Ты даже не представляешь насколько

А он не здесь, ведь он в театре. Спектакль: чистая любовь. Так терпеливо ожидает он антракта. Ведь все, что дальше было — прервалось. Билет ведь этот так отдали: Сходи, мол, посмотри, потрать часы. Послали узнавать любовь в пустые дали: Там было нечто — ничего и мертвецы. Л.Б.

— Ты говорила о переезде, — Козуме остановился на секунду, обдумывая: какой бы вопрос лучше задать, — что мне там делать? — Учиться, мой дорогой. Юноша замолчал. Женщина уставилась на него, помешивая тесто в тарелке, в ожидании ответа. — Я могу здесь остаться? — Конечно, но что же тогда из тебя выйдет? — В каком смысле? — Давай говорить прямо: здесь у тебя нет возможностей, — она приложила палец к губам, нахмурив брови, — разве что твой предел мечтаний... Она засмеялась, размахивая руками. Мать прошла к сыну и потрепала его по щеке. — Разве похвала средних умов — предел твоих мечтаний? Козуме взглянул на нее исподлобья, но ничего не ответил. — Не смеши меня. Прощайся со своими друзьями и собирай вещи. Недели тебе хватит? — Да, мам.

***

Внезапно бабули не стало. Тоору однажды зашел в комнату к ней, чтоб поздороваться, но женщина спала. На следующее утро бабушка не проснулась. К вечеру тоже. Врачи сказали, что у нее был диабет. Инсулин закончился. Сказали принять соболезнования, но.. — Привет, Ойкава. — Здравствуйте. — Бабушка просила тебя зайти ко мне. Молодец, что всё-таки сделал это. Я ждала тебя. — женщина указала на кресло напротив себя. — Ну и что же вы мне расскажете? — Я бы хотела послушать тебя. Давай познакомимся. — Зачем? — Это просьба твоей бабушки, мой дорогой. Можешь звать меня тетя Ро. Я помогу тебе справиться со всем, что у тебя происходит в жизни теперь. — Мне не нужна помощь. — Ваш дом продали. Теперь ты живёшь у меня. У тебя нет выбора. Он засмеялся, смотря женщине прямо в глаза. — Не шутите так. — Это правда. Ойкава присел на кресло. Он перевел свой взгляд на стены, изучая их. — Кто продал? — Я. Надо было видеть его выражение лица: брови подлетели резко вверх, губы сжались, а глаза не выражали ничего, кроме ярости. — По просьбе твоей бабушки, не сердись. — Да неужели? — Она попросила меня взять тебя к себе, определить в старшую школу и заботиться до твоего совершеннолетия. — Почему раньше мы с Вами не были знакомы? Откуда мне знать, что Вам можно доверять? Кто вы вообще такая? Вас в нашем доме никогда не было! Да и для ее подруги Вы слишком молодо выглядите. — Я училась у нее. — Она не учитель. — Училась жизни. — Когда? — Лет тридцать тому назад. — Сколько Вам сейчас? — Сорок семь, но на будущее: об этом у женщин неприлично спрашивать. Он скрестил руки на груди и произнес на выдохе: — В какую школу Вы меня отдадите? — Милый, давай лучше познакомимся? — Ойкава. Она замерла. Ее улыбка стала ещё более натянутой и фальшивой, чем была до этого, казалось бы, куда ещё больше... — Что, прости? — Для вас: Ойкава. — А для моего мужа? — Тоже. — Секции посешаешь? — Бросил. — Домашние животные есть? — Нет. — Хотел бы? — Без понятия. Как можно знать: хочется тебе или нет чего-то, если ты не знаешь, что это такое? — Я не жила никогда с молодым и вредным юношей в одном доме, но.. — она взглянула на него исподлобья, не моргнув. — мне бы очень хотелось. — Из чувства долга к бабушке? — Может быть. — Любите честность? — Уважаю честность. — А если кто-то лжет? — с прищуром в глазах спросил Тоору. Он явно усмехался над размытостью ответов этой женщины. — Тому не место в этом доме. — показала она на входную дверь. Из-за нее в этот момент показался человек. Это был мужчина с каштановыми волосами и верными глазами. Он был