Больше не наливать Лорду Цин Цзин!

Стыд, сам по себе, проблематичное явление для человека. Он лишает способности мыслить рационально и быть открытым по отношению к объекту непосредственного стыда. Но когда он входит в грани защиты установленного для самого себя психологического барьера поведения, начинаются проблемы. Ведь постепенное осознание собственного позора, который этот самый барьер разрушил, бьет сильнее раскаленного меча и заставляет сердце неприятно сжиматься, а щеки пылать не вожделенным румянцем, а самым настоящим огнем ада. А в голове судорожно летает лишь одна мысль — «как мне, черт возьми, теперь с этим жить?!» И пусть у Шэнь Цинцю сейчас примерно такое же состояние, а по коре мозга в панике бегают тысячи маленьких и агрессивных Юаней, он старался оставаться спокойным. Веер в руках, конечно, похрустывал под давлением изящных пальцев на бамбуковые пластинки, но в целом он создавал образ Небожителя, сидя за столом с совершенно прямой спиной и невидяще смотря в окно. Подумать только, за столом, на котором он вчера добротно оттрахал себя мужем. Срамота и стыд. Спасибо Бинхэ за предельное соблюдение чистоты в их доме, иначе он бы уже выпрыгнул в окно, которое с таким интересом созерцал. И плевать, что там до земли лететь — «ай» сказать не успеть. Он то спец по умиранию самыми тупыми способами. В погоне за сохранением своих последних крох достоинства хотя бы перед главой Секты и Цингэ, он выбрал самый простой путь — притвориться, что ничего не было. И так как изменить чужие мысли он был не в силах, оставалось только молить всех богов и демонов о том, что его не будут подкалывать до конца его дней. В ином случае Шэнь Цинцю бы просто пожелал вернуться назад в свое давно разложившееся тело, и спокойно тусить себе в гробу с мушками, да червячками. Конечно, при условии, что его не кремировали. Хотя даже жизнь праха в стильной урночке за несколько тысяч долларов, красующейся в семейном мавзолее с остальными членами семейки Шэней, была куда более привлекательна, чем жизнь бок о бок со своим же позором. Бутылка — враг человечества. Пока Бинхэ со слишком явной радостью на лице провожал, — указывал где находится дверь, — незванным утренним гостям, Шэнь Цинцю так и притворялся статуей. И лишь стоило Юэ Цинъюаню с виноватой улыбкой покинуть их домик и закрыть за собой дверь, а где-то за пределами бамбуковой хижины улечься вспышке агрессивной темной энергии Синьмо, Цинцю наконец смог расслабиться и сгорбить до этого идеально ровную спину с глубоким вздохом, будто он и не дышал все время. Но даже сейчас, когда он остался наедине со своим совершенно прекрасным мужем, не задающим лишних вопросов, покой Лорду пика Цин Цзин только снился. «Червь ты базарный, а не Лорд пика Цин Цзин, » — противненько съязвило подсознание Шэнь Юаня, попивая минералочку. Цинцю бы сейчас минералочки… — Учитель, этот ученик…— где-то возле левого уха раздалось неуверенно-робкое, сразу замолкшее, и Шэнь Цинцю чуть не взвыл от этих осторожных, дрожащих ноток в голосе Бинхэ. Видимо, тот как всегда уже начал считать себя корнем всех бед этого мира, что если бы грязные руки этого ученика не посмели взяться за приготовление злосчасного вина, то Учитель непременно бы не подмочил свою репутацию перед всей сектой, и сейчас не испытывал бы вселенского стыда… Фу ты блять! И это все он отчетливо услышал в одной только интонации, что заставило его усомниться, хороший ли он вообще муж, раз Бинхэ до сих пор впадает в такие самобичевания. Солнышко, твоему Учителю от этого физически больно! Остановись! И больно ему еще где-то в правом наконечнике левой печени, но это походу его просто так скручивает похмелье. А мозги плавятся в еще не вышедшей хмели из организма. Ибо печень лишь одна и справа. — Этот ученик просит прощения… — Нет, Бинхэ, — остановил решившего высказать ему всю ту тираду, содержание которой Шэнь Цинцю успел прочитать по трем словам. Поднять глаза на мужа оказалось еще сложнее, ведь он неизбежно встретился с влажными, покрасневшими глазами и выражением вселенской скорби, в котором искривилось очаровательное личико Бинхэ. Право слово, в этой ситуации не было виновных, и даже если и были, то только Шэнь Цинцю со своим неконтролируемым пьянством. — Виноват лишь этот Учитель и просит у тебя прощения, — честно признал он. Ладно, будь, что будет. Нужно хотя-бы попытаться опустить ситуацию перед самим собой. Подумаешь, дичает когда пьет, тоже мне катастрофа. Поэтому со снисходительным вздохом Шэнь Цинцю закрыл рот хотевшего было возразить Бинхэ нежным поцелуем. И от близости мужа стало намного спокойнее.

