Something's Just about to Break

Выбравшись из купальни, Загрей останавливается у стола Аида. - Отец, нам нужно поговорить. В более спокойной обстановке, чем обычно. Пожалуйста, зайди ко мне. Аид смотрит на него без энтузиазма. - По твоей милости я отстал от графика. Мне нужно закончить с документами. Как будто эти бумажки что-то значат. Как будто мертвым есть куда спешить. - Я подожду. Что от него нужно сыну? Что ему сказала Персефона на этот раз? Какие еще обвинения он услышит? Сколько из них будут справедливы? Он достаточно отворачивался от Загрея. Пусть потешится. Дверь в покои сына выполнена в том же стиле, что и в его собственные, но она не двустворчатая. Аид не утруждает себя стуком. Загрей ждет его, сидя на кровати и нетерпеливо постукивая пяткой по полу. - Я думаю, мама хочет вернуться, - сообщает он. - Она не говорила напрямую, но я чувствую, как она хочет увидеться с тобой и остальными. - Этого нельзя допустить. - Ты настолько в нее не веришь? Мы найдем способ все исправить и уладить вопрос с Олимпом. - Нет такого способа, - ворчит Аид, садясь на кровать подальше от сына. - Значит, придется придумать. Юношеская наивность... старая ведьма не успокоится, пока не обрушит своды Подземного мира на их головы, и едва ли пощадит даже собственного внука. Вот только Загрей не видел Деметру, с неумолимой яростью повергающую титанов ударами кулаков в перчатках-близнецах. Он не знает, на что она способна, а на слово отцу не поверит. Они молчат, думая каждый о своем. Наконец Загрей придвигается к Аиду и обнимает за пояс, утыкаясь лицом ему в грудь, и признается: - Я скучал. - Мне казалось, теперь у тебя больше поводов меня ненавидеть, - Аид кладет ладонь ему на лопатки, оглаживая большим пальцем выступающие позвонки. - Ты изрядно все запутал. У меня было столько догадок, почему мама могла уйти. Знал бы ты, что я о тебе думал... А оказалось, что ты пытался нас защитить. Это было бы трогательно, если бы ты не врал мне с рождения и не заставил маму пройти через годы горя. Ты должен был рассказать нам правду, а не скрывать все и считать, что один всех спасешь. Если столько на себя взваливать, переломится даже твой хребет. - Ты не должен был узнать. Но я недооценивал тебя. Ты упрямый, как твоя мать, и дотошный, как я, - Аид гладит его по волосам, поправляет рассыпающий искры венец. - Твои лучшие побуждения заставили всех нас страдать. Я не знаю, как к тебе относиться. Я так зол, и мне так тебя жаль, и... - голос Загрея становится опасно ломким к концу фразы, и он замолкает. - Не стоит меня жалеть. Сосредоточься на злости. - Отличный совет, но я ему, пожалуй, не последую, - хмыкает Загрей, и Аид соврал бы, если бы сказал, что его не радуют эти слова. Загрей забирается к нему на колени и поднимает руку, чтобы коснуться губ отца: - Поцелуй меня. Сколько бы желания ни вызывала у Аида эта просьба, он говорит: - Нет. Мы не можем это продолжать, если царица вернется. - Я знаю. Мне будет этого не хватать, - вздыхает Загрей. - Я... я люблю тебя. Аид молчит. Сын прячет лицо у него на груди. - Я знаю, что ты любишь ее. И во мне ты видел ее. И все, что я от тебя получаю, - отраженный свет, - бормочет Загрей задыхающимся голосом. - Я не буду вмешиваться, если она решит вернуться, и я надеюсь, что она вернется, но... - Глупый мальчишка, - говорит Аид, проклиная свою неспособность сказать больше. Он отодвигает сына от себя и приподнимает его голову за подбородок, глядя в полные слез разноцветные глаза. Загрей что-то взял от матери, что-то - от отца, но когда Аид смотрит на него, то видит не себя с Персефоной, а юного запутавшегося бога, которому ничем не может помочь. - Ты ошибаешься, - говорит он и все-таки склоняется к его губам. Загрей замирает, осознавая сказанное, и по тому, как