Потерянное место встречи

Снам и скрывающемуся в них иллюзорному миру в клане Гусу Лань привыкли не доверять. Слишком много соблазнов могло там скрываться. Самых юных адептов учили очищающим разум медитациям: перед отходом ко сну они успокаивали и избавляли от кошмаров и порочных видений, по утрам помогали выбросить из памяти любые приходившие образы. Как достойный адепт Лань Чжань старательно медитировал вечером и забывал сны каждое утро, очищал память от их осколков с помощью клановых техник, и сновидения не тревожили его, не волновали, не отвлекали от постижения правил, игры на цине, духовных практик и фехтования. Он и предположить не мог, что когда-то это изменится. Шло время, и однажды на стене, что само по себе было вопиющим нарушением правил, появился Вэй Усянь — слишком яркий, слишком улыбчивый, слишком… В нём всё было слишком. И в ту ночь, собираясь ко сну, Лань Чжань медитировал с особым старанием… Впустую — грёзы в единый миг перенесли его в залитый лунным светом двор, где адепт клана Цзян поигрывал опустевшей бутылью с вином. — Лань Чжань, — сказал он, не считаясь с тем, что они не были столь близки, чтобы звать друг друга личными именами. — Лань Чжань. Сон был кратким, лишённым событий, состоял из одной лишь сцены: только лицо, только улыбка, только голос, но Лань Чжань проснулся раньше обычного и долго не мог успокоить дыхание, точно увидел кошмар. Он сел на постели в позу для медитации, призвал себе на помощь клановые техники, но ни одна не помогла. Из памяти не получилось вычеркнуть ни самого Вэй Усяня, ни сон о нём, ни то, как странно произносил он: «Лань Чжань». За дни обучения Вэй Усянь посещал сны Лань Чжаня не раз и не два. Всегда сюжет сна основывался на том, что происходило в реальности, но так искажался, что Лань Чжаню впору было беспокоиться за течение собственной ци, впору было волноваться о чистоте собственных мыслей. Однажды он увидел Вэй Усяня на скальном уступе над водопадом. Они сталкивались там прежде, и Лань Чжань тогда обнажил меч, чтобы приструнить нарушителя правил, но во сне он лишь подошёл ближе, резко притянул Вэй Усяня к себе и поцеловал в губы. Проснувшись задолго до нужного часа, Лань Чжань отказался от медитации, словно не хотел забыть, но выбрал стойку на руках, будто желая наказать себя. Он стоял на белых камнях, впивавшихся в ладони, а видел только изумление в глазах Вэй Усяня, чувствовал только сопротивление его губ. В другой раз ему приснилась библиотека и смеющийся Вэй Усянь, только что подменивший его трактат пошлой любовной историей. И сон снова исказил прежние чувства, изменил ощущения. Лань Чжань рванулся вперёд, застав Вэй Усяня врасплох, вжал его в книжный стеллаж, не обращая внимания на то, какие разрушения это повлекло, и стал целовать его так, что услышал сбивчивые стоны в ответ… Хорошо, что проснулся раньше, чем случилось что-то… что-то ещё. Лань Чжань долго смотрел прямо перед собой, не в силах ни медитировать, ни решиться и выбрать себе наказание. Его щеки горели, жар стекал по спине мурашками, его тело будто плавилось, а в паху разгорался костёр энергии Ян, ясно указывающий, что именно ему требуется. А больше — никаких подсказок. Ни отчего ему приснилась такая странная сцена, ни что делать с собой, ни как посмотреть Вэй Усяню в глаза. Совладать с токами энергий Лань Чжань тогда сумел не сразу, а забыть такой сон не смог совсем. Он видел и другие. Как они остаются вдвоём на лодке, и та кружит по тёмной воде в тумане, движимая силой водоворота. Как Усянь смеётся, словно в водной пучине нет ничего страшного, обнимает его