Something's Just about to Break

Это не легкая победа, но тем она приятнее. Перед глазами от напряжения мелькают кровавые мушки, и морозный воздух разрывает грудь с каждым вдохом. Ноют все мускулы в теле - нет, бумажная работа ему не на пользу, - однако у него достаточно сил, чтобы подойти к поверженному сыну и встать над ним на одно колено, упирая острие Гигароса ему в грудь. Он чувствует себя молодым, захмелевшим от запаха крови и вкуса победы. Когда его никчемный сын успел стать сильным, ловким противником, которого не так-то просто одолеть? Он чуть смещает наконечник копья, оставляя тонкую красную линию на груди Загрея и впитывая момент триумфа. - Любуешься? - ухмыляется Загрей. - Не хочешь снова утащить меня в свою спальню? Похоже, тебя заводит, когда я валяюсь полудохлый. Я мог бы спошлить насчет того, как тебе не терпится пронзить меня своим копьем... - закашлявшись, он сплевывает вбок кровь и продолжает: - Но мне адски больно. Мешает соображать. Так что не мог бы ты... В Аиде что-то ломается, давая волю словам: - Приходи в мои покои, если не боишься, мальчишка. Я закончу с неотложными делами и уделю тебе внимание, которого ты так жаждешь. Глаза Загрея изумленно расширяются. - А теперь отправляйся домой, - Аид с наслаждением вбивает этот приказ в сына с помощью копья. Трещат ребра, раздается полный агонии полустон-полухрип, но потом мальчишка вдруг рывком дотягивается до меча. Он скалится в болезненной улыбке, кровь выплескивается из его рта вместе со словами: - Пойдем со мной. И всаживает клинок Стигия в солнечное сплетение Аида, подавшись вверх и насадив себя глубже на лезвие копья. Аид падает на колени под его булькающий смех, обрывающийся, когда Стикс уносит тело. Он мог бы выжить, будь это обычное оружие, но сталь Стигия не оставляет шансов. Когда он выходит из купальни, стоящий у стены рядом с ней Загрей весело говорит: - Ничья. Думаю, это почти можно назвать успехом. - Едва ли. Даже не надейся, что тебе снова удастся так глупо меня подловить, - Аид недовольно поводит плечами. После путешествия по студеным водам Стикса тело, еще недавно разгоряченное схваткой - сильное, полное жизни и воли к победе, будто скинувшее несколько веков, - занемело, холод лишил подвижности мышцы. На смену адреналину битвы пришла усталость, под которой еще бьется неудовлетворенная жажда действия. Загрей понимающе усмехается: - Умирать неприятно, не так ли? Но к этому можно привыкнуть. Ты увидишь, отец. - Пустые слова, мальчик. Тебе не удастся убить меня снова. - Скоро узнаем, не так ли? - Загрей не сводит с него глаз. Его поза, улыбка, взгляд несут в себе обещание, от которого по жилам снова растекается жар, скапливаясь внизу живота. Надо признать, Загрей с каждым разом заставляет его выкладываться сильнее, и это... будоражит. От одного взгляда на письменный стол накатывает тяжелое раздражение, но сын всегда отрывает от дел именно тогда, когда Аид занят чем-то особенно важным, и нужно наверстать упущенное как можно скорее. А потом... - Я буду ждать, - тихо говорит Загрей ему в спину. - В твоих покоях. Аиду приходится несколько раз перечитывать каждую строчку, он не может сосредоточиться на работе. Все, о чем он способен думать - сын. Если Загрею нравится наводить хаос в Подземном царстве и драться с собственным отцом, заручившись поддержкой прочей родни... что ж, развлечение дурацкое, но безвредное: раз он не может найти мать, то не приведет к ней Олимп, даже если ему удастся снова одолеть Аида. Померзнет на поверхности, поглазеет на землю, которую прежде не видел, и вернется домой. Рано или поздно ему надоест впустую пробиваться сквозь армии проклятых, а пока пусть займет себя этим. Тем