Something's Just about to Break

За века, проведенные в безопасности Тартара, Аид успел забыть, каково это: умирать. Мирная жизнь не пошла ему на пользу: лишила хватки, украла стремительность движений. А может, просто подкралась старость. Воды бесстрастного и безмятежного Стикса касаются его, пока он смотрит, пока еще может смотреть, как упрямая пошатывающаяся фигурка ковыляет к выходу. Аид думает: стой. Аид думает: прощай. Стикс забирает его, алые воды уносят боль телесных ран, оставляя ту, с которой невозможно сладить. Он не смог удержать сына дома. Тяжело ступая из купальни на плиты пола в приемной, он хочет было направиться в свои покои, но там на прикроватном столике стоит портрет Персефоны, видеть которую сейчас - выше его сил. Не замечая обращенных на него взглядов, полных изумления и благоговейного ужаса, он садится на свое обычное место. Его ожидают кипы бумаг, которые не успел рассортировать до того, как выйти на бой. Он механически раскладывает документы в стопки: эти рассмотреть в ближайшее время, с этими можно повременить, а эти - испепелить. Едва заметно подрагивают руки. Работа отвлекает - он пережил прошлую утрату, закопавшись в ворох бумаг, переживет и эту. Очередь из новоприбывших теней обеспечивает его занятием на много часов вперед, а когда будет покончено с распределением, можно провести ревизию в административном зале либо... Где сейчас Загрей? Аид так привык, что в любой момент может узнать, чем занят сын, что сейчас неспособность это сделать беспокоит его, словно ноющая боль вроде зубной. Загрей не замерзнет насмерть, он все-таки бог. Он доберется туда, куда собирался, неясно лишь, когда. Может быть прямо в эту секунду он уже разговаривает с... Аид продолжает писать - разборчивым, но не слишком аккуратным почерком, внося в книгу учета номера и типы заполненных сегодня документов (не исключено, что его "сегодня" тянется уже несколько суток; это неважно). Ему удается так сосредоточиться на работе, что он не замечает Загрея, пока тот не проходит прямо перед столом. Поганец. Вернулся. Разжимается стиснувший виски обруч, дышать становится легче, и даже расчерченный на колонки полупустой листок книги не кажется таким отвратительным. Загрей, против обыкновения не удостоив никого даже парой слов, скрывается в своей комнате. Есть что-то неправильное в его походке, в поникшей голове, на которой даже венец горит тусклее. Поверхность - опасное, недружелюбное место, особенно для юных хтонических богов. Что случилось? Смерть никогда прежде не огорчала Загрея. Аид поднимается из-за стола. Когда-то давно он очертил границы, запретив Загрею посещать отцовские покои, а себе самому - покои сына. Это не помешало ему однажды в приступе мелочной мстительности приказать убрать входные двери в комнату Загрея, которую с тех пор отделяет от остального Дома лишь легкая завеса. Аид отодвигает тонкую ткань и заходит. В комнате бардак: одежда торчит из сундуков и валяется прямо на полу, в углу свалены в кучу свитки и книги. Зеркало ночи тускло отражает сияние светильников. Загрей сидит на кровати спиной ко входу, сгорбившись и уронив руки на колени. Он не может не слышать шаги, но не оборачивается, чтобы посмотреть, кто пришел. Аид останавливается перед ним. Загрей медленно поднимает голову, глядя перед собой больными глазами, в которых появляется досада, когда он видит визитера. - Пришел позлорадствовать? Теперь я никуда не сбегу. Можешь быть доволен... отец, - выплевывает он без прежнего задора. - Неужели ты наконец понял, что поверхность не для тебя? Твое место здесь, здесь ты и останешься. Если тебе и вправду удалось это осознать, может, ты не совсем безнадежен. Загрей слушает его, не пытаясь перебить, только раздраженно морщится. Дождавшись, когда отец замолчит, он спрашивает: - Ты знал? - Конкретнее, мальчишка. Знал о чем? Даже злость на лице Загрея - лишь тень его обычной злости на отца. - Что я не могу долго находиться на поверхности. Стикс забирает меня. Мои попытки были обречены с самого начала. - Не знал. Будь иначе, это избавило бы его от многих тягостных мыслей, неизбежно возникавших при последних побегах Загрея, когда тот с каждым разом продвигался все ближе к выходу. Загрей косится с сомнением, но это его проблемы. Пусть сам решает, стоит ли верить отцу или нет, Аид не собирается упрощать ему эту задачу. - Я нашел ее дом. Он заброшен, мамы там нет. Сад вокруг замерз. Я бы продолжил искать, но поверхность убивает меня слишком быстро. Аид жадно вслушивается в каждое слово, хоть сказанное и наполняет его тревогой. Куда ушла Персефона? Решила вернуться к матери? Бред, она бы не захотела. Значит, мать сама ее отыскала... или ей пришлось укрыться где-то еще. За ребрами скребется застарелая боль. Он надеялся на хорошие вести, но мальчишка подвел его и здесь. - Может, хоть теперь расскажешь, что между вами произошло? Я не смогу узнать от нее. - Тебе не нужно ничего знать. Теперь Загрей не сможет раскопать прошлое и натворить глупостей, а на Олимпе не узнают правды о его происхождении. Ничего не случится, тайна останется тайной, и не будет войны. И он никогда больше не увидит Персефону, но это было ясно и так. Во взгляде, которым награждает его сын, нет даже разочарования. Он не настаивает и не спорит, не пытается выставить Аида из комнаты, крича про личное пространство. Такой Загрей, поникший и погасший, ему незнаком, и Аид теряется. Он привык видеть сына полным сил, которые, несомненно, будут бездарно растрачены на очередную глупую затею. Самое время уйти, бросив на прощание что-нибудь уничижительное. Но зачем-то он садится рядом. Кровать жалобно скрипит под его весом. Он неловко протягивает руку, чтобы похлопать сына по плечу - поверх черепов наплечника, чтобы не коснуться тела, но все равно задевает голую кожу. Загрей вместо того, чтобы отшатнуться, вдруг подается навстречу прикосновению, и Аид не успевает подумать, сгребая его в объятия, притягивая к себе на колени почти бессознательным движением. Загрей замирает, чтобы через мгновение начать вырываться. Аид прижимает его к себе крепче, сам изумленный тем, что произошло. - Пусти, - возмущение в голосе Загрея быстро сменяется смущением. - Да чтоб тебя! Отец... Он перестает брыкаться, поняв, что это бесполезно, и вздыхает, уткнувшись лбом в грудь Аиду. Растрепанные волосы щекочут кожу, искры отделяются от венца и гаснут, медленно поднимаясь вверх. Последний раз сын оказывался у него на коленях в глубоком детстве. Сейчас все иначе, но кое-что осталось неизменным - то, каким хрупким Загрей кажется в его руках. Когда тишина становится невыносимой, Аид спрашивает: - Теперь ты наконец-то прекратишь маяться дурью и найдешь себе достойное занятие? - Чем мне здесь заниматься? "Приберись в комнате", - думает Аид. - Можешь вернуться к административной работе. - Теплой, нехарактерно послушной тяжести на коленях достаточно, чтобы простить прошлые выходки Загрея. - Чтобы ты снова отчитывал меня, потому что не можешь внятно объяснить, что делать? Спасибо, обойдусь. - Если бы ты проявлял хоть малейшую заинтересованность в обучении вместо того, чтобы ныть о том, как тебе скучно... - Если бы ты хоть раз меня услышал... Они бессмысленно препираются, зная, что ни один не переупрямит другого. Но под обычным раздражением, под привычкой ворчать на все, что делает сын, Аиду плевать. Пусть говорит, что хочет, пусть позорит отца на весь Подземный мир и за его пределами. Главное, что он жив, что сейчас он в безопасности под защитой стен Дома, что он никуда не пропадет, не уйдет навсегда, как его мать. Этот мальчишка, наглый