Бездна . Ремейк

​Киев этой ночью напоминал утопленника. Холодный, пронизывающий до костей дождь не просто шел — он висел в воздухе ледяной взвесью, размывая свет фонарей в мутные желтые пятна. Ветер гонял по лужам опавшую листву, приклеивая её к мокрому асфальту, словно старые письма. ​В черной «Шкоде» с тонированными стеклами, припаркованной в тени старой липы, работала печка. Двое оперативников «наружки» боролись со сном. ​— Глухо, как в танке, — зевнул тот, что сидел за рулем, протирая запотевшее стекло рукавом. — Спи давай, Петрович. Дед на транквилизаторах после операции, он до туалета-то с трудом доходит. Кому он нужен? ​— Инструкция, — буркнул напарник, не отрываясь от экрана смартфона. — Объект под наблюдением. Дочь — в международном розыске. ​— Так она в Зоне гниет. Может, уже даже сдохла в какой-нибудь разборке. Ты веришь, что она сюда сунется? В центр Киева? Смешно. ​Они не заметили тень. Она не была человеком в привычном понимании — скорее сгустком темноты, отделившимся от ствола каштана. Лейла двигалась не как спецназовец, а как хищник — бесшумно, перетекая из одной слепой зоны в другую. Дождь был её союзником: барабанная дробь по крышам машин скрывала легчайший шорох подошв. ​Пожарная лестница во дворе была старой, ржавой, но крепкой. Лейла знала каждую её ступеньку. В детстве она сбегала отсюда на свидания, теперь она возвращалась, чтобы похоронить свое прошлое. ​Второй этаж. Третий. Окно на кухне было приоткрыто на проветривание — отец всегда любил свежий воздух, даже в мороз. Тонкая стальная спица скользнула в щель, поддела шпингалет. Беззвучно. ​Она внутри. ​Квартира встретила её запахом, от которого закружилась голова. Это был не просто запах дома. Это был коктейль из валокордина, старых книг, нафталина и резкого, металлического аромата оружейной смазки. Лейла стянула мокрую балаклаву. Вода стекала по её лицу, смешиваясь с холодным потом. Она прошла по коридору, паркет которого предательски скрипнул лишь раз, но этого хватило. ​Полковник Стеклов ждал её. ​Он сидел в своем глубоком кожаном кресле в гостиной, повернутый к двери. Света уличного фонаря хватало, чтобы выхватить из полумрака его осунувшееся лицо и голову — полностью обритую, блестящую в полутьме. Через весь череп, от виска до затылка, тянулся уродливый багровый шрам, схваченный черными точками засохшей сукровицы. След трепанации выглядел как окоп на карте. На коленях у него лежал наградной пистолет «Форт». ​— Ты потеряла хватку, — голос отца был тихим, сухим. — Третья половица от порога. ​— Здравствуй, папа. ​Лейла замерла. Она видела перед собой не того могучего офицера, а человека, которого перекроили. Шрам пульсировал в такт его гневу. Но глаза... Оливковые, жесткие — они остались прежними. ​— Не смей, — полковник даже не повысил голос, но Лейлу словно ударили хлыстом. — У меня нет дочери. У меня была офицер СБУ Лейла Стеклова. Она погибла на задании в Припяти. А то, что стоит передо мной в мокром тряпье — это призрак. Грязный, продажный призрак. ​Лейла сделала шаг вперед, игнорируя направленный ствол. ​— Я спасла тебя, — она говорила твердо, пытаясь пробиться сквозь его броню. — Операция в «Феофании». Сто пятьдесят тысяч евро. Ты же понимаешь, что это не квота? Это я. Я заработала. Я вытащила тебя с того света. ​— Купила... — Стеклов медленно, опираясь на подлокотник, поднялся. Его шатнуло, но он устоял. — Ты думаешь, жизнь офицера — это товар на базаре? Ты продала присягу. Предала Родину. Стала подстилкой для террористов. И решила, что на эти кровавые деньги можно купить мне пару лет копчения неба? ​Он подошел к ней вплотную. От него пахло болезнью и яростью. ​— Ты меня не спасла. Ты меня замарала. Я теперь дышу за счет предательства. Каждая минута моей жизни оплачена кровью наших ребят. Ты хоть понимаешь, что ты наделала, дура?! ​— Я хотела, чтобы