поздно ставить за душу свечи

Земля была влажной и рыхлой. Проседающей под ногами и остающейся грязью на босых стопах. Я неуверенно шла вперёд, осторожно переступала, спотыкалась, путалась, падала, но поднималась и продолжала идти. Не оборачиваясь. Не оглядываясь по сторонам. Ведь по сторонам было шумно, многолюдно и страшно, как будто сама пустота, что была здесь одновременно далеко и рядом, везде, повсюду, следила за мной десятком? сотней? или, может быть, тысячью пар горящих голодом глаз? Шаг. Ещё один. И ещё. В какой-то момент я, честно признаться, не выдержала и сорвалась на бег. Роса неприятным холодом скользнула вдоль голых лодыжек, цепляясь-вцепляясь за кожу, целуя-облизывая её томным тягостным ожиданием, тихим таинством, недоступным, неведомым мне. Я не знала, где это место. Не понимала, почему бегу босиком, и что самое страшное — не помнила, кем я являлась, являюсь или буду являться. Страхом? Голосом? Жертвой? Неведением? Мама… Первый раз в моей голове. Так осознанно и так неуместно. Мама… Как будто песком по стеклу рисуя. Мама… Я впервые нарушила принцип. Негласное правило не оборачиваться и не оглядываться по сторонам. Мне ужасно, жутко, невыносимо захотелось найти себя. Себя и то, что можно назвать «мама», но вокруг по-прежнему была пустота. Мерцали вспышки белёсого света, отбрасывали тени чьи-то длинные тонкие пальцы со странным изломом средней фаланги и следы от маленьких круглых копыт с небольшим наростом слева. Я почему-то застыла. Резкий рвотный позыв заставлял сделать шаг или хотя бы полшага в сторону, но тело не слушалось, и я продолжала стоять. Я была на вершине. Мира, жизни или всего лишь горы. Где-то рядом шумел водопад, облака путались в моих волосах, пока ноги по-прежнему утопали в грязи, и я ощущала, как из бессилия рождается воля. Острая, точено точечная боль из каждой клетки тела и звук. Неправильный звук. Отвратительно-громкий вопль. — Действуй! Я подскочила резко, стремительно, будто пронизанная стрелой. Возбуждённо-порывисто оторвала голову от подушки и села на кровати, не прекращая тяжёло дышать. На лбу выступала испарина. Голова не болела — кружилась, а горло царапало. Я всё ещё не понимала, где я, не помнила, как здесь оказалась, но точно знала, что я человек и что я не слабая, а способная к быстрым решениям и уверенным действиям. — От кошмаров страдаешь? Звонкий голос звучал манерно, протяжно, слегка патетично и совершенно не вязался с вульгарным, до вызывающего вульгарным внешним образом. Девушка с длинными тёмными волосами и округлыми формами не скрытой груди и подчёркнутых бёдер сидела прямо напротив меня, вальяжно закинув одну ногу поверх другой. Её губы были растянуты в чём-то среднем между полуулыбкой и открытой насмешкой, поэтому я не понимала, а по правде, и не хотела понимать, пытается ли она быть дружелюбной или попросту насмехается надо мной. Я была не в том состоянии. Меня тошнило, морозило и одновременно бросало в жар. — Да. Что-то вроде того. Мой собственный голос прозвучал хрипло, отдалённо, почти не знакомо, и я, не привыкшая ни к чему подобному, невольно поморщилась. Бессознательно коснулась горла ладонью, как будто пытаясь растереть его и согреть голосовые связки. — Сочувствую. Таким, как мы, сны не снятся просто так. Особенно кошмары. Они, как правило, очерчивают линию судьбы, от которой ни улететь, ни скрыться. Её пухлые губы не дрогнули, сохраняя всё ту же то ли полуулыбку, то ли полунасмешку, и лишь на секунду потухший взгляд удержал меня от неудачной шутки или громкого смеха. Моя случайная собеседница говорила всерьёз и несла за собой тяжесть горя, душевной травмы, так или иначе связанной с ночными кошмарами. Я не верила в это, но я верила в горе. И в детские травмы. Как ребёнок, потерявший