он виновато отводит взгляд, ясно, что отцу он не верит. Но, может, получится убедить его действиями. Они Аиду всегда давались лучше. Загрей позволяет себя поцеловать, впускает в рот язык отца и постепенно оттаивает. Его руки крепко обвиваются вокруг шеи Аида, он приникает к нему всем телом - его жадность, его податливость вызывают непереносимую боль, потому что еще немного - и придется снова ломать себя, отказываться от того, от чего невозможно отказаться, ведь вот он, Загрей, горячий и льнущий к Аиду, готовый отдать всего себя. Трудно поверить, что еще недавно пределом их близости было изредка переброситься колкостями. "У тебя нет никого, кроме меня, и у меня нет никого, кроме тебя". Скоро это станет неправдой. Персефона... Ее имя - источник тепла и тоски, но это другие тепло и тоска. Он укладывает Загрея на спину, расстегивает на нем пояс, раздевает. В этом нет лихорадочной поспешности прошлого раза, он неторопливо стягивает с сына одежду, не отказывая себе в удовольствии гладить обнажающееся поджарое тело. - Я не знал, что ты способен быть таким... Ты всегда был таким холодным, - Загрей отводит взгляд. - Я вообще тебя не знал. В ответ Аид целует его в острую коленку и поднимается поцелуями по сильному бедру, доходит до промежности и скользит ладонями под ягодицы, сминая их и разводя в стороны. От открывшегося вида тут же становится тяжело в паху, и рот наполняется слюной. Аид проводит влажную линию по полутвердому члену кончиком языка, выдыхает на поджавшиеся яйца и зарывается лицом ниже, трогая языком плотно сжатые складки нежной кожи. Загрей удивленно вздыхает, и приходится прижать его к кровати, чтобы не дергался. Маленькие пылающие ступни упираются Аиду в плечи. Тот крепко сжимает одну щиколотку рукой и отводит в сторону, давая себе лучший доступ, и продолжает вылизывать Загрея, переходя уже на саму дырку, сперва снаружи, пока та не поддается под осторожным нажатием. - О боги, - выдыхает его сын, комкая в руках простыню. Аид погружается в горячую дрожащую дырку, обводя ее изнутри языком. - Стой, - хрипло просит Загрей. - Возьми меня. Я... хочу тебя внутри. Аид неохотно отрывается от него - возможно, он сам мог бы кончить только от того, что вылизывал задницу сына. Загрей шарит под подушкой и бросает в него флакончиком масла. В былые времена Аид обязательно прокомментировал бы его там наличие, сейчас его больше волнует, как не сойти с ума от ненасытного огня в глазах Загрея и от его смущения, стоит проникнуть в него пальцем. - Да хватит уже, я потерплю, - Загрей нетерпеливо ерзает, шире разводя ноги. Аид все равно растягивает его - протесты быстро угасают, стоит проехаться пальцами по простате. Он тугой, такой тугой - Аид помнит, как тесно было внутри. Он, как может, старается подготовить сына к соитию, но тому все равно будет больно, Загрей сам это знает, но даже не вздрагивает, когда Аид осторожно направляет себя в его тело, только придвигается, насаживаясь глубже, словно ему мало. Все, что Аид мог, уже ему отдал. Теперь ему остается только брать. Загрей скулит ему в шею, впивается ногтями в плечи, вряд ли это осознавая, и яростно встречает бедрами каждый толчок внутрь. Чувство, которое едва вмещается в Аиде, не имеет ничего общего со страстью. Это желание быть с Загреем единым целым. Любить его. Аид не хочет от него отказываться. Загрей никогда не был заменой, с самого начала Аид хотел именно его - своего сына, которому пришлось нарастить броню из дерзости и непослушания поверх ран, нанесенных отцовской рукой. Чем еще можно ответить на нелюбовь и отвержение, если не презрением и строптивостью? Если бы Аид только мог измениться. Он врывается в сына в неистовом темпе, от которого у Загрея закатываются глаза и лицо становится блаженно-бессмысленным. Он