Зажги в себе пламя

Карл, успокойся, он жив, все будет хорошо. Когда ты был в больнице, он ещё был без сознания, да. Но, наверное, он уже очнулся. Или просто спит. У него просто пуля в плече. Все хорошо. Хорошо, ага. А вдруг он потерял слишком много крови? А вдруг он получил заражение? Вдруг у него разовьётся какая-нибудь жуткая инфекция из-за того, что его организм ослаблен? Карл, успокойся, пора выключать паранойю. Пришло время пообщаться с этим ублюдком. Хорошо, что со мной будет Стомпсон, иначе, я, наверное, сорвался бы и придушил урода. В допросной меня ждёт Плешивый. — Ещё не привели? — Ведут. Меня окутал мандраж. Скоро ублюдка приведут сюда, привяжут к стулу, он будет лепетать что-то в своё оправдание. Как будто его слова ещё могут на что-то повлиять. На мне роль хорошего копа, но черт возьми, как я с этим не согласен. В моем состоянии, я бы с удовольствием сорвался на нем, треснул бы его башкой об металлический стол, орал бы в его окровавленную рожу о его будущей судьбе. А судьба его ждёт не лёгкая, с его симпатичной рожей его тут же пустят по кругу огромные черные парни, сидящие за сбыт наркоты. Оох, я бы на это посмотрел, даже приплатил бы некоторым, чтобы его жизнь превратилась в череду огромных членов, болтающихся у него перед лицом. — Карл, — Стомпсон положил руку мне на плечо. — Тебе стоит успокоиться. Мне не нужен труп подозреваемого в допросной. С Дином все будет хорошо, поэтому ты не должен так сильно злиться. — Ваши бы слова, да Господу в уши. Надеюсь, с Дином и правда все будет в порядке. — Будет конечно. И, Карл… Я понимаю, что происходит у вас с Дином, но… — Так. Что это он такое понимает? Неужели, он догадался? — И что за удивлённое лицо? Уже весь отдел в курсе, что ты в него втрескался. — Так заметно? — Пфф, уже пару лет как. Так вот, я не против, но я надеюсь, что это не будет влиять на вашу работу. — Конечно. Пока все равно ничего не понятно. — Разве? –Он изобразил удивление. — Ну да ладно. Решайте свои дела сами. А вот и гости. В допросную ввели человека. Хейдена Ричардса. Но за пару дней проведённых в клетке он слегка осунулся. Наверняка, он не очень-то привык спать на металлической койке и мочиться в дырку в полу. — Садите его, — приказал Стомпсон. Ричардса приковали наручниками к стулу и проверили их прочность. Офицеры отдали честь и удалились из допросной. Начинается. — Хейден Ричардс, — начал Плешивый. — Вы знаете, в чем вас обвиняют. Доведение до суицида больше, чем двадцати человек, покушение на убийство офицера полиции при исполнении, похищение его же. — На лице Ричардса читался страх, по лицу ползли крупные капли пота. — Только за последнее Вы можете надолго сесть. Но, лично мне, хотелось бы, чтобы Вы понесли наказание за все Ваши преступления. Я не собираюсь уговаривать Вас. Если Вы не захотите отвечать на наши вопросы по-хорошему, мне придётся действовать по-плохому. — Хейден резко и громко вздохнул испуганно глядя на Стомпсона, который, в свою очередь, начал пугать даже меня, он чуть ли не рычал от сдерживаемого гнева, и как я был счастлив, что этот гнев направлен не на меня — Также, если Вы не будете сотрудничать со следствием, Вас ждёт высшая мера. Электрический стул — довольно пугающая штука. Вас поджарят электрическим током. И жарить будут до тех пор, пока ваше сердце перестанет биться. А это не всегда достигается после первой процедуры. Нам не нужно ничего доказывать. Вы все сами рассказали нашему офицеру. Если Вы отказываетесь говорить — ничего страшного, он расскажет всё, что Вы сказали ему. — Другими словами, — вступил я самым мягким тоном, который смог выдать. — Мы здесь только для того, чтобы дать Вам шанс дожить Вашу жизнь самостоятельно, пусть и в тюрьме. — Хорошо, — Ричардс подал голос. — Пишите. ᴥ ᴥ ᴥ Мама всегда такая грустная. Её голос очень тихий. Она редко улыбается. Иногда, я вижу, как она просто застывает на месте, уставившись в одну точку. Она не смотрит на что-то, она смотрит как будто внутрь себя. Когда это происходит, её глаза выглядят