одет в строгий костюм, но в руках была какая-то детская игрушка. Мужчина улыбался и говорил с кем-то, кто, очевидно, был ещё на улице. — Моя дочь. Юми зовут. — Повезло ей с отцом. — горько усмехнулся юноша. — А тебе не повезло? — она прошла к двери, встречая остальную часть семейства объятиями и комплиментами, совершенно не слушая гостя. Ойкава остался сидеть на кресле, наблюдая за идиллией. Девочка подбежала к маме, рассказывая ей про то, как она уронила свой бантик в лужу. Женщина смотрела на нее и слушала, не перебивая. Весь холод, что был у нее в глазах во время разговора с юношей, исчез. Сейчас там были бантики, цветочки, сердечки.. только пчел не хватало для полноты картины. Чем-то весенним веяло от ее коричневых глаз. — А это кто? — спросила девочка. — Можешь называть его своим братом. Ойкава Тоору. — Приятно познакомиться! Мы так похожи! Меня зовут Юми Урагири. — Икимоно Урагири. Можешь звать меня...— он подошёл к гостю, протягивая руку, не решаясь, как бы лучше ему того называть, — просто Икимоно. — Кусата Урагири. Также можешь звать просто Кусата. Мы — твоя новая семья до твоего совершеннолетия. — Вы незаинтересованны в том, чтобы я жил здесь, правда? — Да. В доме было чисто. Даже очень. Запретов не было, как и тишины. Тоору приходил домой, включал телевизор и шел заниматься своими делами: заходил к бабушке, спрашивал, как прошел у нее день; готовил ужин, если было из чего, а затем спал. Просыпался он в поту и слезах посреди ночи. Кошмары? Нет. Просто его организм привык так делать. Юноша садился за уроки, а затем уходил с рассветом прогуляться — и в школу. Так проходил каждый день. Здесь же было какое-то негласное расписание, когда можно и нужно было шуметь. Никто не спрашивал ни у кого, как у того прошел день. Никто не просил кого-то о чем-то — делали все сами, а, если не справлялись, то и не брались впоследствии за это дело. Никто не говорил ободряющих слов, мол, все ещё получится — считалось, что они (эти люди) и так добьются того, чего они сами захотят. Но! также и выслушивали членов семьи в те эмоциональные моменты, когда происходило что-то из разряда "из рук вон", но никто не давал советов, никто их и не спрашивал. Просто слушали и просто молчали. Ойкава молчал в первое время слишком долго. Никто и не хотел ничего спрашивать — не привыкли. Правда, самый младший член семьи решил, что что-то пора менять На улице шел дождь. Вернее, ливень. Ойкава его не любил, но и не ненавидел. Юноша сидел на крыльце, рисуя палкой по грязи. Полосы смывались потоком воды, превращаясь в непонятные для глаза силуэты. Дверь открылась. Послышались шажочки. — Ты почему один? Она вынесла зонт. Девочка склонила его так, что от дождя больше укрывался Ойкава, нежели она. — Намокнешь ведь. — сказал он. — И ты! Ей было лет 6 или 7.. — юноша не запомнил. Она слишком много говорила и слишком много спрашивала. Быть может, это нормально для детей ее возраста — этого Ойкава не знал. — Ты грустный какой-то. — Правда? — Тебе у нас не нравится: ты рисуешь лягушек под дождем, не кушаешь с нами за одним столом и не смотришь маме в глаза. — она присела рядом, на крыльцо, и продолжила, — можешь со мной дружить! — Дружить? — Да, дружить! — Как? — Пить со мной молоко в дождливые дни и рисовать лягушек, например. Юми передала ему зонт, взяв у того палочку. Она принялась рисовать земноводное, хихикая. — У меня не так красиво, как у тебя. — Красиво. Девочка посмотрела на растворяющееся изображение и, шмыгнув носом, поднялась на ноги. Она схватила юношу за рукав и потянула в сторону двери. — Идём пить молоко! Идём! — У меня нет выбора? — Нет! — и оба засмеялись.