и произносит: «Лань Чжань», словно вместе они способны выдержать что угодно. Как Вэй Усянь протягивает ему мушмулу, заставляя откусить кусочек. Как по языку разливается кисло-сладкий сок, как они целуют друг друга сразу после, только Усянь больше не сопротивляется, а, напротив, сам первым тянется к его губам. Сны Лань Чжаня наслаивались друг на друга, множились. То они были полны откровенности, то оказывались нежными, как первые лепестки мэйхуа. Медитации, что помогали бы справляться со сновидениями, оказались полностью забыты. Лань Чжань стал относиться к каждому подобному видению, как… к свиданию? К встрече, что не могла бы произойти в реальности. И трудно было сказать — с самим собой он встречался, лишённым оков из правил, или же с Вэй Усянем, чьего общества жаждал, но не мог в том признаться наяву. *** Время неуловимо. И обучение в Гусу закончилось, сменившись днями, полными тревоги. Лань Чжань отправился на поиски осколков иньского железа, втайне надеясь, что сны останутся в Облачных Глубинах и перестанут донимать его. …Вэй Усянь последовал за ним. Видеть его наяву и вспоминать о том, что происходило во снах, оказалось тем ещё испытанием. Но Лань Чжань держался до последнего, использовал все техники, что могли бы усмирить разум. И сновидения будто притихли. Лишь раз они потревожили его — привиделось, что с небес падают лепестки, а они с Вэй Усянем, с Вэй Ином, кружатся, словно в танце, удерживая друг друга столь бережно и нежно, как наверняка невозможно прикасаться к кому-то в реальной жизни. Лань Чжань успел успокоиться, подумать, что избавился от наваждения, столь смущавшего, что он не мог даже разобраться в собственных чувствах к Вэй Ину, когда им пришлось разлучиться, а сны пришли вновь. В реальности горели Облачные Глубины, тоска по убитым брала за горло, волнение за брата не давало дышать. Наяву его унижал Вэнь Чао, а осколок, из-за которого всё началось, всё же попал не в те руки. Во снах Вэй Ин оказывался рядом, прикасался, утешал, удерживал в руках. «Ты сильный, Лань Чжань, — говорил он, и глаза его горели верой. — Ты всё это вынесешь. И я буду с тобой… буду с тобой». Они увиделись в Безночном городе, и Вэй Ин смотрел на него с тревогой, а Лань Чжань не мог поднять глаз. Ночные встречи, происходящие только в иллюзорной реальности, сводили его с ума. Он не мог поверить им, довериться им, а потому не мог поверить и Вэй Ину настоящему, из плоти и крови. *** Даже в пещере Черепахи-Губительницы сны настигли его. Он видел, как Вэй Ин усмехается, чувствовал, как он прикасается, а после — и целует. «Никуда не денусь от тебя, Лань Чжань». Он проснулся и долго смотрел на утомлённое лицо Вэй Ина, задремавшего на холодных камнях. Отчего-то он никак не мог отделаться от желания узнать эти губы на вкус по-настоящему. Едва всё закончилось, Лань Чжань предпочёл уйти сам, только бы не испытывать больше разрывающее душу ощущение, только бы не чувствовать, как правила спорят с сердцем. Он не хотел признать, что выбирает встречи на грани сна, а не реальность, в которой — весьма вероятно — он не получил бы ни одного поцелуя от Вэй Ина. В которой, скорее всего, Вэй Ин видел его только другом, соратником, напарником, но никак не… Никак не спутником на стезе самосовершенствования. *** Когда Лань Чжань оформил эту мысль для себя, разразились страшные события. Горела Пристань Лотоса, весь мир подёрнулся пламенем, точно горячее и жадное солнце решило сжечь всех дотла, пало на землю, неся разрушения. Сны тоже стали обрывочными, в них не осталось объятий и поцелуев, только Вэй Ин, говорящий