испуганными. А потом она как будто просыпается, видит меня, натягивает улыбку, шевелит волосы на моей макушке и говорит о чем-то отвлечённом. — Что хочешь на ужин, Хейден? На её тумбочке, в шкафчике над раковиной, на кухонном столе стоят таблетки. Она пьёт их каждый день. У неё что-то болит? Может быть поэтому она такая грустная? — Пап, мама чем-то болеет? — С чего ты взял, сын? — Ну она же пьёт таблетки. — Нуу, эти таблетки для того, чтобы чувствовать себя хорошо. — Но она же не чувствует себя хорошо. Она всегда очень грустная. — Да, сын, это потому, что таблетки ей больше не помогают. — А почему она тогда их пьёт? — Думаю, если она перестанет, ей будет ещё хуже чем сейчас. Откуда мои одноклассники узнали, что моя мама болеет? Не знаю, но они узнали. Они смеются над этим. Смеются надо мной. Как будто это смешно. — Эй Ричардс, твоя мама психованная, не боишься заразиться? А когда я начал бить их за эти слова, они стали звать психом меня, уверившись в том что болезнь моей мамы заразна. Иногда, я и сам так думаю. В выходные, когда отец уходит на подработку, мы с мамой остаёмся вдвоём. Я не боюсь её. Я знаю, что она не сделает мне больно. Но… я как будто чувствую себя грязным рядом с ней. За выходные я успеваю помыться раз семь, но чище от этого я себя не чувствую. Хочется содрать с себя кожу, чтобы не ощущать налипшую на неё прозрачную слизь. Я не вижу её, но ощущение, что её не вижу только я. Все остальные видят её и обходят меня стороной. Может быть, поэтому у меня нет друзей? Мама умерла. Она выпила слишком много таблеток. Возможно, она хотела чтобы они ей помогли? Нет. Тогда она бы не оставила на тумбочке около своей постели письмо. «Мои дорогие мальчики. Я не хочу больше портить вам жизнь. Я хочу очистить вашу жизнь от той боли и сострадания, которые вы испытывали,. находясь рядом со мной. Так будет лучше. П.С. Прошу кремировать моё тело. Не хочу загрязнять окружающую среду своими останками.» Я не плакал. Не знаю почему. Но ни в момент кремации, ни когда её отпевали, я не смог выдавить из себя ни одной слезинки. Я как будто был слишком пуст, чтобы хоть что-то чувствовать. Я успокаивал отца. Я следил за ходом церемонии. Я принимал соболезнования от родственников. И все это — с каменным лицом. Отец ушёл с работы. Точнее его уволили, потому что он был не в состоянии выполнять свои обязанности. Теперь он был дома всегда. И я видел тот же самый взгляд, какой видел у матери. Только теперь он висел на лице отца. Он не пил. Не уходил из дома. В последние дни даже не плакал. Просто сидел за столом, уставившись в одну точку. Мне было шестнадцать, когда я лишился обоих родителей. Через полгода после смерти матери, отец покончил с собой тем же способом, которым ушла из жизни она. Отец не оставил записки, но я понял, что он хотел быть ближе к маме. После кремации отца я смешал его прах с прахом матери. Ближе быть невозможно. Прах к праху. Меня взял под опеку дядя — брат моей мамы. Он заботился обо мне так, будто я был его родным сыном, возможно, дело в том, что своих детей у него не было. Я был благодарен ему, правда, но у меня не было сил показать ему свои чувства. Родители мертвы. Их прах стоит на каминной полке в доме дяди. Но почему? Почему я всё ещё чувствую эту липкую слизь, стекающую по моей коже? Видимо, дело было не в маме. Дело было во мне. Я все это время был грязным. Возможно, из-за меня мама чувствовала себя так плохо. А затем начал чувствовать и отец. Нет. Я не всегда чувствовал себя грязным. А мама была грустной всегда. А отец стал таким только после её смерти. Видимо, мама заразила нас с отцом. Мы стали грязными вместе с ней. Мамы больше нет. «…хочу очистить…не хочу загрязнять…» Она специально попросила её кремировать. Она думала, что огонь очистит её. Это имеет смысл. В средневековье самым действенным способом борьбы с чумой было пламя. Они сжигали трупы, сжигали дома заражённых. Так, чума переставала распространяться. Значит, мама и отец уже никого не загрязнят. Но я могу. Нет! Я не хочу. Я не