Совиный дом

      Закат расползается опасными алыми волнами над изувеченными зданиями, скрежет торчащего металла распугивает окружающую тишину, а прохладный, как для изменившегося климата, ветер противно забирается под края куртки. Акааши ежится, но упрямо идет за Бокуто, который ведет его к самому высокому комплексу в их округе. Акааши не задает вопросов, даже когда понимает, что они идут на крышу.       Кейджи хочет игнорировать крайне двусмысленную улыбку Куроо, когда Бокуто заявил, что он с Акааши ненадолго уедет «в одно место». Конечно, Акааши понимает, что так не могло продолжаться вечно, и такой, как он, в итоге все равно должен платить за свою жизнь. Он ведь уже смирился с этим, тогда почему сейчас снова трудно, как это было еще пару лет назад. Тем более Котаро оказался действительно хорошим: почти четыре месяца прошло с того момента, как он освободил его, но при этом даже пальцем не коснулся, ни разу не сделал ни одного намека на то, что Акааши теперь ему должен. Кейджи мысленно повторяет себе снова и снова, что он сам решил остаться с Бокуто, что в этот раз у него действительно был выбор.       Поток мыслей заканчивается с последним пройденным пролетом, Акааши неловко, что весь путь он молчал. Они выбираются на крышу 10-этажного здания, и ветра тут словно и нет — слабые дуновения, хотя должны быть наоборот, еще сильнее. Бокуто из загадочного и молчаливого делается еще и смущенным, Кейджи думает, что впервые видит его настолько искренним.       — Я хотел бы сказать, что дарю тебе этот мир, — Котаро смотрит куда-то за линию горизонта, туда, где сейчас прячется броскими пятнами солнце, — но наш мир стал таким разбитым и уродливым.       Кейджи не смотрит на закат, не оглядывается по сторонам на замершие, покрывшиеся грязью и мусором здания. Он прожигает взглядом широкую спину, крепкий силуэт и не понимает, а может и не хочет понимать, что тут происходит. Это больше похоже на мелодрамы, оставшиеся где-то в его подростковой жизни, а не на ту реальность, к которой он едва смог привыкнуть. Бокуто, наконец, оборачивается к нему.       — Не люблю красивые даты, праздники и прочую мишуру, но раз уж так совпало, то пусть это будет моим подарком к этому дню, — Акааши только сейчас улавливает океан тепла в янтарных глазах.       Несмотря на то сумасшедшее притяжение в их первую встречу, четыре месяца он боялся и не замечал ничего вокруг. Не видел взгляда, которым можно спасти даже такого, как он.       — У меня есть кое-что для тебя, надеюсь, ты не откажешься, — Бокуто действительно смущается, и Кейджи невольно улыбается уголками губ.       Котаро подходит ближе, достает что-то из кармана. Акааши охает, когда тот протягивает руку вперед: на мозолистой ладони лежат два одинаковых колечка, серебряных с гравировкой внутри и камушками по центру. Кольца переливаются оттенками алого, будто впитывая закатное небо, а драгоценные маленькие камни горят сразу сотнями оттенков.       — Они парные. Для тебя и для меня, — Котаро зачем-то поясняет очевидное, кольца чуть звякают в дрогнувшей ладони. — Если ты не против.       — Но почему ты… Я ведь не… ни разу… — слова комкаются у Кейджи на языке и в голове, он делает глубокий вдох и выдох, чтобы растворить в себе нахлынувшее волнение.       — Ты ведь остался со мной.       — А ты не думал, что это просто для меня выгодно? — Акааши вдруг почему-то хочется спорить, раскрыть Бокуто глаза на то, каков он на самом деле. — Что мне просто удобно прикрываться твоей защитой?       — Я сам дал тебе обещание, — Котаро почему-то улыбается. — А это еще одно подтверждение моим словам.       За эти четыре месяца Бокуто трижды прикрыл Акааши своим телом, что гораздо значимее любых слов и подтверждений. Кейджи отмирает, когда ощущает прикосновение шершавой кожи к своей руке. Бокуто осторожно берет его ладонь в свою, держит длинные, холодные пальцы так аккуратно, словно они хрустальные. Согласие Акааши звучит молча, он не отдергивает руку, когда Котаро надевает на безымянный палец кольцо. Между ними перешептывается ветер, обволакивает собой, но холода больше не слышно.       Кейджи смотрит на оставшееся кольцо. Думает, должен ли он теперь сделать то же самое, должен ли дать Бокуто такую же молчаливую клятву. Небо красит весь их проржавевший мир в теплый розовый, и Акааши нужно что-то делать, пока эта магия не рассыпалась серой пылью. Он оживает, словно до этого стоял восковой фигурой, расстегивает куртку и вынимает из-под горла водолазки какой-то кулон, снимая его через голову. Развязать то ли нитку, то ли леску не получается сразу, но Кейджи упрямо дергает за кончики. В итоге кулон — черный ромб с непонятным выбитым узором — сильным броском летит с крыши вниз.       — Зачем? — порывается спросить Бокуто, Акааши лишь мотает головой.       Прочь, прочь. К черту его прошлое, к черту амулет, который так и не помог, теперь он пытается отрезать всё, что с ним было, как ненужное, хоть и понимает, что сбежать от себя же невозможно. Но перед ним Бокуто, а в согревающем взгляде шанс на спасение или хотя бы прощение. Кейджи очень хочет простить самого себя.       — Тебе будет неудобно, если на пальце, — бормочет Акааши. — Будет мешать.       Его движения немного нервные, он продевает леску сквозь второе кольцо и затягивает тонкую нить в несколько узлов.       — Она очень крепкая, — уточняет для чего-то, пока Бокуто послушно наклоняет голову и позволяет повесить кольцо на шею.       Они снова застывают на мгновение, когда холодные подушечки пальцев проходятся по открытой горячей коже. Кейджи спешит убрать руки, но Котаро перехватывает его запястья. Проводит большими пальцами по выпирающим косточкам, поглаживает ласково нежную кожу, а потом снова тянет руки на себя. Бокуто касается губами пальцев Акааши невесомо, почти благоговейно, задерживаясь на доли секунд, а затем отстраняется. Но продолжает держать ладони Акааши в своих руках, смотрит в глаза слишком открыто и даже доверчиво.       Это первый раз, когда Котаро разрешает себе поцеловать Кейджи. Акааши же чувствует, что его постоянно холодные руки пылают огнем.       — Спасибо.       В едва различимом шепоте, который сразу теряется в окутывающей тишине, безумно много всего, но не для Бокуто. Он знает, что Акааши благодарит не за подарок, не за защиту и даже не за спасенную жизнь. Кейджи отступает на полшага в сторону, окидывая взглядом догоревшее, потрескавшееся угольками небо и вмиг почерневшие скелеты когда-то жилых помещений. И набирает в легкие как можно больше прохладного февральского воздуха, чтобы обжечься об него также сильно, как и о ладонь Котаро, которая крепко держит его собственную.