маму в возрасте пяти лет, я точно знала, что естественный блеск глаз в ненавязчивом на первый взгляд разговоре не тухнет просто так. — Возможно, — легко и вежливо отозвалась я между очередными попытками прокашляться. Воды, как назло, на моём прикроватном столике не было, а собеседница, не отличавшаяся, по всей видимости, ни чувством такта, ни состраданием, не спешила мне предложить свою помощь. Я не хотела просить. Я вообще не любила просить. — Ни разу, по правде, не сталкивалась с вещими снами. Не приходилось верить в них. — Верить? — она удивлённо протянула последнее «и», и её звонкий голос сменился заливистым смехом, а затем, будто бы прочитав мои мысли, она поднялась с кушетки, что стояла напротив меня, и, подхватив с подоконника графин, наполнила стакан водой ровно наполовину. — Верить — это удел смертных и белоперных. Мы почитаем силу и слушаем знаки. Ты скоро это поймёшь, и, надеюсь, сделаешь правильный выбор. Это просто. Как со стаканом, — она протянула его и всего на секунду задержала своими тёплыми мягкими пальцами мои пальцы, пока я не разорвала эту мимолетную связь, поднося стакан ко рту и смачивая губы. — Он ведь всегда наполовину пуст или наполовину полон. Не правда ли? Не оставляя стакан, я осторожно пожала плечами. Не знаю почему, но отвечать прямо на поставленный мне вопрос не хотелось. Собеседница словно склоняла меня к какому-то выбору, и озорство в её глазах не прибавляло уверенности. — На самом деле, это не важно, — спустя какое-то время всё же ответила я. Собеседница, продолжая с интересом за мной наблюдать, кивнула. Не перебивая, не переспрашивая, просто кивнула, ожидая, видимо, от меня хоть какое-то продолжение. — Главное, в нём есть вода, и это факт. Кстати, спасибо. На моё «спасибо» она лишь махнула рукой, как будто бы говоря «ерунда», и, играя глазами, протянула себе под нос не до конца понятное мне «лю-ю-ю-ю-юди». Я не решилась задать вопрос. По правде говоря, собеседница казалась мне странной, но в этой её странности было и что-то отдалённо очаровательное. Я не понимала её, но при этом не хотела, чтобы она уходила, поэтому, постаравшись поддержать разговор, спросила о первом, что пришло мне на ум: — А, собственно, где мы? Наверное, этот вопрос стоило задать сразу, как только я открыла глаза. Наверное, ещё было бы хорошо представиться и спросить, как её зовут, но голова по-прежнему не болела — кружилась — и я оправдывала себя этим, как могла. — Собственно, в лазарете, — беззлобно передразнивая меня, откликнулась девушка. — В больнице? — Нет. В лазарете. Насмешливый блеск её глаз стал выразительнее и ярче, и она откинулась на кушетке назад, касаясь спиной светлых стен. Точный ответ на точный вопрос был лаконичен, очевиден и, если честно, совсем ничего не давал. Я вдруг почувствовала себя глупой. До ужаса, до стыда, до...глупости, чёрт побери. И от этого преувеличенного «глупой до глупости» почему-то становилось неудобно и стыдно. — Это нормально, — вдруг добавила собеседница. Зрачки её тёмных глаз степенно расширялись, и она то и дело ловила своим взглядом мой взгляд, как будто читая, перелистывая и отмечая закладками особо интересные разделы во мне. Неприятное, странное ощущение. — Задавать правильные вопросы — целое искусство, но не переживай, у тебя ещё будет время, чтобы освоить его. Идеала, конечно, достичь почти невозможно, но кто знает…непризнанные порой очень сильно удивляют всех. Я хотела что-то сказать. Или, точнее, что-то спросить, но мысли вдруг замедлили ход. В голове стало липко и вязко, я неуверенно, медленно потянулась свободной рукой к виску. Её тяжёлый взгляд продолжал листать меня, читая и перечитывая. Я будто бы ощущала вмешательство в собственное сознание извне, что пыталось увидеть, узнать, убедиться, склонить