успокаивающие вещи: «Мы выстоим, мы найдём решение, — убеждал он. — И я буду с тобой, мой Лань Чжань». «Буду с тобой». *** Вэй Усянь исчез. Скрылся для всего мира, и никто не знал, где искать его. Война набирала обороты, гибли люди, ветер пах пожарищами и кровью, и Лань Чжаню ничего не оставалось, как только признать, что он любит Вэй Ина, любит и не желает отказываться от него… Вот только не поздно ли, если следы его затерялись? В день, когда испуганные люди Вэнь рассказали — прямо перед собственной смертью, что Вэнь Чао велел сбросить Вэй Усяня на гору Луанцзян, Лань Чжань тоже увидел сон. Место встречи не изменилось. — Лань Чжань, — окликнул его Вэй Ин, стоявший среди теней. — Ты должен верить в меня. И Лань Чжань поверил. Не отказался от этого видения, как от многих других. Не попытался забыть его в медитации. Не попробовал в тысячный раз напомнить себе, что отношения с Вэй Ином из снов и с Вэй Ином реальным слишком разные. Он доверился видению, и через три месяца увидел Вэй Ина живым. *** Правила. Правила запрещали общаться с теми, кто выбрал путь тьмы. Лань Чжань спорил с ними, принимал наказания, спорил с собой, искал в правилах объяснения своим чувствам, не находя ничего, что способно было поддержать или направить. Ничто не помогало, а Вэй Ин в реальности словно сходил с ума, забыв о мече и полагаясь только на флейту, привлекая потоки энергии Инь и отказавшись от светлой Ян. Лишь встречи во снах протекали спокойно: «Мы найдём общий язык, — смеялся этот — совсем другой — Вэй Ин. — Если ты постараешься понять. Ты ведь постараешься, Лань Чжань? Никто другой не поймёт, а ты?» И Лань Чжань старался, но у него не получалось, и оттого сны будто бы стали реже. *** Иллюзорное место встречи превратилось в личную отдушину. Завершилась Аннигиляция солнца, а Вэй Ин отказался слушать «Очищение сердца», увёл на Луанцзян людей из клана Вэнь, был отвергнут кланом Цзян… Лань Чжань видел сны, в которых они говорили так долго, так много, что утром он просыпался, совсем осипшим, словно перетрудил голосовые связки. И никакие наказания не могли убедить его, что он должен оставить Вэй Ина — любого из них. Однако же… Лань Чжань привык, что живёт в двух мирах, и, наверное, потому не спешил сближаться с Вэй Ином из реальности. Всё откладывал свои признания, медлил, словно всё время мира принадлежало им двоим. Когда он понял, что это было не так, ладонь Вэй Ина из реальности выскользнула из его ослабевших пальцев. — Лань Чжань, пусти, — донеслось с ветром. Сны же настигли немногим позже, когда он принёс в Облачные Глубины ослабшего от голода А-Юаня. Во сне — впервые — Вэй Ин молчал, только смотрел странно и строго. — Ты обещал быть со мной, — нарушил гнетущую тишину Лань Чжань. — А ты — понять, — парировал Вэй Ин. — И посмотри… Я здесь. А ты? Ты понял? Ты хоть что-нибудь понял, Лань Чжань? Сон истаял. Лань Чжань принял наказание. Каждый удар дисциплинарного кнута, что обрушивался на плечи и спину, он воспринимал как кару за то, что медлил, за то, что не удержал, за то, что не открыл чувств. Не предложил ленту, не встал рядом, не успел защитить, не отправился следом на Луанцзян. Он нашёл тридцать три причины для этого наказания, впечатал каждую в открытую рану, отринув то, что пытался так больно донести до него Лань Цижэнь. *** Едва боль хоть немного отступила, Лань Чжань снова смог видеть сны, а Вэй Ин опять стал приходить к нему. Теперь это случалось каждый вечер, всякий раз, когда Лань Чжань закрывал глаза. Вэй Ин не укорял его больше, сны были разными, и лишь одно оставалось неизменным — они