***

Не то, чтобы Шэнь Цинцю хотел навестить пострадавшего братца, просто… Ну… Совесть у него там все еще есть, понимаете?! А вдруг он организовал ударом стола сотрясение мозга? Или сдвиг какого-то там варолиевого моста, блин, еще б знать, что это вообще за хрень, о которой ему мимоходом рассказали на биологии, на первом курсе экономического, что отложилось в памяти словом, а не термином. Видно тогда у Шэнь Юаня телефон просто подох и он от скуки профессора слушал, раз уж вароли-чето-там мост в голове всплыл. Как всплыл так и уплыл, ведь повторить эту закарючку уже не выходило. В любом случае, как бы Шэнь Цинцю не был зол на себя и не орал сквернословиями, когда ловил на себе явно слишком заинтересованные взгляды чужих учеников, ему хотелось как минимум выслушать гневную тираду братца Самолета о том, какой он ирод, если до извинений в этот день так и не дойдет. На удивление Шан Цинхуа выглядел как-то слишком бодро для получившего по башке куском тяжелого дуба и совершенно радостно чего-то страшного черкал на довольно большом развороте свитка. Его состояние страдальца больного выдавала лишь белая повязка на голове, уж больно небрежно повязанная, либо уже растрепанная. И горьковатый запах лекарственных трав в покоях, в особенном почерке Му Цинфана, чьи снадобья были дрянью еще той, — но дрянью эффективной. Цинцю редко стучал. А чаще просто бесцеремонно врывался. И не удивительно, что его совершенно тихо, даже немного робко вошедшего, не приметили сразу. А лишь когда белые сапоги оказались в поле зрения горе-писаки, отчего тот аж отпрыгнул от стола с громким вскриком. Уж лучше бы не отпрыгивал… Не успел Шэнь Цинцю сказать и слова, как краем глаза приметил на бумаге сочетание заветных иероглифов, складавших крылатое, всеми любимое «па-па-па». А уж полюбившиеся линии замысловатых иероглифов имени Ло Бинхэ, которые он непрерывно видел месяц прочтения дрянной новеллки, причем в сочетании и с другими не самыми лицеприятными сложениями слов в богатом китайском языке, что присутствовали и здесь, Шэнь Цинцю не видел смысла сомневаться в содержании написанного. Больной он, ха! На голову. И без лишней помощи ни в чем не повинного лакированного дерева. Под мантру не связных между собой объяснений Шан Цинхуа, Шэнь Юань понял, что готов дать тому по башке столом и в совершенно трезвом состоянии. Вернулся Шэнь Цинцю в бамбуковую хижину лишь удостоверившись в том, что все непристойные фанфики были благополучно сожжены самим их автором — бить больного плохо, но никто не мешает бить его морально. Признаться честно, за этот маленький марафон гнева и негодования он не то, чтобы и позабыл о вчерашней выходке, просто она стала уже не настолько важной. У людей, что его окружают, по-прежнему есть своя жизнь. Они по-прежнему заняты доминирующей частью собственных обязанностей и мыслей. Как говорится: «своя рубашка ближе к телу». Юэ Цинъюань по-прежнему виновато улыбался и добродушно приглашал на чай, со всей добротой мира в глазах. Лю Цингэ бесстыдно колотил собственных Байчжановских бандитов в воспитательных целях. Да и не факт, что Шан Цинхуа сегодня ночью не напишет очередную похабщину с ним и Бинхэ в главной роли. А Бин-гэ наверняка уже трахает новую сестричку, совершенно позабыв о своих вчерашних приключениях в этом мире. И даже взгляды учеников к вечеру начали казаться не осуждающими, а скорее заинтересованными. Нормальные взгляды. Взгляды людей, перед которыми ты открылся с новой стороны. Типа… Ничего не изменилось, конец света не настал от, упаси боже, подмоченной репутации. Вау, Шэнь Цинцю, ты можешь спокойно быть более открыт в отношениях и в жизни. Зайдя в покои, Шэнь Цинцю увидел