более, его побеги позволяют выявить бреши в системе безопасности Подземного мира. Если ему хочется переспать с собственным отцом... пусть потом не жалуется. Потакать его порочным наклонностям неправильно, и неправильно вдвойне, учитывая, что Аид их разделяет, но желание сильнее него. - Повелитель, - тень начальника стражи кланяется и провожает его обеспокоенным взглядом со своего поста. Аид молча проходит мимо. Когда он открывает дверь, Загрей стоит у приоткрытого шкафа с плащами. - Так и знал, что у тебя их куча, - бормочет он, оборачиваясь. - Твой наставник может услышать нас, если здесь будет происходить что-то громкое. Загрей на миг опускает взгляд, лишь чтобы с вызовом уставиться Аиду в глаза: - Ищешь отговорки, отец? Нет, просто не верю, что ты правда меня хочешь, молчит Аид. С тобой вечно есть подвох. Загрей подходит к нему вплотную и кривится от того, что, даже встав на цыпочки, не дотягивается до головы отца. - Наклонись. Аид действительно наклоняется - чтобы подхватить его под бедра и вжать в стену у окна, жадно сминая его губы своими. Загрей задушенно стонет. Аид врывается в маленький жаркий рот, Загрей хватает его за плечи, но отнюдь не чтобы оттолкнуть. Его юркий язык встречается с языком отца, и Аид рычит, сильнее стискивая Загрея, зажимая его между собой и стеной до болезненного вскрика. Ему мало, он хочет сожрать Загрея целиком, вылизать с ног до головы, присвоить его, отомстить ему за то, что он так притягателен, за чувство вины, выплеснуть на него всю любовь, которая копилась годами непониманий и отчужденности, и всю ярость от того, что Загрей его не признавал, усесться преданным псом у его ног и защищать от всего: Олимпа, поверхности, самого себя. И это последнее желание уберечь настолько знакомо, что он готов взвыть. Оно превращает его в открытую рану, в воплощенную тоску и исступление. Он желает Загрея потому, что видит в нем ее? Или потому, что Загрей - непокорная юная часть его самого? Аид терзает его губы, оставляя их распухшими, блестящими от слюны, а потом переходит на шею, покрывая ее укусами - отпечатки его зубов выглядят огромными. Это должно быть больно, но Загрей и не думает его остановить, и когда ладони Аида пробираются под его хитон, лишь мелко дрожит в его руках. Аид лапает его поджимающийся живот, тискает твердый член через штаны, чувствуя влажность проступившей сквозь ткань смазки. Аид кусает сына за плечо и разворачивается к кровати, чтобы сгрузить туда свою ношу. - Разденься, - просит Загрей, - я не видел тебя без одежды. Он так заведен, что ему уже отшибло и стыд, и рассудок. Аиду тоже, ничем иным не объяснить то, как послушно он возится с поножами и стаскивает с себя одежду. Загрей наблюдает за ним, приподнявшись на локтях, и выносит вердикт: - Ты огромный. - Ты не заметил раньше? Наблюдательность - не самое ярко выраженное из твоих качеств, мальчишка. - О, просто прими комплимент, незачем огрызаться. Ты ужасно неловок в разговорах, да, отец? - Загрей скользит ладонями по его бицепсам. - Мощный, как скала. - Заткнись, - ворчит Аид, раздевая его. - Ты чудовищно милый, когда стесняешься. Когда-то Персефона сказала ему то же самое, почти слово в слово. Он застывает, пережидая болезненный спазм в груди, вызванный этим воспоминанием, но Загрей выбирает этот момент, чтобы потянуть его на себя и поцеловать. Машинально зарываясь ладонью в шелковистые вихры, Аид возвращается в реальность. Тело под ним мелкое, но жесткое, мужское, состоящее из тугих мышц и костей - ничего общего с мягкостью... Загрей кусается и вылизывает его рот, раздразнивая сильнее. Аиду необходимо сделать хоть что-то, хоть как-то облегчить эту невыносимую жажду, нужду в