были вместе, рядом, близки, словно не расставались, словно Вэй Ин не падал в пасть тьмы с проклятой скалы, не вырывал руки… «Я с тобой, Лань Чжань, — говорил он, повторял он, смеялся он. — С тобой». *** Шли годы. Лань Чжань жил мыслями о тайных встречах во снах, растил А-Юаня — Лань Сычжуя как собственного сына. Он играл «Расспрос», искал упоминания о проявлениях тёмной энергии, и сердце его совсем не успокоилось, но будто… затихло, тоска не исчезла, но не изгладывала до костей. Лань Чжань… словно ждал, а сны убеждали — есть чего ждать. Есть во что верить. А значит, есть и для чего жить. Прошло шестнадцать лет, а Лань Чжань не перестал в это верить. Он всё так же засыпал, чтобы прийти на незримое в реальности, таящееся в иллюзорных мирах место встречи, увидеть спокойную улыбку Вэй Ина и набраться сил, чтобы пережить ещё один день. Однако в тот раз что-то пошло не так. Вэй Ин стоял спиной к нему, и снова отовсюду тянулись чёрные потоки, живая тьма ластилась к тому, кто знал, как с ней обращаться. — Лань Чжань… — уронил он, а мрак окутал фигуру, почти укрыв от глаз. — Вэй Ин? — шагнул вперёд в волнении Лань Чжань. — До… до встречи, Лань Чжань, — голос чуть дрогнул, на миг Вэй Ин обернулся. — До встречи, я ухожу. — Ты ведь... обещал, — на Лань Чжаня обрушилось отчаяние. — Обещал, что будешь… Он не хотел потерять ещё и сны! Если в реальности ни «Расспрос», ни что иное не могли принести никакой новости о душе Вэй Ина, то хотя бы сны давали отдых! Неужели и с ними придётся… расстаться? Что же тогда останется ему? Только горе, горе, которым он дышит каждый день шестнадцать лет, пока не засыпает?.. Горе, которое теперь ударило под дых, засмеялось визгливо в уши?! — Прости, но мне пора идти, — пожал плечами Вэй Ин, больше не глядя на него. — Это не мой выбор. — И темнота сомкнулась вокруг него. Лань Чжань проснулся от собственного крика и не смог сдержать глухих рыданий. Ночь душила его, утро не обещало надежды. Он обхватил себя за плечи, чувствуя колкую дрожь. Его мечты, хрупкая вера — всё оказалось растоптано. Быть может, правила не стоило отвергать? Быть может, медитации и клановые техники спасли бы его от снов? Спасли бы его от любви, что расколола в итоге на части? *** Если бы не Лань Сычжуй, если бы не другие юные адепты, призвавшие его на помощь, Лань Чжань рассыпался бы снеговой крошкой. Лишь чувство долга заставило его двигаться. Он держался из последних сил, утратив всякую надежду. Сны обманули его, как и убеждали правила клана, место встречи с возлюбленным, которому он не решился признаться в реальности, истёрлось, затерялось во тьме. Он не понимал причин. Он почти решил сброситься с той же самой скалы, как только история с духом меча как-нибудь разрешится. Если даже сны от него ушли, зачем вообще существовать на свете?.. …А потом тяжёлые и полные полынной горечи мысли разрушила мелодия. Сыгранная неровно, немного рвано, она — никому не известная — родилась когда-то в его собственном сердце. И слышал её прежде только один человек. Узнав её, Лань Чжань потерял дар речи, а сердце его забилось так быстро, что едва удерживалось в груди. Одно место встречи было потеряно, но… Лань Чжань схватил Вэй Ина — он знал, что Вэй Ина, — за запястье, удержал с той решимостью, которой в нём не было прежде. — Я забираю этого человека в Гусу, — объявил он, умолчав — пока что — о том, что ещё собирался сказать. О том, что запечаталось в шрамах на спине. О том, что он обдумывал долгих шестнадцать лет. Вэй Ин никогда не обманывал его — теперь он это понял. И собирался не отпускать его больше никогда.