Да и в целом, уже как-то все равно.

На улице осень — как и на павильоне, как и на кухне. Там — болото; там — сыро; там — мрачно и холодно. У Ефима синяки под глазами того же цвета, что и волосы в первых выпусках профессионалов. Он не спит, чтобы руки в лесных татуировках ему не снились. В целом, Ефим зря вернулся на кухню, ибо ножи уже не так удобны в его руках — а чья-то ладонь бы легла идеально. Только эта чья-то ладонь за другой поверхностью, с другим ножом в руках, с другой ладонью в руках. Ладонь женская, и маникюр цвета карамели — но Эдик говорил, что у Ефима карамель получается лучше всего. Эдик говорил, что у него котелок варит, в итоге варится что-то лишь в сотейнике, и это совсем не карамель. — Ефим! Эдик кричит, и Ефим поднимает глаза, и он думает, что его глаза похожи сейчас на тарелки. Но дома тарелки все давно побиты, давно осколки спрятаны где-то в шкафу, где-то в груди, ибо выбрасывать жалко, ибо это все, что осталось от взаимной ненависти. Поэтому он ест из сковороды, потому что дома всегда есть тарелки, а дом — это когда двое, а он один. А может, дома даже никого и не осталось. — У тебя проблемы с овсянкой! «Да и в целом, уже как-то все равно», думает Ефим, и опускает взгляд, и у него сводит скулы. Он не знает, он ненавидит его настолько сильно, или наоборот, настолько сильно любит. Ненавидит себя за то, что Эдик с ним так себя вел, или Эдика за это. Но Эдик, все-таки, ненавидит сильнее. Ефим держится, держит в руках нож, держит лопатку, держит чужую ладонь, но в голове Эдика называет «ебаной тварью». И это давно только было страшно, а сейчас просто смешно. Просто смешно — когда Эдик хмурится, лишь Ефим попадает под взор; Просто смешно — когда Эдик вспоминает на интервью все его косяки; Просто смешно — когда Эдик мысленно кидает в него нож, ранее находившийся в руке, и Ефим специально не уворачивается; Просто смешно — когда Эдик уже совсем не его. Именно, в целом, уже как-то все равно. — Эдик, нахуй иди, по-дружески. Ефим пока держится, но все на этой рабочей поверхности неудобно лежит. Он сжимает кухонные принадлежности, да так, что рука краснеет. Вместо этого, он хочет сжимать руку Эдика. А, может, его горло. Но вместо этого он схватывает нож за его лезвие, и овсянка, около которой стоял Ефим, окрашивается в красный. Съемочный день заканчивается, но день лишь начинается. Ефим хочет, чтобы все уже побыстрее закончилось. Между любовью и ненавистью один шаг, и Эдик с Ефимом давно уже сделали этот шаг. Много шагов. Ефима выводит из равновесия лишь одна фраза, которая топит его в своей же крови, которая сразу сворачивается. Ефим сворачивается, скручивается, когда к нему подходит Эдик, и он пальцами давит сигарету которая ломается на две части. Эдик вздыхает, потирая усы, пытаясь выдавить из себя хоть слово. — Ничего  не объясняй мне, я не буду слушать. — Я хотел спросить, есть ли у тебя сигарета. — Для тебя — сигарет нет. — Настолько сильно ненавидишь меня? — спрашивает Эдик, и его голос становится все тише. Они слышат, как гудит чья-то машина. — Ты тоже хочешь убить меня, не пизди, — Ефим не смотрит на него, он смотрит себе под обувь, смотрит под столик с пепельницей, смотрит под свою же кожу, под свою корку, и Эдик, думает, тоже видит её, и специально царапает её. Эдик улыбается, и Ефим не глядя на него знает, что точно что-то не так. Раньше было страшно, а теперь просто смешно. Просто смешно. Смех — защитная реакция, панцирь с иглами, но в этот раз панцирь был надет шипами к телу Ефима. — Я пока держусь, но бля буду, ударю, — сигаретный дым струями завязывает петлю на шее у Ефима. Эдик затягивает её ещё туже, как купленный в переходе галстук. — Сколько может тебе везти? — Команда Эдика выиграла, и он сжимает порезанную ладонь сильнее, от чего его в месте раны прокалывают несколько игл. — Пока не научишься готовить что-то, кроме десертов. — Все равно убью тебя первым, слышишь? Ефиму в целом, уже как-то не все равно. Он хочет остаться с ним, хочет поговорить, посмеяться, и забыть все, что было до. Но слово «до» не продолжается как «дофамин». Но слово «до» теряется на фоне «после». Ефиму хочется верить, что он все себе сам придумал, что ни ссор, ни битой посуды, ни ненависти не было, но каждый раз при слове «Эдик» у него что-то щемит в груди совсем не по-хорошему. Он думает, что вся ненависть к нему была заслужена, что он последний мудак, что он жалкий, бесполезный, с проблемным здоровьем, как жалкий котенок, которого хотят утопить. Он кусает самого себя, и его губы такие, словно после мороза. Ефим всегда говорит, что проблема не в Эдике, проблема вся в нем — может, он и всегда виноват. Он загоняет сам себя в клетку. Ефим не знает, кто он, потому что спрятал себя в шкаф с битой посудой. Просто смешно. Ефим уходит, растаптывая сигарету, и ему хочется растоптать Эдика, но перед этим растоптать себя. Он сам в себе уничтожил живое. Уничтожил все «до», уничтожил все «после». Лишь забыв Эдика, он наконец-то будет в покое. — Знаешь, Эдик, — оборачивается, надеется, в последний раз Ефим, — мне правда уже как-то все равно.