том, чтобы оказаться в чужом теле, овладеть им, выдрать хорошенько. Он тянется, чтобы взять масло с прикроватного столика. Откупорив флакон, щедро льет себе на ладонь и растирает по бедрам сына с внутренней стороны, теряя рассудок от того, насколько нежная там кожа. Велит: - Сожми ноги. Надо же, каким покладистым может быть его непокорный отпрыск, когда хочет. Аид шлепает его по бедру, Загрей вздрагивает, пытаясь отвернуться. Аид ударяет сильнее, раскрытая ладонь звонко хлопает по коже. - Тебе нравится? - вкрадчиво интересуется он. - Да, - бормочет Загрей, уткнувшись в постель. - Я не слышу, мальчик, - Аид подтягивает его к себе, впиваясь пальцами в податливую плоть ляжек и притираясь между них ноющей от желания головкой. - Да, - раздраженно и громко говорит Загрей. - Мне нравится, отец. Может, мне называть тебя папочкой? - Воздержись. Аид удовлетворенно вздыхает, проникая в скользкое узкое пространство между внутренними сторонами бедер Загрея. Тот укладывает ступни ему на плечо, и Аид прижимается губами к щиколотке, чуть выше места, где кожа начинает сиять огненным желто-оранжевым, облизывает косточку, отчего телу Загрея пробегает дрожь. Он приподнимается, чтобы посмотреть, как движется между его сомкнутых ног крупный член. - В жизни не видел ничего горячее, - шепчет он. Аид раз за разом подается вперед, втискиваясь между скользких от масла бедер. - Знаешь, - выдыхает Загрей, страдальчески поднимая брови, когда член Аида проезжается по его собственному. - Ты мог бы меня взять. По-настоящему. - Испорченный мальчишка. - Сказал тот, у кого стоит на собственного сына. Не то чтобы я был против, - поспешно добавляет Загрей, увидев что-то в его лице. - И предложение еще в силе, - он раздвигает ноги, и Аид не может не скользнуть взглядом по нежному местечку под мошонкой и ниже, в расселину между ягодиц, где видно маленькую сжатую дырку. Если сопоставить масштабы... - Идиот, - сухо говорит он, заставляя себя смотреть Загрею в лицо. - Это отправит тебя в Стикс без штанов. - Ты себе... л-льстишь, - Загрей запинается, когда Аид, чтобы прекратить разговоры, оглаживает его член от основания до головки. Загрей скользит расфокусированным взглядом по лицу отца. Тот снова сводит вместе его ноги и трется между них. В горле зарождается рычание от того, что он уже близко, от того, как Загрей сжимает бедра сильнее, как встречает ладонью головку, позволяя толкаться ему в руку. Аид изливается, и семя капает с ладони его сына тому на живот. На лице Загрея мелькает тень тревоги, будто он опасается, что теперь удовлетворенный отец выставит его из своих покоев. О нет. Так легко он не отделается. Аид снимает перстни с правой руки и снова берет флакон с маслом. - Что ты хочешь сделать? - Загрей следит за ним, все еще возбужденный. - Раздвинь ноги. Он снова слушается. Аид проводит смазанными пальцами по расщелине между ягодицами, заставляя дернуться. - Давай, - голос Загрея падает до шепота. Даже палец входит с трудом, и Аид сомневается, что сумеет уместиться в него целиком. Но мысль о том, чтобы проверить возможности его тела, соблазнительна. Всегда можно остановиться, а пока он проникает в него сначала одним, потом двумя пальцами, разводит их внутри, преодолевая сопротивление мышц. Загрей отворачивается, пряча лицо в сгибе локтя. Его щеки пылают, и кончики ушей тоже пунцовые. - Смотри на меня, мальчик. Загрей обращает на него взгляд блестящих умоляющих глаз, облизывает приоткрытые губы. Он весь мокрый от пота, его бедра, скользкие от масла, беспомощно стискивают руку Аида, которой тот ритмично надавливает на его простату. - Давай, мальчик, - говорит Аид почти ласково - насколько может. - У меня есть