и ни во что не ставящий отца - единственное, что осталось у него от Персефоны, и, каким бы невыносимым он порой ни бывал, Аид намерен его защитить от всего, от чего сможет. Спор быстро угасает, и они сидят в тишине, живые и теплые в мертвом царстве теней, в холодном Доме. Загрей унаследовал от матери алую кровь, но вот от кого из родителей ему достался ее жар? Тело предает Аида, истосковавшееся по теплу и близости. Неуверенные руки, обнимающие его в ответ, то, как Загрей ерзает у него на коленях, мягкость кожи - слишком приятно, хочется продолжать, хочется хоть чего-то хорошего, чтобы разбавить бесконечную беспросветную возню с документами, и это хорошее уже у него в руках. Вот только это Загрей. Его сын. Раздражающий одним своим видом, дерзкий и непочтительный, напрашивающийся на то, чтобы его проучить. Картины, которыми воображение откликается на эти мысли, соблазнительны в той же степени, в какой и ужасны. Аид не питает иллюзий и не думает о себе лучше, чем есть, но конкретно этот темный закоулок души оказывается для него неприятным сюрпризом. Это не значит, что желание переходит в намерение. Не сегодня. Лучше - вообще никогда. Загрей устает прятать лицо на отцовской груди и поднимает голову. У него сухие больные глаза. Удивительно, что он не плачет - с его-то неумением скрывать чувства. И лучше бы плакал, невозможность выразить горе только делает хуже. Насколько вероятно, что это присутствие отца заставляет его сдерживаться? Аиду случалось стыдить сына за слезы в далеком прошлом, когда тот еще был ребенком, и Загрей быстро перестал попадаться ему на глаза, когда был всерьез чем-то расстроен. Очередная ошибка в воспитании. Аид - царь Подземного мира. Он умеет управлять своими владениями, он достиг в этом искусстве определенных высот, в процессе набив немало шишек, но здесь у него была возможность ошибаться и исправлять ошибки. А с Загреем попытка всегда была одна. И ошибки - неотменяемы. Загрей смотрит вопросительно, заметив задумчивость отца. Аид отводит взгляд. То, каким надломленным выглядит Загрей, вызывает желание помочь ему и доломать одновременно. Он не знает, что делать дальше, и малодушно перекладывает выбор на сына. Пусть делает, что хочет. Пусть сделает что-то, от чего захочется уйти. Вместо этого Загрей приподнимается, опираясь раздвинутыми коленями на постель, и прижимается к Аиду снова, на этот раз положив подбородок ему на плечо и жарко, тоскливо выдохнув в шею. От его дыхания по коже разбегаются сотни мурашек Нужно остановить его, оттолкнуть, как делал всегда. Сказать, какое жалкое зрелище он собой представляет. Сказать: я говорил тебе, что бежать бессмысленно. Сохранить дистанцию, столь легкомысленно сокращенную сейчас, но нет сил отказаться от того, что никогда не считал нужным. Уж точно не с родным сыном. Загрей вырос. Под его ладонями - тело не ребенка, не подростка, а молодого мужчины, который прижимается к Аиду теснее, чем позволяют правила приличия. Самое время остановиться, но Аид не может. Он так одинок, он сам не осознавал, насколько, пока не коснулся кого-то, кто ему не безразличен. Он вплотную подошел к грани, которая разделяет слишком интимный, но все же простительный момент между отцом и сыном и нечто... другой природы. Аид знает, что не перешагнет черты, но тянет время, представляя, что могло бы быть, если... Загрей, жмурясь с отчаянной решимостью, прижимается губами ко рту Аида. Тот замирает от неожиданности - он и не предполагал, что у сына может возникнуть такое намерение. Какое безрассудство. Вот только оно ощущается так правильно, что тяжелые мысли вылетают из головы. Немного удовольствия. Немного близости с сыном, раз они оба в ней нуждаются. Нельзя этого делать, нельзя так думать, этому нет оправдания, но Аид отвечает на мокрый