говорила, что «важные люди» считают, что тебе около тридцати лет, и если они ошибаются даже в таком простом вопросе, то у них явно есть много пробелов в твоем деле. — Найти человека можно и без точного возраста, — ехидно заметил Сириус. Кассандра кашлянула, и все недоуменно уставились в ее сторону. Она неуверенно вышла из-за дивана. — Сегодня младший Малфой вызвал меня к себе в кабинет, чтобы я доложила о всех событиях, что произошли после вашего побега, Лили, — глаза Кассандры остановились на изможденном лице женщины. — Сам он выглядел довольно уставшим, во время моего доклада ему вдруг стало плохо, и он резко оборвал нашу встречу. Если сам Малфой заинтересовался моим отчетом, смею предположить, они не достигли никакого результата по вашему поиску. Лили кивнула головой, и в ее взгляде впервые за это время промелькнула спасительная надежда. Она увидела появившуюся на лице Молли едва заметную улыбку; слова работницы Министерства бальзамом на уши легли Отряду Тиу. — А еще… когда я была в Манчестере, я пошла в паб вместе с Забини и Малфоем, — продолжила Кассандра, переминаясь с ноги на ногу, — и со слов Малфоя я поняла, что семья, у которой вы укрывались, не выдала вас и не рассказала правды. Лили горячо выдохнула и повернулась к ним спиной. Ее костлявые плечи затряслись, и она вытерла теплые слезы со своего лица, закусив внутреннюю часть щеки, чтобы не закричать от накатывающей боли. Смерти этих людей, что смогли стать самой настоящей семьей для нее, хотя их не связывали кровные узы, теперь навсегда неподъемным грузом повисли на ее спине, и никогда Лили не сможет простить себе случившуюся трагедию. — А что значит «ему вдруг стало плохо»? Что ты имеешь ввиду, Кассандра? — обратился к ней Артур, решивший перевести всеобщее внимание от Лили к девушке. — Ему было трудно дышать, и он все пытался отодвинуть воротник пальто, — пояснила она, прокручивая в голове его белое лицо, — а затем сказал, что я могу заканчивать доклад, и ушел. Как будто аллергия какая-то или приступ. — Жаль, что он не сдох от этого приступа, — прокомментировал Сириус, и никто не стал ему перечить. — Я уже написал Северусу, — чуть тише добавил он Артуру, который склонился поближе к нему, — чтобы принес с собой зелья для… — Блэк показал на ротовую и носовую области, скривившись, и Артур одобряюще покивал головой. Через полчаса Лили уговорили хотя бы немного поесть, потому что последний раз, когда она прикасалась к еде, был в день ее вынужденного побега, а затем она уснула прямо за кухонным столом, лишившись последних сил. Сириус отнес ее в одну из спален, согревая одеялом, и закрыл дверь в комнату, чтобы Лили могла отдохнуть. Что делать дальше решить было трудно, но Лили больше некуда было идти, а дом Сириуса был защищен от любого постороннего проникновения, поэтому, скорее всего, Эванс на продолжительное время останется здесь, если Отряд не придумает лучшей идеи.

***

Most Beautiful Music: «The Most Beautiful Thing I'll Never Have» by Mustafa Avşaroğlu Она лежала на мягкой перине, обдумывая вчерашний разговор, и пустым взглядом пыталась просверлить дырку в плотных шторах: ей ужасно не хватало дневного света, и комната, хоть размеры ее были весьма впечатляющими, давила на нее со всех сторон своими мрачными стенами с отклеивающимися обоями. За целый день она ни разу не встала с кровати и не съела ни грамма еды, несмотря на уговоры Сириуса, который вдруг возымел привычку нянчиться с ней, как с маленьким ребенком, и пытался поднять упавшее расположение духа. В конце концов, когда «развлечения» от Сириуса ей порядком надоели, Лили соврала, что хочет отдохнуть и немного поспать, таким образом оставшись наедине с собой. Ей и хотелось этого, и одновременно Лили боялась вновь столкнуться со своими воспоминаниями и мыслями, которые голыми руками разрывали ей сердце и потрошили мозг. Больше всего на свете она боялась потерять близких ей людей и саму себя, и как же трудно было делать хорошую мину при плохой игре, когда из-за нее умирали ни в чем неповинные люди, а члены Отряда должны были ежедневно ходить по лезвию ножа, чтобы сохранить ее жизнь. Лили попыталась заплакать, надеясь хоть на миллиграмм высвободить застрявшую в груди боль, но глаза ее оставались сухими, а лицо лишь искривилось в бессмысленных ежедневных мучениях, которые стали привычным делом. Она была прекрасной актрисой: никто и никогда не догадался бы, с какими демонами в своей голове Лили воевала, потому что маска дружелюбия и радости приросла к ней еще во времена первого побега. Лили скрывалась — и не только от Министерства. Она научилась быть той, с кем рядом было хорошо, и той, с которой можно было убежать от всех своих проблем. — Она отдыхает… — послышался тихий голос Сириуса за дверью, и Лили расслышала торопливые шаги. Их обладатель почти беззвучной тенью несся к ее комнате. Она узнала бы эти шаги из миллиона, из миллиарда других шагов, и Лили почувствовала, как из собственной груди вырвался протяжный, порывистый вздох. Она ринулась к выходу, босая и в одной ночной рубашке, со всей силы отворяя входную дверь. Глаза ее жадно зацепились за лицо замершего у входа человека, и ее пальцы отчаянно и голодно вцепились в края его одежд, пока руки человека рывком придвинули ее истощенное тело к себе, стальной хваткой закрывая спину Лили. Лили дрожала и трепетала, теряя силу в ногах, и едва ли не падая, она удерживалась на земле благодаря его сильным рукам, что подхватывали ее каждый раз, когда Лили, жалобно взывая, шептала его имя снова и снова, остервенело цепляясь остатками разума за его образ, за его лицо, за жар от его тела, за его нежные, ласковые, мягкие руки, которыми он убаюкивал ее и прижимал к себе, и гладил, и одним только своим присутствием убивал все ее страхи и успокаивал шторм внутри нее. Только бы это не было сном… …только бы это было реальностью. Горячими губами впилась она в его губы, такие болезненно родные, с привкусом каких-то вечно горьких зелий, давясь солеными слезами, которые скатывались вниз по ее лицу, спадая на их дрожащие губы. Ногтями хваталась она за его темную, как сажа, мантию, и продолжала, как умалишенная, шептать, бормотать, лепетать его имя. Северус. Северус. Все и всегда будет о Северусе. Каждый день ее прожитой жизни, ее бренного существования будет о Северусе, для Северуса, про Северуса. Каждый ее шаг и поступок будет для одного-единственного человека на этой проклятой земле. — Лили… — пришептывал он в ее волосы, когда они лежали на раскрытой кровати, сплетенные чувствами и невыносимой тоской друг по другу. — Моя Лили… Все в теле, словах, жестах и взгляде Северуса успокаивало ее, наполняло и обогащало. Это напоминало лекарственный сироп, которым иногда хотелось упиться, опустошив всю его бутылку, чтобы вылечиться, чтобы разом стало легче, чтобы появилась возможность дышать. Только с ним в эти страшные времена Лили умела дышать. Только с ним она вновь верила в то, что Отряд сможет одержать победу, и что ее любовь, ее безумная любовь, имела смысл. Северус. Любимый Северус.