имя, - у Загрея нет сил сейчас что-то изображать, и вместо упрека фраза звучит скорее обиженно. - Загрей. Сжимающаяся дырка пульсирует вокруг его пальцев, и даже мысль о том, чтобы туда вставить, заставляет кровь кипеть. Но он только выглаживает Загрея изнутри. Тот прогибается в пояснице и судорожно дергает бедрами, и достаточно накрыть его член ладонью, чтобы заставить кончить. Аид дает ему немного времени отдышаться и снова надавливает на простату. - Ублюдок, - бессильно шепчет Загрей. - Мне перестать? Пару секунд в голове Загрея гордость борется с похотью и боги знают чем еще, и он определяется: - Нет. Аид проводит рукой по его животу, размазывая семя, трогает соски, чувствуя, как тело Загрея начинает откликаться. От прикосновения к шее Загрей шумно втягивает воздух и подается навстречу пальцам в заднице. У Аида что-то перемыкает в голове. Он водит по нижней губе Загрея пальцами, размазывая слюну, и толкается в рот, в плотно обхватывающие губы. Аид проезжается подушечками по мягкому мокрому языку, достает до горла. Загрей кашляет, удушливый румянец растекается с его щек на все лицо и даже шею, но больше не делает ничего, его руки, стиснувшие простыню, так и остаются там же. Слезящиеся глаза смотрят на Аида с незнакомым выражением, в котором он распознает покорность. Загрей позволит ему если не что угодно, то очень многое. Аид двигает пальцами в его рту и заднице в одном ритме, пока сын не начинает слишком откровенно извиваться под ним, снова готовый кончить. Тогда Аид останавливается и оставляет в покое его рот. - Ты серьезно называл испорченным меня? - хрипит Загрей, ощупывая горло, и вздрагивает, когда Аид вытягивает пальцы из его задницы. - Не передумал? - И не надейся. Он такой тесный, что Аиду самому почти больно. Когда лицо Загрея искажает страдальческая гримаса, он решает это прекратить. Это не секс, это издевательство. Но Загрей бьет его пяткой в бок и шипит: - Даже и не думай. И сам подается навстречу, мучительно раскрывая себя вокруг члена отца. Смаргивает слезы, кусает губы. Аид медленно втискивается в него до половины и так же медленно подается назад, пока тело Загрея не подстраивается под него. - Умница. Мой терпеливый мальчик, - осекается, видя, какими глазами Загрей смотрит на него. - Скажи что-нибудь еще. Аид думает: прости меня. Наверное, иногда стоило говорить тебе такие вещи просто так. Но я не хотел пробудить в тебе гордыню. - Мне нравится, какой ты сейчас послушный. - Да пошел ты, - Загрей разочарованно отворачивается. - И трахни меня уже. Аид засаживает ему так, что Загрей давится криком, и дальше имеет жадными неглубокими толчками, выбивая сладкие стоны. И притворяется, что не расслышал среди бессвязных "да-вот так-мне так хорошо-пожалуйста-еще" бьющее точно в сердце "я люблю тебя". Кровь и тьма, что он наделал. Он ускоряется, чтобы выбить эту мысль из головы, Загрей жалобно хнычет - и этот звук, которого Аид прежде от него не слышал, переплавляет туго свернутый в паху комок удовольствия в яркую вспышку, побуждая заполнить послушно принимающее его тело семенем. Сквозь пелену собственного наслаждения он видит, как выгибает в оргазме и Загрея. Он опускается на локти и в приступе нежности покрывает поцелуями шею сына, прихватывая мягкую соленую кожу губами, пока его член обмякает внутри. Когда он находит в себе силы отлепиться от Загрея, ему открывается вид на то, как горят багровым следы его железной хватки на бедрах сына, как дрожат его ноги, когда он пытается их свести, как мокро у него между ног, из него течет - приятная, пробуждающая нечто собственническое и сытое внутри картина, будь в постели Аида кто угодно другой. Но это его сын, которого он