неловкий поцелуй, ловя ладонями дрожь облегчения, пробежавшую по чужому телу. Пальцы Загрея вплетаются в волосы, тянут, ногти проходятся по затылку, пуская волну мурашек вдоль позвоночника. Слишком похоже на то, как его гладила... Но порыв сбросить с себя ласкающую руку гаснет: то, что она делает, слишком хорошо. Не вспоминать. Сейчас рядом Загрей, его сын. Глупец. Весь в отца, который укладывает его на постель, бережно держа под лопатки. Они смотрят друг на друга, словно видят впервые. Аид впервые замечает, что его сын красив, как любой юный бог, что у него миловидное лицо, длинные пушистые ресницы и пухлые губы, радужка зеленого глаза яркая, словно умытая дождем трава, а красного - словно адское пекло. А еще его сын слишком похож на него самого много лет назад. Аид снова колеблется. Вместо того, чтобы опомниться и оттолкнуть его, Загрей поступает ровно наоборот, дергая отца на себя за плечи. Аид опирается на локти, чтобы не придавить его всем весом, по привычке, оставшейся со времен, когда Персефона... Не вспоминать. Загрей выгибается под ним, притираясь пахом к бедру, давая почувствовать, что уже возбужден. Мальчишка. Несмело гладит Аида по шее и плечам, алеет щеками, судорожно вздыхает, когда Аид чуть надавливает коленом ему на пах. Они целуются, трутся друг о друга, не раздеваясь, и у Загрея такая страдальческая улыбка, словно он смотрит на солнце, и это больно, но он не может отвести взгляд. Он сам расстегивает пояс, сдвигает ткань хитона и кладет ладонь Аида себе на живот. Кожа под пальцами мягкая и гладкая, а мышцы крепкие, рельефные, но Загрей все равно кажется хрупким в его огромных руках - Аид мог бы обхватить его талию пальцами. Сегодня он коснулся сына больше раз, чем за все предыдущее десятилетие. Загрей не выдерживает, запуская ладонь в штаны. Он отводит взгляд, и румянец на его щеках становится еще гуще под взглядом Аида, когда он принимается двигать рукой. Аид вспоминает сына бьющимся в предсмертных конвульсиях на лезвии его копья, цепляющимся за жизнь так же отчаянно, как сейчас жаждет разрядки. Вспоминает мрачное удовлетворение от собственной неоспоримой правоты - отсюда не сбежать, - но наблюдать за Загреем, когда его лицо искажает удовольствие, а не боль, гораздо приятнее. Загрей часто дышит, волосы липнут к потным вискам. Аид тянется убрать их, и сын вдруг поворачивает голову, чтобы прижаться губами к его пальцам. Горячее дыхание опаляет кожу, и Загрей жмурится, выплескиваясь себе в ладонь. Он снова целует руку отца, не открывая глаз, и прижимается к ней щекой, вытягиваясь на постели. Аид пытается отстраниться. Собственное возбуждение почти причиняет боль, но он не собирается... Загрей его останавливает. Гладит по груди, спускаясь к поясу штанов и распуская его. Аид закрывает глаза. Он позволяет Загрею ласкать себя неловкими неритмичными движениями - тому приходится неудобно вывернуть руку. Нарастающее удовольствие подстегивает мысль о том, чья рука скользит сейчас по его члену, чьим пальцам не хватает длины сомкнуться вокруг ствола, и этого достаточно, чтобы кончить, не сумев сдержать короткий стон. Он опускается рядом с сыном, ложась на слишком короткую кровать. В голове, еще недавно блаженно пустой, заполненной лишь дурманом желания, становится ясно, будто оргазм перетряхнул старые мысли и расставил их по полочкам. И видит тьма, Аид предпочел бы пустоту. То, что он натворил, наваливается на него всем весом вины, злости и отвращения. - Отец... - Загрей переворачивается набок и осторожно трогает его за плечо. - Этого не должно было произойти, - Аид отворачивается. Между двумя книгами, верхними в груде, сваленной у стены, протянулась серебристая паутина. Ну и свинарник. - Ну, все было не так плохо, - говорит Загрей еще осторожнее. - Разве нет? - Тебе