ты жил! — впервые сорвалась Лейла. — Плевать мне на присягу, плевать на Зону! Ты — мой отец! Какого черта ты вообще согласился тогда принять деньги от «грязного призрака»?! ​— Ибо знал, что ты придешь, — перебил он её, глядя в упор. В его взгляде не было ничего, кроме бездны. — Я знал, что эти олухи из наружки тебя проворонят. Они не умеют работать... ​Он перехватил пистолет удобнее. ​— Кому ещё, кроме меня, остается смыть это пятно? Кому ещё тебя удавить, сука? ​Удар был страшным. Генерал вложил в него всё: остатки сил, боль, стыд, разочарование. Тяжелая рукоятка пистолета врезалась Лейле в скулу. Хрустнуло. Лейла, чьи рефлексы были отточены мутантами и убийцами, даже не дернулась. Она приняла этот удар как причастие. ​Её отбросило на книжный шкаф. Стекло жалобно звякнуло, осыпаясь на пол. Она сползла по стене, чувствуя, как горячая кровь заливает подбородок. Мир качнулся и поплыл. ​Щелчок предохранителя прозвучал в тишине квартиры как выстрел гаубицы. ​Она подняла глаза. Отец стоял над ней, вдавливая холодный ствол «Форта» ей в висок. Его рука не дрожала. Палец побелел на спусковом крючке. ​— Давай, — прошептала Лейла разбитыми губами. Слезы смешивались с кровью. — Сделай это. Если честь для тебя дороже дочери. Давай, папа. Закрой гештальт. Спаси честь мундира. ​ Полковник смотрел на неё сверху вниз. Он видел знакомые черты, искаженные болью. Видел свои глаза в её лице. ​Тишина затягивалась. Секунда. Две. Три. ​Он должен был выстрелить. Он хотел выстрелить. Он ненавидел её за то, что она сделала, и ненавидел себя за то, что принял эту жертву. Но палец замер. Что-то глубинное, животное, иррациональное заклинило механизм. Сбой в программе «солдат». ​— Блядь! — страшный, нутряной рык вырвался из груди старого офицера. ​Он отдернул руку, словно обжегшись. Пистолет описал дугу и глухо ударился о ковер в углу комнаты. Стеклов отступил, хватаясь за сердце, лицо его посерело. ​— Уходи... — прохрипел он, не глядя на неё. — Вон отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было! Ты умерла для меня. Слышишь?! Умерла! ​Лейла медленно, опираясь о стену, поднялась. Она вытерла кровь тыльной стороной ладони, размазывая её по щеке. Взгляд её стал пустым. В этот момент в ней умерла дочь и окончательно родилась Игла. ​— Живи, отец, — бросила она, сплевывая красный сгусток на паркет. — Ты теперь мой должник. И ты будешь с этим жить. Долго. Я тебя знаю. ​Она растворилась в коридоре, оставив полковника одного в темноте, среди осколков и запаха валокордина. ​Спустя десять минут в машине «наружки» ожила рация. ​— «Сокол», доложите обстановку. ​Водитель встрепенулся, проливая остатки кофе на штаны. ​— «Центр», все спокойно. Объект спит. Движения нет. ​— Принято. Конец связи. ​Они не видели, как из тени соседнего подъезда выскользнула фигура, держащаяся за лицо. Не видели, как она исчезла в лабиринте киевских переулков. ​Зато это видел другой человек. ​На чердаке дома напротив, в вентиляционном окне, едва заметно блеснула линза. Человек в серой куртке опустил направленный микрофон и нажал «стоп» на записывающем устройстве. Лазерный съем звука с оконного стекла сработал идеально. Каждый удар, каждый хрип, каждое слово. ​— Вот это драма... — пробормотал он, проверяя качество записи. — Тарас Бульба отдыхает. ​Он достал телефон и набрал номер, который не определялся ни одной базой. ​— Алло. Это Ухо. У меня есть эксклюзив для Сыча. Товар высшей пробы. Аж про целую Иглу. Да, ту самую, великую и ужасную. Цена тройная. Нет, СБУ ничего не знает. Они в отчетах напишут, что старик спал. А у меня есть звук. И видео выхода. ​Он усмехнулся, глядя на мокрые улицы Киева. ​Дождь усилился, смывая следы крови на асфальте, но запись уже улетела по зашифрованному каналу, чтобы всплыть через какое-то время на КПК одного очень информированного торговца на «Скадовске».