Совиный дом

      От Бокуто снова веет кровью. Акааши кажется, что это и есть его запах — уже привычный, пропитавший насквозь и Котаро, и самого Кейджи. Раны в этот раз не такие серьезные, как в прошлый, когда Бокуто явился с разорванным боком. Сейчас всё гораздо проще: всего лишь стекольная крошка в обеих руках. Десятки и десятки мелких порезов, и несколько широких кровоточащих полос на шее, затылке. Котаро улыбается отчего-то самодовольно и идёт смывать грязь.       Кейджи не нужно искать аптечку, он сидит с ней в обнимку с тех пор, как Бокуто, Куроо и Цукишима уехали на эту злосчастную встречу. Очередная переделка, в которой им троим попало лишь за то, что Акааши теперь считает себя свободным. Он пытается уложить в голове, почему за его жизнь должны расплачиваться другие, не замечает, как начинает нервно прокручивать на пальце кольцо, подаренное Бокуто почти месяц назад.       Мысли не мешают Акааши приступить к перевязке — он уже хорошо знает своё дело. В их группе нет медика, поэтому пришлось учиться многому на практике. Тяжелые ранения вынуждают обращаться к подпольным врачам, с остальными «пустяками», по словам Котаро, нужно справляться самим. Стекла в широких горячих ладонях и сильных предплечьях действительно много: Кейджи заливает руки обеззараживающим средством щедро, оно шипит в мелких порезах, падает на выложенный серой плиткой пол розоватыми каплями.       — Расслабьте ладонь, Бокуто-сан, — Акааши придерживает руку Котаро невесомо, чтобы лишний раз не сделать больно, хотят тот, кажется, не чувствует дискомфорта абсолютно.       Пальцы все-таки расслабляются, Кейджи достает пинцетом первое стеклышко, вытирает смоченной в том же средстве ватой выступившую кровь.       — У меня линия жизни алой теперь стала, — Бокуто тычет пальцами другой руки на раскрытую ладонь, пока Акааши терпеливо высматривает мелкие кусочки стекла и достает их один за другим из разрезов.       — Не шевелите второй рукой лишний раз, стекло зайдет глубже, — Кейджи бубнит, продолжая действия по кругу: вытащить, обработать, вытащить, обработать.       Терпкий спиртовой запах бьет в нос, когда он подносит ладонь Котаро к лицу, пытаясь разглядеть оставшиеся осколки. Бокуто тоже дергает рукой: ему не больно, просто дыхание Акааши почему-то всегда обжигает кожу, почему-то ощущать его прохладные пальцы становится непомерно горячо.       — Больно?       Взгляд участливый, словно просит прощения, хотя Кейджи ни в чем не виноват. Сколько раз они это обсуждали.       — Всё хорошо, — Котаро говорит то ли в ответ, то ли самому себе, однако начинает дышать глубже и тяжелее.       Находиться с Акааши слишком близко каждый раз, как пытка. Он отчаянный, иногда хитрый, но в то же время такой уязвимый, что страшно сделать лишнее движение. Настольная лампа, вывернутая, криво изогнутая, бьет ярким светом по глазам: Кейджи высматривает стёкла во второй руке, не замечая, что возится с Бокуто уже целый час. В урне гора окровавленной ваты, пустой пузырек антисептика, упаковки от бинтов, которыми Акааши в итоге заботливо замотал обе руки Котаро по самые локти.       — Мне так жаль, Бокуто-сан, — Кейджи почти шепчет. — Ваши руки.       — Затянется меньше, чем за неделю, — Бокуто перебивает, он не хочет, чтобы Акааши чувствовал себя виноватым. Он хочет провести пальцами по впалым щекам, прикоснуться к белесым шрамам над бровью и на подбородке.       Холодная мокрая вата на затылке заставляет передернуть плечами. Акааши молча радуется, что на шее ничего серьезного — достаточно обработать и заклеить пластырями. Бокуто плывет, пытаясь впитать каждый жест, ему кажется, что этой ватой Кейджи рисует линии по коже, и её жжет вовсе не от дезинфицирующего средства. Он прикрывает глаза, запоминает ощущения, а когда открывает их вновь, сталкивается с внимательным взглядом. Так рядом — это понимают оба, и оба пытаются даже тише дышать, лишь бы не сорвать какой-то важный, значимый момент, потому что вселенная вокруг затихает не так часто.       — Спасибо, — Котаро шевелит губами почти беззвучно, Кейджи невольно следит за ними, пока не понимает, что этого невозможно не заметить.       Бокуто приходит в восторг, когда видит, что Акааши смущается. Тот, чтобы прервать неловкость, отворачивается к разложенной прямо в раковине аптечке, роется в ней, пытаясь найти пластыри нужного размера. Когда он снова проходится холодными пальцами по шее и позвонкам, приглаживая клейкую ткань, Котаро невольно подается чуть вперед, потому как готов что угодно отдать за чувство покалывания под чужими прикосновениями.       — Теперь всё хорошо, — Кейджи оглядывает результат работы, нервно дергает рукой, заправляя короткие волосы за аккуратное ухо.       Смотреть в янтарные глаза невыносимо, Акааши снова прячется за деловитостью, отодвигаясь от Бокуто, чтобы собрать медикаменты и выйти из ванной.       — Ты так заботишься обо мне, Акааши.       — Как и вы обо мне, — слишком быстрое, чуть надрывное в ответ.       Кейджи уже хватает аптечку, готовый снова позорно сбежать, но Котаро преграждает путь — в крохотной ванной это сделать не так и сложно. Бокуто чуть шаловливо думает о том, что все любовные события почему-то происходят именно в этой комнате, и берет ладони Акааши в свои — Кейджи ощущает мягкость бинтов и жгучее тепло под ними. Секунда и Котаро становится совсем вплотную, кладет чужие побелевшие руки себе на плечи, а сам осторожно притягивает Акааши к себе за талию. Тело Кейджи напрягается само собой, но он доказывает и себе, и Бокуто, что снова может доверять, так что закрывает глаза и тянется вперед.       Мягкое прикосновение сухих, пухлых губ врывается в сознание искрами закоротившей линии электропередач. Котаро не давит, целует невесомо, словно несмелый подросток — так, как Акааши не целовал никто в последние годы. Эти легкие касания разрывают какой-то ком в груди у Кейджи, что хотелось бы зарыдать прямо на крепком плече. Несколько все-таки сбежавших слез впитывает бинт на чужих пальцах, Акааши тихо шмыгает носом и действительно утыкается в ключицы, ощущает, как Бокуто мажет губами по виску и кучерявой макушке.       — Теперь всё хорошо, — повторяет его же фразу Котаро, но Кейджи знает, что он говорит совсем об ином.       Акааши не хочет думать о том, что может быть хорошего в их реальности. Однако впитывает тепло тела рядом, как губка, и верит этим словам — простым и самым искренним.