слепо нашаривает отцовскую руку, заставляя убрать ее со своего бедра, и сплетает их пальцы, стискивая ладонь Аида до боли. Ему даже не нужно притрагиваться к себе, чтобы выплеснуться себе на живот и затихнуть, содрогаясь от того, как Аид вколачивается в него. Он морщится, но удерживает отца ногами, когда тот хочет выйти и не растрахивать дальше сверхчувствительное после разрядки тело. Он так широко растянут, так легко принимает в себя Аида, словно создан для него - его дитя, его продолжение, которое так легко любить. Может быть, это и заставляло Аида избегать его годами. Ему трудно смотреть в лицо Загрея, потому что там написано неприкрытое обожание, как будто искаженная похотью рожа отца - самое прекрасное, что он когда-либо видел. То, как блестит от пота его кожа, ладонь в ладони, жемчужные потеки спермы на животе, зацелованные губы, узость, жар - толкает Аида за грань. Он утыкается лбом в кровать над плечом сына, переводя дух. Загрей шумно выдыхает ему на ухо, гладя по волосам. Аид приподнимается, чтобы увидеть усталое удовлетворение и нежность на его лице. Его мальчик. Аид всегда обходился с ним нечестно. Не хвалил, не проводил с ним время, сделал их настолько чужими друг другу, что стала возможной эта противоестественная связь. Ему должно быть мерзко. Но нет ничего мерзкого в том, как Загрей тянется к нему за поцелуем, и в том, чтобы гладить его взмокший затылок, отвечая. Нет ничего мерзкого в липкости их тел и послеоргазменной неге. Аид сделал именно то, чего боялся с самого начала, когда Никта вернулась со спящим младенцем с пылающими ступнями: привязал его к себе, подпустил слишком близко, привязался сам. Он долго, очень долго собирается с силами, чтобы коснуться сына в последний раз и уйти. Мешает трусливое несбыточное желание остаться навсегда в этом моменте, купаясь в любви Загрея, и никогда не иметь дела с последствиями своих поступков, никогда не видеть свою царицу, которую он предал дважды - когда не сказал о сыне и когда изменил ей с ним же. Когда он выходит из покоев Загрея, ему кажется, любому очевидно, что там произошло. Царапины на плечах ноют, саднит засос на горле - он не помнит, когда Загрей ухитрился его оставить. Никта парит на своем любимом месте. Он встречает ее бесстрастный взгляд и останавливается. - Говори. - Мне нечего тебе сказать, - отвечает воплощение ночи. - Я растила твоего сына как собственного, и ты не знаешь, чего мне стоило вымолить жизнь для него у Мойр. Я бы ни за что не позволила тебе ему навредить. Но пока он сам делает выбор, я не стану вмешиваться. - Скоро все закончится, - говорит Аид. Никта кивает и откликается почти утешающе: - Не бери на себя больше, чем можешь вынести, Аид. *** Пора разрубить этот узел. Выходя во дворик перед храмом, он не собирается драться. - Ты не надел шлем, - растерянно замечает Загрей. Сегодня Аид не хочет его убивать. Да и бесполезно, сын достаточно силен, чтобы победить если не в этот раз, то в следующий. Так что он отворачивается к реке, бросая: - Иди, пока я не передумал. И не слушает удивленный ответ. Удаляющиеся шаги быстро затихают вдалеке, и повисает густая тишина, в которой Аиду чудится звон, словно натягиваются нити судьбы, вытканные Мойрами. Он смотрит на корку льда у берега, на то, как тают в ледяной воде снежинки, и думает о том, что не заслуживает прощения. И не получит. Он отвратительный муж, а отец из него получился и того хуже, но вместо гнева, который у него раньше вызывала эта мысль, чувствует лишь усталое принятие. Тяжелая, как своды Подземного мира, вина становится раскаянием. Он совершил так много ошибок - есть ли вообще способ их исправить? Он надеется на то, что его жена и сын смогут стать друг для друга настоящей семьей. А он... он постарается хотя бы не мешать.