хочу, чтобы дядя стал грязным. Я не хочу. Он сделал так много для меня. Я не могу отплатить ему таким образом. Значит, я должен очиститься. Дядя уехал по делам. Я сразу же пошёл в сад за его домом. Главное сделать первый шаг. Дальше огонь все сделает за меня. Я поджигаю себе штанины внизу. Огонь распространится вверх, я знаю. Больно. Горячо. Я ощущаю, как расплавившаяся ткань спортивных штанов прилипает к моей коже обжигая её. Пламя идёт вверх, оно уже на уровне коленей. — Хейден! Нет! Дядя с садовым шлангом наперевес кричит мне что-то, ещё и обдаёт меня потоком ледяной воды. Я теряю сознание. Очнувшись в больнице, я больше не ощущаю слизи. Я чист. ᴥ ᴥ ᴥ Допрос окончен. Теперь, Карл, у тебя сейчас лишь одна миссия — присмотреть за Мишей. Он тебя попросил присмотреть за ней, если с ним что-то случится. И с ним случилось. И все из-за меня. Ааааа. Не могу. Мишу я накормил. Её осмотрели, Ричардс её усыпил каким то препаратом, но она уже пришла в себя. Всё, я еду в больницу. В больнице я встретил его врача, он заверил меня, что состояние Дина стабильно. Я так и не понял значило ли это «стабильно хреново», или «стабильно нормально». Спросил, можно ли зайти в палату. Мне разрешили. Естественно, я ведь держался за пояс, где был прикреплён табельный пистолет, и тряс перед врачом своим полицейским значком. Есть все-таки преимущества у моей профессии. И все же меня попросили, сильно не беспокоить его пациента. Да кто же собирался? Мне просто надо его увидеть. Я вошёл в палату буквально на цыпочках. В палате было темно, но из окна вырывался свет уличного фонаря. Я увидел Дина. Черт, я наверное никогда не видел его таким бледным. Операцию ему уже сделали, рану зашили. Осталось лишь восстановиться. Так? Я подошёл ближе. Он спит? Или ещё без сознания? Нет, спит. Он всегда хмурится и бурчит что-то во сне. Так же как и сейчас. Кажется ему мешает свет. Зашторю ему окно. Вщщщщ. Кто придумал делать в больнице шторы на металлических кольцах, ужасный металлический скрежет раздался на всю комнату. — Ммм, — черт, я кажется его разбудил. — Кто здесь? — Все нормально, Дин, — я подхожу ближе. — Это я, спи. — Карл? — Да, это я, все хорошо. Спи, тебе надо много отдыхать. Я пойду, не буду тебе мешать. — Стой, — Дин схватил меня за руку. — Я проснулся и уже вряд ли усну. Останься ненадолго, пожалуйста. — Оу, хорошо. Как ты себя чувствуешь? Сильно болит? — Болит порядочно. Но я в порядке. Не знаю, что они мне колят, но настроение у меня отличное. — Хах. Думаешь стоит натравить на них ОБН? — Не, если бы их прижали за наркоту, я бы не получил такие замечательные впечатления. — Ахах, — я прикрыл рот рукой, чтобы не разбудить смехом половину больницы. — Садись, — Дин немного подвинулся на кровати — Расскажи, какие новости? — Ну, благодаря тебе, Ричардса сейчас ждёт суд. Не верится, что всеми этими людьми он так просто манипулировал. — Не сложно манипулировать изначально нестабильными людьми. — Это да. Но сейчас его будут судить не за убийства, а за доведение до суицида. Правда, жертв у него столько, что сидеть ему в любом случае пожизненно. — У него были жертвы кроме тех, чьи письма он присылал. — Знаю, он выдал нам всё. — Да ну? — Ага, стоило погрозить электрическим стулом, и все. Шелковым стал. — Ты страшный человек, Карл. Мне стоит быть с тобой более осторожным? — Да не, я играл хорошего копа вообще-то. — А кто же играл плохого? — Плешивый. — Оох. Мне этого ублюдка даже немного жалко. — А мне нет. Я бы с удовольствием убил его собственными руками. Он ведь собирался тебя сжечь. Убить. — Да, я был бы первым человеком, умершим от его рук. — Ага, — черт, не хочется и думать, что бы было со мной, если бы Дин не выжил. Черт, не плакать Карл. Не хватало ещё Дину с дыркой в плече тебя сейчас успокаивать. — Карл. Каарл, посмотри на меня. — Нет. — Да! — Дин взял мое лицо в свою здоровую руку и развернул к себе. — И чего ты плачешь? Все же хорошо закончилось. — А если бы нет? — А какая разница? У нас-то все закончилось хорошо, — он провёл большим пальцем