и…испортить? Недолгое молчание вновь повисло межу нами, а потом внезапно, возбуждённо-нервно, спонтанно собеседница разорвала наш зрительный контакт. Её зрачки уменьшились, и она посмотрела на что-то у меня за спиной. — Ты, правда, их не чувствуешь? Совсем никак? Даже пошевелить не можешь? Вопросы посыпались один за другим, как будто были заготовлены заранее. Я недоуменно нахмурилась, а потом вдруг вспомнила яркий свет фар, выпущенный из рук руль, поворот, занос, скорость… Мысли, вернувшие себе прежнюю живость, вдруг начали заполнять набросок красками, и я, растеряно отставив стакан на прикроватный столик, на всякий случай пошевелила ногами. Одеяло несколько раз поднялось и опустилось. — Нет, — удивлённо ответила я, не понимая, как отделалась лёгким недомоганием от такой серьёзной аварии. — Я могу, — улыбка, кажется, впервые за это время появилась на моём лице, и я, абсолютно довольная, вновь пошевелила ногами. — Я всё могу, представляешь? Ноги целые! До каждого пальца! — Но я не о ногах… — А о чём? — Ну, о крыльях же, глупая! — голос прозвучал нарочито снисходительно, и прежде чем я успела как-либо отреагировать, у девушки за спиной взметнулись два огромных чёрных крыла. Это были настоящие крылья. Чёрные перья слегка подрагивали на их концах, как будто бы переговариваясь между собой, и я, не помня себя от удивлённого ужаса, кажется, слышала и понимала их. Возможно, это были вовсе не крылья. Возможно, девушка что-то пыталась донести до меня, а, возможно, источником звука была я сама, но ухватиться за здравый смысл и ответить точно на этот вопрос я не могла. Реальность и нереальность слоились, накладывались и совмещались друг с другом. В голове шумело, жужжало, мешалось, перед глазами вновь мельтешили неясные блики. Вспышка — и рядом горящие фары, звуки сирены полиции и скорой помощи. Вспышка — и рядом что-то тягучее, тёмное, тянущее прямо ко мне свои бесформенные, бестелесные лапы. Вместо запаха свежего воздуха — кровь. Медленно, вязко, топко и терпко сползающая с ложки, словно застывший мёд. Старый засахаренный мёд. Вспышка. Чьи-то холодные пальцы — сбежавшие из террариума змеи — больно сдавили виски и скулы. С силой потянули волосы на себя и, оголив ухо, коснулись его губами. Плотно и жадно коснулись губами, заставляя впитывать каждое слово этого тяжёлого, тянущегося ко мне будто из прошлого шёпота. — Я помогу тебе… — Не поможешь… — И заменим её твоей одержимостью мной… — Мы ведь знаем, что это неправда… — О нет, мы не знаем совсем ничего. Пол — какой-то странный, почему-то одновременно до невыносимого раскалённый и ледяной — закружился прямо у меня под ногами. Я почувствовала, как остро, крайне открыто мозгу и телу не хватает воздуха, как становится трудно думать и отвечать, как всё теряет чёткость контура и очертаний, как всё плывет, и только его руки на моём лице, его губы возле моего уха остаются такими же реальными и убедительно твёрдыми. — Мими! Ты ещё что здесь забыла? — О Шепфа, бедная девочка… Новые полугромкие-полутихие голоса, такие же незнакомые, как и тот, что звучал у самого уха, переплетались между собой тугим клубком неразрывных запутанных нитей. Я слышала, как со мной пытаются говорить и тут, и там, я понимала, что это важно, но не знала, ни почему это важно, ни как мне ответить. Картинки перед глазами менялись со скоростью, яркостью, резкостью калейдоскопа, а я дрожала, тряслась и кричала, реагируя на свет, как на удары тока. Вспышка. Свет. Снова вспышка. Тело и голова разрывались на части. Свет. Вспышка. Снова свет. Что-то впивалось в плечи и встряхивало. Ощутимо встряхивало меня и все мои внутренности. — Я ведь не знала! — голос звучал виновато, но «простите» так и не закончило эмоционально открытую фразу. Не слыша половины