развратил. Аида тошнит от того, как острое чувство вины смешивается со сладкой истомой тела. - Эм, - неожиданно застенчиво подает голос Загрей. - Все в порядке? - То есть ты считаешь, что сложившуюся ситуацию можно назвать нормальной? - интересуется Аид, но не может вложить в эти слова ни яда, ни раздражения. Накатывает усталость. - Ну... мы оба этого хотели и, по-моему, оба остались довольны, разве нет? - Да, - кратко отвечает Аид, ставя в этом разговоре точку. Загрей вздыхает, но ничего не говорит. Аид укладывается на спину рядом с ним. Загрей робко протягивает к нему руку, касается волос и, не встретив возражений, гладит, пропуская длинные пряди между пальцами. После всего, что они только что творили, после того, как его член побывал в заднице его сына, было бы глупо испытывать стыд, но почему-то он приходит именно сейчас. Аид не заслужил этой ласки. Она, как и все остальное, должна была достаться кому-то другому, более подходящему для его сына партнеру. Загрей явно так не считает. Его пальцы вплетаются в гриву отца, массируют кожу головы - слишком мягко, слишком хорошо. Аид сосредотачивается на этом, позволяя себе редкую роскошь не думать. Он закрывает глаза и расслабляется так, как не позволял себе с тех пор, как ушла Персефона. Боги не чувствуют усталости - телесной точно, - им не нужно спать, однако то, как Загрей возится с его волосами, и то, как он придвигается, уютно располагаясь под боком, действует умиротворяюще. Аид даже не успевает заметить, как смыкается вокруг ласковая темнота сна. Он просыпается с улыбкой на губах, не помня, что ему снилось: что-то солнечное, яркое, но не слепящее, что-то совсем не из его мира. Загрей прижимается сбоку всем телом, нога на бедре Аида, ладонь лежит на его груди, глаза закрыты, он размеренно дышит во сне и выглядит... счастливым? Аид не может припомнить, видел ли его таким раньше - вероятно, потому, что этого не случалось. В груди болючим комком ворочаются тесно сплетенные нежность, вина и стыд. Загрей просыпается сразу, как только отец отстраняется, чтобы встать. - Полежи со мной еще немного, - бормочет он хриплым голосом, и желание согласиться, задержаться в постели еще на несколько минут, сжать в объятиях сонного Загрея и не думать почти невыносимо. Однако мысль, которую ему удалось ненадолго вытеснить на задворки сознания, снова пульсирует болью в висках. Они отец и сын. То, что они делают, мерзко и недостойно. *** Ночь тихая и ясная, без ветра, но очень холодная. Глаз Селены льет на землю мертвенный серебристый свет, от которого снег сверкает колкими искрами. Раз Деметра не сменила гнев на милость, значит дочь к ней не вернулась. Где она сейчас? Счастлива ли она? - Что ты надеешься найти? - спрашивает Аид, когда дверь храма открывается за его спиной. - Хоть что-нибудь. Я должен отыскать маму, и я это сделаю, чего бы это мне не стоило. - Ты прекратишь свои нелепые побеги, когда убедишься, что это невозможно? - Я не сдамся так просто. Если не найду следов, придется обратиться к Олимпу, они могут что-то знать. - Не смей их спрашивать. Они не должны узнать, что твоя мать жила в Подземном мире. - Почему? - Ты понятия не имеешь, во что ввязался, мальчик. - Верно. Потому что никто не может мне рассказать, и мне приходится выяснять самому! - В твоем случае незнание - благо. Почему ты хоть раз в жизни не можешь меня послушать? - А почему ты хоть раз в жизни не можешь нормально объяснить, что произошло с моей матерью? На этом Аиду перестает хватать слов, и разговор сменяется звоном оружия. Наверное, он слишком самоуверен или слишком привык, что сын его разочаровывает. Как иначе объяснить, что бой заканчивается тем, что он распростерт на