не понять, насколько это ненормально. Ты вырос в изоляции и не знаешь, как устроена жизнь за пределами этого Дома. - Сейчас мы в его пределах. Какая разница, какие порядки снаружи? И вообще... разве табу на инцест не относится к смертным? Если мне не изменяет память, родственные связи не мешали некоторым из членов нашей семьи спать друг с другом. - Разумеется, если ты видишь дурной пример, то не можешь ему не последовать. - Дело не в примерах. Если говорить о том, что правильно и нет, то убивать друг друга относится ко второй категории, а вот то, что случилось сейчас... То, что происходит между нами наедине, касается только нас. Если мы оба этого хотим, то почему нет? Закипающее раздражение заставляет Аида поморщиться. Кого он вырастил? (Не он. Загрея растила Никта. Он упустил шанс повлиять на сына, и вот, пожалуйста, очередные последствия.) - Тебе нужно не это. Не любовник, а отец. Что-то, чего Аид ему дать не смог и уже не сможет. Проклятье, почему он никогда не может найти нужных слов, чтобы до мальчишки дошло? - Откуда тебе знать, что мне нужно? - шипит Загрей, наконец заводясь. - Опять пытаешься решить за меня? Аид приподнимается, не видя смысла продолжать разговор, но Загрей с неожиданной силой упирается ему руками в плечи, вжимая в постель. - Что-то - лучше, чем ничего, - говорит он уже без раздражения. - То, что я не могу остаться на поверхности и найти маму... Я сражался, чтобы увидеть ее. Я столько раз умирал, я одолел тебя, но все оказалось впустую. Я так долго надеялся ее встретить... - он резко замолкает, словно вспомнив, с кем говорит, и продолжает ровнее: - Но что-то хорошее сегодня тоже случилось, и я благодарен... Стыд омывает Аида изнутри, слизывая все защиты, как кислота. - За это тебе точно не стоит быть благодарным. - Отец, - говорит Загрей очень мягко, никогда так не говорил - не с Аидом. - Все в порядке. По сравнению с боями насмерть у нас определенно прогресс. Он поднимает руку с плеча Аида и касается его щеки, приглаживая край усов. А потом наклоняется, чтобы поцеловать в лоб, и это последняя капля. Аид отпихивает его и поднимается, не слушая пронзительное: - Подожди, останься! Мы не договорили! Отец! Застегивая пояс на ходу, он вылетает из покоев сына. Группка теней шарахается от владыки Подземного мира, который явно пребывает не в духе. Они слышали, что только что произошло между ним и Загреем? Ему противно от себя, на коже еще ощущаются фантомные прикосновения сына, каждое из которых он лелеет и ненавидит одновременно. Проходя мимо рабочего стола, он испытывает мимолетный соблазн свернуть влево и спрыгнуть в купальню воскрешения или просто убить себя, чтобы оказаться там, чтобы Стикс смыл все следы. Конечно, он не делает ничего столь нелепого и обходится душем. *** Загрей действительно больше не сбегает. Он почти не выходит из комнаты, и Аид иногда ловит себя на мысли, что хочет зайти к нему снова. Это не должно повториться - это было очередной ошибкой, возможно, самой ужасной. Он не может ее исправить, никогда не мог исправить ничего, что касалось сына, но может не делать этого вновь, не ухудшать и без того сложные взаимоотношения. Долгие часы, а может быть, дни, он принимает теней и заполняет бесконечные формы, отгоняя воспоминания о теплом легком теле на коленях, о чужом дыхании на губах, об удивлении в разноцветных глазах. Он подписывает назначения, заключает пакты. Чем он лучше Зевса и Посейдона? Те хотя бы не спали с собственными детьми. Он пересматривает старые дела, отклоняет и - реже - принимает прошения, пока строки не начинают сливаться в сплошные чернильные линии перед глазами и не редеет очередь в приемной. Тогда он поднимается из-за стола. Нужен перерыв. Это не был первый раз Загрея: Аид позаботился об этом лично и привел к нему самую