На дне небес

Дороги, деревья и крыши домов были покрыты белым блестящим ковром, люди были одеты в теплые куртки и пальто, а шапки также были все в декабрьском снегу. Снежинки кружились в медленном вальсе, опускаясь на пушистые сугробы. Дети радостно катались с горки, лепили снеговиков и рисовали тоненькими палками на снегу разные картины. Окна домов были разрисованы морозными узорами, а подоконники покрыты маленькими сосульками. Лихт сидел на диване, укутавшись в красный плед. Его взгляд был устремлён на макушку зелёной ёлки, но он был глубоко погружён в свои мысли. Хайд крутился вокруг той самой ёлки, наряжая ее. Близились новогодние праздники, и все люди украшали свои дома. Лихт любит такого рода занятия, но в этом году у него не было желания наряжать ёлку. Он вообще последние три дня ничем не занимался, даже игрой на фортепиано. Его голова была забита мыслями. — Лихт-тян, как тебе? — весело спросил вампир, указывая на наряженную ель. Тодороки стал медленно осматривать ёлку с макушки до её подставки. На лице читалось безразличие, взгляд был каким-то затуманенным. — Как думаешь, что чувствует человек, когда умирает? — тихо спросил Лихт, смотря сквозь Хайда. Он давно задавался этим вопросом, именно этот вопрос не давал ему покоя несколько дней. Ему было интересно и страшно одновременно. Хайд непонимающе уставился на своего ива. — А почему ты спрашиваешь? — вампир занервничал. — А я не вижу смысла в праздновании Нового года, как и в смысле жизни, — довольно грубо произнёс пианист. Лоулесса озадачил этот вопрос, поскольку он не думал, что Лихт когда-нибудь его задаст из-за своего мировоззрения. Тот считал себя ангелом, который никогда не умрёт, а теперь задаёт вопросы, связанные с загробным миром. В комнате был выключен свет, лишь гирлянда, мигающая разноцветными огоньками, была источником света. Атмосфера была накаленная, поэтому Хайд решил сменить тему. — На улице стало холоднее, так что одевайся теплее. — Зачем? — тихо спросил Лихт, зарываясь носом в плед. Хайд нахмурился. — Лихт-тян, да что с тобой? Почему ты такой апатичный? — поинтересовался он недовольно. Тодороки устало посмотрел вампиру в глаза, который ничего не понимал. — Я не вижу смысла во всём, что происходит в этом мире, — заявил пианист. Жадность стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на бледное и уставшее лицо своего хозяина, который пал духом. Для него это было совсем нехарактерно. — Почему ты так говоришь, ты ведь не такой, — как-то грустно сказал вампир. — Ты вампир, который и знать не знает, что такое смерть, ты меня не поймёшь, — буркнул Лихт, отвернувшись. — А ты ещё слишком молод, чтобы о таком думать! — заявил Хайд, подойдя к дивану, на котором расположился его хозяин. — Ты когда-нибудь вообще задумывался о том, что люди — это муравьи, которых можно ненароком раздавить. Ты останешься лежать на траве: раздавленный, окровавленный, тебя даже не вспомнит никто! — рассуждал пианист, ковыряя этикетку пледа. — Задумывался, — гордо заявил Сервамп, — когда убивал своих бывших хозяев. Тодороки аж передёрнуло. Он не мог понять, зачем Хайд раньше так поступал. — Ты ведь считал, что мы, люди, никчёмные существа, которые недостойны жизни? Ты считал, что убив одного простого, неспособного ни к чему человека, очистишь этот мир от ''мусора''? Лоулесс стоял в полном недоумении. Он не мог никак понять, почему Лихт разговаривает на такие философские темы, и почему вспоминает прошлое вампира. — Лихт, я же уже рассказывал, почему так делал, — печально произнёс блондин. — Но всё равно, ты же так считал? — спросил Лихт, немного повернув голову в сторону Беззакония. Хайд неуверенно кивнул головой. Брюнет с белой прядью отвернулся, прижав к себе колени. — Давай представим, что ты смертный. Ты идёшь на день рождения к своему родственнику или другу в гости, а в руках у тебя подарок и какой-нибудь торт. Ты вынужден перейти дорогу, где нет светофора, но какой-нибудь глупец не остановится, потому что не заметит тебя, и собьёт насмерть, а твой подарок, предназначенный тому самому другу, раздавит вместе с тортом, который оставит шоколадный след вперемешку с твоей кровью, — голос Лихта был тихим и каким-то грустным. Лоулесс не прекращал удивляться мыслям Лихта, однако решил поговорить с ним. — Ты боишься смерти? — робко спросил блондин. — Ты посчитаешь меня придурком, но это так, — также неуверенно ответил Тодороки. — И ничего я не посчитаю тебя придурком, людям свойственно бояться своей кончины, — успокоил его Хайд, — меня удивляет только то, что ты, будучи ''Ангелом'', о таком говоришь. Джекилланд запрокинул голову на спинку дивана, стал прожигать взглядом белый потолок. — Как бы мне ни было тяжело это говорить, но никакой