промерзшей земле, напитывающейся его кровью, а Загрей стоит над ним, сжав кулаки в перчатках-близнецах? - Добивай, - подсказывает Аид. Загрей смотрит на него с нечитаемым выражением лица и разжимает ладони. - Нравится смотреть, как я мучаюсь? Загрей награждает его укоризненным взглядом: - Не нравится убивать собственного отца. Он встает на колени рядом с Аидом и наклоняется, чтобы быстро коснуться его губ своими. Так же быстро он поднимается и уходит, зная, что у Аида нет сил его остановить. Снег падает крупными хлопьями. Холодно. Ноют раны. Раз его не прикончил Загрей, придется самому. Аид призывает копье, собирая остатки сил. Если их не хватит, смерть от переохлаждения будет долгой, а раны сделают ее болезненной. Это месть? Или он считает это великодушием? В тот раз, когда он сам сдался, он хотел, чтобы Аид не убивал его, а... что тогда? Поднял на руки и перенес домой? Какая чушь. *** - Я ее встретил! - Загрей вихрем проносится по приемной, чтобы остановиться перед отцовским столом. Алые капли стекают с него на ковер. - Она увидела мои следы с прошлого раза и дождалась меня в доме. Что? Кровь и тьма, как он мог быть таким беспечным. Как он мог позволить мальчишке выбраться на поверхность! - Ты не сказал ей, что я жив, - шипит Загрей. - У меня много вопросов, отец. - Я не стану обсуждать это здесь, - отрезает Аид. - Хорошо. Я знаю прекрасное место, где мы можем это обсудить. Готовься, - выплевывает Загрей и устремляется к себе. Аид смотрит сквозь смету ремонтных работ в Тартаре, в которую добавлял пункты. Значит, с Персефоной все в порядке. Проклятье, кто сказал, что время лечит. *** - Почему ты не сказал ей обо мне? У нее было право знать! Ты представляешь, что ей пришлось пережить? - У меня были причины так поступить. А ты снова влез туда, куда не следовало. Близость цели придает мальчишке сил. Аид проигрывает. *** - Оставь ее в покое. - Она сказала, что будет ждать меня, и я приду. Ты не сможешь мне запретить. - Посмотрим. Аид действительно не может. *** - Я рассказал ей, что у тебя в покоях до сих пор стоит ее портрет. Портрет давно перевернут лицом вниз. - Для чего ей об этом знать? - Она все еще любит тебя. И я знаю, что ты ее тоже. Аид вспоминает смутные картины из прошлого. Из настоящего они выглядят ностальгически счастливыми, такими счастливыми, что вспоминать их больно, словно сердце вырезают из груди. А ведь он справлялся много лет, и это вина мальчишки, что старая рана снова открылась. Нет ничего хуже надежды. - Не смей уговаривать ее вернуться. Ей здесь не место. Здесь она будет в опасности. - Она об этом знает и готова рискнуть. - Не смей, - беспомощно говорит Аид. - Если она вернется, она узнает, что мы... Он столько раз думал об этом. Столько раз представлял, как радость от встречи на ее прекрасном лице выцветает до отвращения и гнева, когда она понимает, что он делал с их общим сыном. Он не хочет, чтобы это стало реальностью - пусть не узнает, никогда не узнает, даже если это значит, что они больше не встретятся. Когда она отвернется от него, он не сможет этого вынести. А еще, говорит самая бессовестная его часть, если она вернется, Загрей больше никогда не окажется в его постели. - Она поймет, - Загрей опирается на копье, глядя на Аида с вызывающим ярость сочувствием. - Не бойся, она все поймет. Когда она вернется, все со временем наладится. Какая восхитительная наивность. Загрей еще очень молод, ему простительно, но Аид уже давно отказался от иллюзий. Почему, почему Аид не остановил его, когда еще можно было? Почему не остановился сам? - Я не пущу тебя, - говорит он, зная, что уже ничего не контролирует. Загрей грустно усмехается перед тем, как напасть.