адекватную из фурий, когда сын подрос. Был ли он раньше с мужчиной? Неизвестно. Аид не так уж много о нем знает. В своих покоях он долго смотрит в окно, из которого как на ладони виден Тартар со всеми его комнатами и мрачными скульптурами, с алой артерией Стикса и сонмами теней. Это его царство, где он волен творить все, что сочтет нужным, где его ограничивают лишь здравый смысл и совесть. То, что их не хватило однажды, еще не повод окончательно опуститься. Раздается осторожный стук в дверь. Кто осмелился нарушить покой владыки Подземного мира? - Что случилось? - он раздраженно оборачивается к двери, и та приоткрывается. Загрей проскальзывает внутрь. - Отец, - он мнется возле порога и старается не вертеть головой, разглядывая покои, в которые не был вхож с тех пор, как перестал быть ребенком, но не может сдержать любопытства. - Что тебе нужно настолько, что ты вламываешься ко мне без разрешения, которого я бы в любом случае тебе не дал? Лучше бы это было что-то важное, мальчик. - Похоже, ты наконец решил отдохнуть. Я подумал, может быть, ты захочешь... - он замолкает. Ну что за мямля. Почему нельзя просто сказать, раз уж начал? Хотя Аид уже догадывается, к чему все идет. - Договаривай. Захочу что? - Чтобы я составил тебе компанию. Аид фыркает. - Что навело тебя на такую абсурдную мысль? - То, что в прошлый раз ты был не против. Загрей всегда был наглым, но сейчас определенно превзошел себя. - Ты потерял последний стыд? Мне казалось, я доходчиво объяснил, почему это не должно повториться, - говорит Аид тихо и обманчиво спокойно. - Выкинь это из головы. - Нет, ты вообще мало что объяснил, - язвительность в голосе Загрея вдруг сменяется просительной интонацией: - Я сделаю, что захочешь. Могу помочь тебе расслабиться, только позволь мне... - Проваливай. - Мне это нужно. Мне нужен ты. Пожалуйста! - То, что между нами произошло, отвратительно. - Разве тогда, в моей комнате, тебе было противно? Тебе нравилось. Тогда ты меня не ненавидел, - горечь в голосе Загрея подсказывает, что он и впрямь так думает. Я никогда тебя не ненавидел, мог бы сказать Аид. Ты мой сын, другого у меня нет. Но ты не слушаешься, не выполняешь свои обязанности, в тебе нет ни малейшего почтения ко мне и моим решениям, ты ведешь себя безрассудно. Ты подставляешь всех нас, ввязываешься в опасные игры с олимпийцами, лезешь, куда не надо. Что я должен к тебе испытывать? Я упустил время, когда еще можно было создать между нами здоровую связь. Я не знал, как это сделать, и до сих пор не знаю. - Уходи, мальчик. Загрей кажется еще более потерянным, чем когда только вернулся с поверхности. Опускаются плечи, разноцветные глаза избегают встретиться взглядом с глазами отца, невольно цепляясь за детали обстановки, пока не задерживаются на чем-то позади Аида. Тот оборачивается и проклинает и свою беспечность, и бесцеремонность ворвавшегося к нему мальчишки. На прикроватном столике стоит портрет Персефоны. - Это она? - если Загрей и бывает сообразителен, это происходит некстати. - Убирайся. - Это моя мать? - Пошел вон! Загрей хмурится, разноцветные глаза сужаются, он упрямо сводит брови. Аид знает это выражение лица и знает, что сын не намерен отступать. - Ответь, ты, старый ублю... Аид вышвыривает его в коридор и захлопывает двери. Он сжимает кулаки, но не делает ничего глупого. Не бьет в стены, не рычит, как раненое животное. Это для слабаков, а он прекрасно себя контролирует. Он медленно подходит к портрету Персефоны, испытывая жгучий стыд, и переворачивает портрет вниз картинкой. Мягкую улыбку Персефоны невозможно выдержать. Даже если бы он мог снова с ней увидеться, не сумел бы смотреть в глаза. К тому времени, как он успокаивается достаточно, чтобы проверить, где Загрей, паршивец уже успевает добраться до Асфоделя.