картину, что заставила его сердце щемяще-сладко заныть: Ло Бинхэ, склонившись над полом, старательно отмывал его от чего-то, будто там могли остаться какие-то пылинки, не смотря на то, что поверхность подвергалась постоянной уборке. Вздох обрушился сам по себе и Бинхэ слегка испуганно повернулся на него. Но поняв, что все в порядке, просто привычно улыбнулся, став совершенно очаровательным. Шэнь Цинцю почувствовал себя тупо влюбленным… — Учитель, вы уже вернулись. Простите, этот ученик почти закончил мыть полы и в скором времени подаст ужин, — нежно промурлыкал Ло Бинхэ, вызывая у Шэнь Цинцю еще большую волну тошнотворной сладости, которая почему-то скопилась в центральном полушарии яичек — и идите нахрен, анатомия не его, он Горный Лорд. Понимание настигло слегка запоздало, доходя до сердца магмовым потоком — Ло Бинхэ по-прежнему Ло Бинхэ. Он не поменяет свое отношение к учителю, мужу, с какой стороны тот бы себя не раскрыл. Повинуясь чувствам, Шэнь Цинцю подошел к Ло Бинхэ, мимолетно касаясь его плеча, заставляя драгоценное внимание отойти от несчастного пола и тряпки, на кого-то, без лишней скромности, явно более интересного. Соприкосновение с чужими губами было горячим и влажным, почти агрессивным. Сразу же переплетенные языки в страстной схватке в этом совсем никак не помогали, пробуждая в телах взаимное возбуждение, что растекалось по телам жаром. Шэнь Цинцю оторвался от губ Бинхэ лишь для того, чтобы помочь тому подняться с пола и довести до кровати, заставляя почти упасть на нее. Желание приласкать любимое тело было настолько нужным самому Шэнь Цинцю, что даже начинало казаться, что хмельная нега все еще не покинула его голову до конца, засев где-то в вароли-блять-мосте, выжидая нужного момента для освобождения. И Шэнь Цинцю просто поддался. Трудно не поддаться, когда у тебя в мужьях лучший мужчина в долбанных трех мирах. Шэнь Цинцю горячо целовал, мял, кусал чужие губы, с садистическим удовольствием ловя каждую сладкую дрожь тела, лаская его кончиками пальцев, игриво пробравшимися под нижние одежды, попутно приводя их в совершенный беспорядок. Отстранился лишь повинуясь очень заманчивой идее, внезапно всплывшей… Спазмом возбуждения внизу живота, отчего Цинцю грубо обхватил мгновенно запульсирувавший член через толстые слои одежды. — Учитель, вы вновь пьяны? — запыхавшийся голос Ло Бинхэ подействовал отрезвителем во всей ситуации, и вновь отозвался болью в чужом бедном сердце. — Мне жаль, что я заставил тебя в первую очередь допускать подобный вариант, когда касаюсь тебя первым, — не заметив фамильярности совершенно искренне ответил Шэнь Цинцю и опустился на колени меж чужих разведенных ног, хозяин которых после сего действа выглядел до смешного изумленным. Ну ничего. Ненадолго. Шэнь Цинцю ловко справился с завязками черных штанов, уже влажных от предэякулята и одним ловким движением потянув вниз ткань, он высвободил огромный, эрогированный член. Мгновенно одарил лаской покрасневшую головку, огладив ее большим пальцем, отчего сверху послышался всхлип и тихий стон. Шэнь Цинцю не выдержал и на пробу двинул рукой по стволу, затем еще и еще, лишь бы этих звуков было больше. Кажется, что стоны Бинхэ пьянят сильнее самого выдержанного вина. «Эй Цинцю, ты совершенно пьян» — заявил внутренний Шэнь Юань явно с насмешкой. На что физическому Шэнь Цинцю было совершенно плевать, ведь он надавил языком на чувствительную уздечку, попутно лаская исполинский член рукой и вознаградился самым пошлым, мелодичным и красивым стоном, который он только слышал в своей жизни. И стрельнул в Ло Бинхэ затуманенными пеленой возбуждения глазами, обещая долгую ночь в танце удовольствия…