по моей щеке. — Не плачь, пожалуйста. Мне больно видеть твои слёзы. — Прости. — Не извиняйся, — он сделал паузу, и как будто замялся. — Карл… — Что? — Ты же наверное хочешь знать? — А? — Ну… — Снова пауза. — Моё решение. — А, — черт, да плевать мне, ты жив, это главное. Кого ты обманываешь? Ты хочешь, чтобы он был жив, и чтобы он был с тобой. — Да. — Оох. — Не говори, если не хочешь, или если ещё не готов, я пойму. — Не в этом дело. — А в чем? — Я люблю тебя. Я, блядь, жить без тебя не могу. Эти несколько дней, что мы не виделись, я думал лишь о тебе. А когда этот урод сказал, что ранил тебя, я совершенно потерял голову. Но… — Но? — Это «но». Я был так счастлив услышать от Дина эти слова, я ждал их блядских 8 лет. Хотя вру, 8 лет я на них даже не надеялся, но хотел услышать. Ничего в жизни не хотел услышать, как эти слова произнесённые этим человеком. — А вдруг Ричардс прав? — Ты серьёзно? — Да, я хочу сделать тебя счастливым. А если я принесу тебе только боль? Если я испорчу тебе жизнь. Если я сломаю тебя так же, как однажды сломался сам? — Говоря это, Дин смотрел в одну и ту же точку. Его глаза выглядели потухшими. Ну нет, я тебе этого не позволю. — Что там проповедовал этот ублюдок? Грязь и очищение? — Я перешёл на крик — Вау. И ты у нас значит грязный? Да, естественно. Прям Дерьмодемон воплоти. Дин. В том что ты сломался не было твоей вины, — выдохнул я и продолжил спокойным тоном. — Но знаешь, сломанные вещи можно починить. Грязное — очистить. И не праведным огнём, сжигая вместе с телом душу. Если у тебя грязь в душе, то и очищающее пламя тебе нужно душевное. Не думал об этом? — Карл, ты. — Тихо. Я любил тебя 8 лет. Ты правда думаешь, что я разлюблю тебя из-за какой-то эфемерной грязи? Дин, я держал тебя за плечи, когда ты блевал в переулке за нашим любимым баром. Тогда грязь была не эфемерная, но, глядите-ка, я все ещё здесь. А если ты чувствуешь себя плохо, то для этого есть специалисты. — Спасибо, Карл. — Не за что. Не для этого ли нужны друзья, чтобы ставить мозги на место. — Друзья? — Ого, Дин выглядел испуганным. — То есть ты… — Я хочу быть с тобой, — я взял его за здоровое плечо. — Я хочу просыпаться с тобой в одной постели. Хочу целоваться, прижатым к кухонному столу. Хочу видеть тебя каждый день. Хочу видеть твою улыбку и твои слезы, вот прямо как сейчас. — Я снял с его щеки одинокую слезинку и поцеловал в уголок глаза. — Я тоже… тоже всего этого хочу. — Тогда скорее выздоравливай и возвращайся домой. Миша по тебе уже соскучилась. — Оу, ты забрал Мишу к себе? — Эмм… нет. Я просто живу у тебя. — Правда? — Угу, — неловко, наверное, он будет против. Ну естественно, а то я расположился у него, как у себя, дома и хозяйничаю. Но Дин видимо не собирался протестовать. Он просто притянул меня к себе и обнял. — И правильно. Съезжай со своей съёмной квартиры. Собирай свои вещи и переезжай. — Что? — А, ну… Наверное, это слишком быстро. Извини. — Все нормально. Я в любом случае пока живу у тебя. Когда ты вернёшься, мне придётся выселить Мишу с дивана. — Не придётся. — А? — Я надеялся, что ты будешь спать со мной, — о боже, даже в темноте видно, как на его бледных щеках расцвёл румянец. — Если ты этого хочешь… — Ну конечно. А ты? — Ага. — Спасибо, Карл. Правда спасибо, — он прижал меня ближе к себе — Я не знаю, что нас ждёт. Но я буду стараться. Правда. И ещё. — М? — Если я буду вести себя как мудак — пни меня. — С превеликим удовольствием. — Да ну тебя. Судя по тебе, я веду себя как мудак чаще, чем дышу. — Заметь, это сказал не я. Ай. Кусаться это нечестно. — Зато очень приятно, — Дин зарылся носом в мою шею. Поцеловал в плечо. — Дин, мне кажется, это не лучшее место и время. — Почему же? — Ну, например, потому, что мы в больнице, а у тебя незажившая дырка в плече. — Подумаешь. Я слишком долго тебя не видел. — Ну уж нет, — я встал. — Дин Нормас, Вам необходимо лечение. Ваши раны нельзя беспокоить. Встретимся, когда Вы будете выписываться. Я быстро чмокнул его в губы и направился к двери. — Вредина.