я не Ангел, — губы Лихта дрогнули. — Потому что ты смертный, а они нет, так? — Да. Ёлка начала довольно быстро мигать, на что обратил своё внимание Тодороки, подняв голову и устремив свой взгляд на неё. — Нравится? — немного развеселившись, спросил Хайд, подбегая к ёлке. — Нравится, — безразлично ответил голубоглазый. Лоулесс подошёл к столу и взял пряничных человечков, потом вернулся к Лихту. — Садись рядом, — предложил пианист, похлопав по свободному месту дивана. Жадность с радостью согласился, присев рядышком с Лихтом. — Лихт-тян, ты, наверное, в последнее время только и думаешь о жизни и смерти, есть какие-то причины, почему ты об этом задумываешься? Может, ты боишься, что я тебя когда-нибудь убью, — последний вопрос дался Сервампу с трудом. Брюнет вопросительно взглянул на Хайда. — Нет, совсем нет, я даже не думал об этом, потому что ты любишь меня и мы с тобой супружеская пара, мне нечего бояться, — утвердил Тодороки. Вздохнув с облегчением, Хайд откусил у пряничного человечка голову и стал её интенсивно жевать. Заметив на себе пристальный взгляд, Лоулесс протянул Лихту пряник. — Хочешь? Тодороки с удовольствием взял человечка, но не спешил его поедать. — Я думаю, что человек, умирая, чувствует некое расслабление, видит белый свет или туннель, который ведёт его на тот свет, страх, а возможно и галлюцинации. Он изо всех сил пытается глотать ртом воздух, но это не поможет, и он это прекрасно понимает, но инстинкт самосохранения — это инстинкт! Человека хватают металлические цепи и тянут на дно, — говорил Лихт, уставившись на пряник в виде человечка. Вампир немного опешил от рассуждений Тодороки. — Родственники рыдают над его койкой, а многие и вовсе сходят с ума, но человек не может обойти свою смерть, она сильнее его. Этот человек мог бы быть замечательным певцом или писателем, врачом или бизнесменом, но тот самый туннель засосал его. Он умер, — после последнего слова, пианист со злостью сжал пряник, который раскрошился, а голова упала на красный плед. Хайд от неожиданности дёрнулся. — Ты зачем это сделал? — дрожащим голосом спросил он. — А ты смерть не хотел бы спросить, зачем она забирает наши жизни, когда этого никто не ждёт? Понятное дело, что ты испугался, когда я сжал пряник в руках, потому что ты этого не хотел, но этого хотел я — вот результат, — спокойным голосом заключил брюнет и закинул остатки пряничного человечка в рот. — То, что я съел, забрали врачи, а окровавленная голова осталась валяться где-то далеко от тела, — закончил пианист и закрыл глаза. У Хайда был шок, он никогда в жизни не слышал таких сравнений. Ему было искренне жалко Джекилланда, ведь он говорил самую что ни на есть правду, каждого человека, включая и Лихта, ждала эта участь. — Ангел-чан, я даже не знаю, что тебе сказать, это так всё сложно, — подал тихий голос вампир. — Я понимаю, что для тебя это всё сложно, но я не могу перестать думать об этом. Я не знаю, что мне делать, а делать ли что-то вообще? — у брюнета начиналась реальная паника, его голос дрожал. — Однажды я умру, ты поплачешь, но потом забудешь и начнёшь новую жизнь, в которой появится новый любимый человек. В твоём положении у тебя так будет происходить постоянно, — опустив взгляд на пол, проговорил Тодороки. Лоулесс снова нахмурился. — Лихт-тян, не говори того, чего не понимаешь уж точно! Ты выставляешь меня какой-то шлюхой, которая один раз с этим, другой раз с другим. То, что ты сказал — неправда! — заявил блондин, недовольно посмотрев своему иву в небесные глаза, в которых было уже давно облачно. — То есть? — сунув руки в карманы, буркнул Лихт. — В моей долгой жизни было только два самых дорогих мне человека — это Офелия и Ты. С Офелией я попрощался навсегда, да, не спорю, я уже практически забыл её, но сердце-то помнит всё! Тебя оно тоже не забудет, — Лоулесс говорил серьёзно, глядя на Лихта, у которого лицо было ещё белее, а в глазах читался ужас. — Ангел-чан, что с тобой, всё хорошо? — испуганно затараторил Сервамп, пододвинувшись ближе к своему мужу. — Всё в порядке, я просто боюсь быть забытым, что публикой, что тобой, да даже семьёй, — потирая свои уставшие глаза, шептал музыкант. Жадность, немного улыбнувшись, обнял Лихта и положил свою голову ему на плечо. — Мною ты не будешь забыт, поверь, — он лучезарно улыбнулся. — Спасибо, что выслушал, для меня это важно, — его уголки губ приподнялись, а рука опустилась на мягкие волосы Хайда. — Ангел-чан, давай жить настоящим, я не психолог, но посоветую только это. — Постараюсь, но не обещаю, уж извини. Тодороки накрыл Хайда тем самым пледом, с которого беззвучно упала на пол голова пряничного человечка, из которой сочилась алая жидкость, вероятно, это было просто варенье.