the flutter of a butterfly's wings

      В небольшом помещении, обставленном горящими свечами по кругу, с низким до невозможности потолком, стоит аромат полыни. Шинобу смутно припоминает, как искала её по всей горе; в зиму это казалось нереальным, но она кропотливо вырастила небольшие её цветки. Ни один талисман не обойдется без вмешательства этой чудной травы — её издавна применяли для изготовления амулетов, оберегов и зелий. Такого отвара, что мог бы вернуть Канаэ к жизни, никогда не существовало, но Шинобу трепетно внимала рассказам матушки в детстве — и кое-что запомнила. В сыром и холодном подвале, давно обжитом пауками и прочими насекомыми, в самом тёмном угле лежала толстая книга с пожелтевшими от времени страницами. Такая хрупкая, что, казалось бы, вот-вот развалится в её руках.       Шинобу бережно перелистывала рвущиеся страницы, вкладывала их в переплет, обещала, что склеит скотчем, когда будет возможность. Возможности не предоставлялось, и она постепенно забывала. Но выкинуть из головы нужные ритуалы не могла себе позволить.       Канаэ такая нетронутая, её тело никогда не будет разлагаться. Она лежит в холодной комнате на своей кровати — и вокруг нет ни запаха гнили, преследующего умерших. Лишь кожа уже сравнялась с белыми подушками, но Шинобу, засидевшись за книгами, иногда позволяет себе допустить мысли о том, что сестра вот-вот встанет, она лишь надолго заснула. Зияющая рана в груди не служит препятствием думать так; Кочо-младшая аккуратно укрывает сестру одеялом, так, чтобы было видно лишь её лицо.       Твои глаза вот-вот откроются, нээ-сан, ещё совсем немного. То, к чему я так долго стремилась, скоро сбудется, и я ни о чем не жалею.       Отдать половину своей жизни взамен на жизнь Канаэ для Шинобу кажется долгом. Она ничуть не жалеет, прокалывая палец и собственной кровью обводя талисман. Её руки слегка дрожат, но голос остаётся спокойным. Заклинание — старое, целиком и полностью на латинском языке, выученным стихотворением срывается с обескровленных губ. Шинобу чувствует, как жизненные силы покидают её — и ускоряет темп прочтения.       Если она и умрёт, то пусть дарует жизнь своей сестре. Это — единственное, что она может для неё сделать.       Томиока делает вид, что ничего не слышит. Он по приказу отправляется на гору, думая, как бы замять дело: местные начали подозревать, где таится ведьма. Шинобу в опасности, почти в розыске, и Гию не может стоять на месте — ищет несуществующие доказательства, опровергая мысли о всякой нечисти.       — Эта гора чиста.       Беззастенчиво врёт. Ради Шинобу Кочо можно соврать. Шинобу Кочо движут самые искренние побуждения и помешательство на мысли возвращения жизни Канаэ. Шинобу ни в чем не виновата — судьба распорядилась так, уготовила ей вечные страдания.       Пробираясь сквозь густой лес и держа наготове острейший нож, Гию Томиока осознает, что, скорее всего, тоже помешан. Не на мысли вернуть Цутако к жизни — Цутако жива и счастлива. С Сабито и Макомо всё тоже хорошо. Ему повезло. Его близкие не умерли в этот раз. Пострадала лишь его бедная Шинобу.       Он находит её на коленях, стоящую в середине начерченного кровью круга, опустившую голову, словно готовую принять смерть. Чёрные одежды, выглядевшими в их первую встречу такими элегантными и утонченными, смялись и были запачканы красным. Густые черно-фиолетовые волосы беспорядочно распустились и покрывали худые плечи. Томиока отчётливо видит, как дрожат руки девушки, как она с трудом проговаривает каждое слово на непонятном языке.       Шинобу замечает его, когда догорает последняя свеча, вновь погружая в темноту. Вскидывает голову и смотрит бездонно-фиолетовыми глазами — в этом выражении Гию видит неописуемую слабость и гордость собственными действиями. Он замечает, что Канаэ Кочо дышит, упокоившаяся на коленях младшей сестры. Шинобу не торопится вставать, остекленевшими глазами смотря на её лицо, и, кажется, не замечая Гию перед собой.       Когда замечает, он уже подходит к ней, обнимая, слабо зарываясь ладонью в её волосы. Шинобу поддаётся поцелую и измученно усмехается.       — Я сделала это, Томиока-сан, и Вам больше незачем покрывать меня далее.       — Я помогу отнести твою сестру к лекарю, — проговаривает юноша, готовый поднять с пола ожившее тело, но Шинобу едва заметно впивается ноготками в его руку, останавливая.       — Томиока-сан, Вы обесцениваете мои возможности. Я на Ваших глазах вернула человека из мёртвых, а Вы хотите позвать какого-то лекаря. Неужели даже Вы не можете присмотреться и понять, что нээ-сан спит, спит крепким сном, таким, каким я никогда после её смерти не спала. Она не в коме, она жива — Вы видите, как вздымается и опадает её грудь. Позвольте мне не вмешивать в наше с ней дело посторонних людей. Здесь по полу раскиданы свечи, и нарисован кровавый талисман. Люди не поймут и заговорят о нас с новой силой. Я итак была на грани, и только благодаря Вашей поддержке смогла выкрутиться и не предстать пред властями, уверяя, что не являюсь ведьмой. Смешно, да? Даже моих прекрасных дипломатических навыков недостаточно было бы для того, чтобы отвертеться.       Гию обреченно вздыхает в ответ, накидывая на Шинобу тонкую шаль, что лежала на кресле. В её доме чрезвычайно холодно даже для него, так ненавидящего тепло. Он не знает, проживет ли Шинобу дольше этого дня — и без того бледная кожа кажется мертвенно-белой. Но Кочо счастлива — едва натянутая улыбка на ее лице говорит об этом. Она проводит рукой по голове Канаэ и сжимает её ладони так, словно сестру вот-вот заберут у неё из-под носа. Томиока не без нежности смотрит на это.       Пока он наливает из золотистого самовара чай и приносит в её комнату, Шинобу успевает уснуть, прислонившись к стене. Гию ни разу за две жизни не видел её спящей — это милое зрелище так потрясло его, что он сел рядом, наблюдая за тем, как разглаживаются казавшиеся строгими черты лица, как тихое сопение вводит в состояние покоя. Около Шинобу, оказывается, тепло, как бы она не старалась за сложно выстроенными барьерами рассечь это чувство. Теперь ясно, почему от неё веяло пронинзывающим холодом издалека, почему на него всегда сыпались ехидные смешки и почему она никого к себе не подпускала близко, кроме нээ-сан.       Младшая Кочо проживет недолгую жизнь — сколько ей осталось? Лет двадцать-пятнадцать от силы? — но это совсем не волнует её. Канаэ жива, она вновь с ней, и их теперь ничто не разлучит, а Гию продолжит покровительственно оберегать       их обеих от злых сплетен.        В этот раз они не будут гнаться за уже имеющимся счастьем, и никому не позволят сломать его.