слов и предложений, я знала, знала наверняка, что девушка с манерным голосом и вызывающе-вульгарным вкусом не говорит ни «извини», ни «простите». — Меня просто послали за мазью! — Так бери мазь и проваливай, пока я тебя не послал! — И всё же откуда это?.. — я попыталась сделать шаг назад, но он — я всё ещё не понимала, кто этот он, но это был он, не она — лишь сильнее и ощутимее впился пальцами в моё лицо. Забавно, я не чувствовала ни дискомфорта, ни боли, но в этот момент, именно в этот момент мне вдруг показалось, что ещё немного, и он просто расплющит мне голову. Что у меня лопнут барабанные перепонки, что из ушей польётся кровь — медленно, вязко, топко и терпко, словно застывший мёд, старый засахаренный мёд — и что только тогда его хватка станет слабее, его шёпот станет мягче, приятнее, только тогда, когда он раздавит меня. В буквальном смысле этого слова. Очередная вспышка, и... Свет опал. Как будто кто-то зашторил окна. В ушах в то же мгновение зазвенело, а ещё стало нечем дышать. Что-то жидкое, холодное и противное забило дыхательные пути. Перекрыло проход воздуху, сделав неважным всё, кроме одного-единственного желания вдохнуть и выжить. Вспышка. Свет. Судорожно пойманный ртом глоток воздуха. — Хвала Шепфе, она очнулась! Женщина средних лет в белоснежном платье, с явным беспокойством, отразившемся на её красивых — красивых какой-то лучащейся добром красоте — чертах лица расположилась рядом со мной. Чуть поодаль застыл мужчина с заложенными за спину руками. Его чёрное одеяние ярким контрастом оттеняло бледную кожу и горящие невозмутимой глубиной глаза. На меня как будто посмотрела сама смерть, посмотрела его глазами, и я бы обязательно отползла назад, хоть на коленях, хоть на локтях, но слабость во всём теле не позволила даже поднять голову. — Я... — голос прозвучал тихо, но я увидела в лицах мужчины и женщины, что они слышат меня. Что они будут слушать.— Я не понимаю…совсем ничего… Воспоминания о незнакомке в чёрном латексном наряде и о взмахе крыльев за её спиной всё ещё были живыми и яркими, но постепенно уступали место здравому смыслу. Я начинала думать, что всё это лишь побочный эффект лекарств, игра эмоционально нестабильного после аварии подсознания. Девушка с крыльями и наш странный разговор не могли быть ничем другим, как сном или кратковременной галлюцинацией. — Ты попала в аварию, Вики, — женщина нежно коснулась моей руки, и приятное, успокаивающее тепло тут же разлилось по всему телу. Боль и слабость как будто бы отступили назад, и я выдохнула, переведя дыхание и собравшись с мыслями. — Я помню… Помню аварию, — твёрдо произнесла я, с каким-то внутренним расположением посмотрев на женщину. Видимо, она была психологом, что должен бы оценить моё состояние, а мужчина рядом — моим лечащим врачом. — Но мне ведь повезло, верно? — тут же добавила я. — Ничего не сломано и не болит... Я...я могу увидеть отца? Он ведь знает, что я здесь? — Вики... — женщина попыталась вставить хоть слово, но меня было очень трудно перебить. Я вдруг поняла, что первым делом в таких ситуациях звонят родителям, а значит папа уже давно знает и страшно переживает. Я должна была успокоить его, объяснить, что всё хорошо, что совсем не так, как в тот раз с мамой. — Вики, тише! — предприняла очередную попытку она. — Всё не совсем так, как тебе кажется. У тебя действительно ничего не сломано и не болит, потому что ты... — она вдруг замолчала, и было в этом молчании что-то тяжёлое, что-то угнетающее и абсолютно мрачное. Так люди, обычно, молчат только перед чем-то очень, ну, очень плохим. На секунду я даже подумала, что это касается папы. Что сейчас она отведёт глаза и абсолютно чужим, отстранённым голосом скажет, что папу хватил удар или что он вообще не справился с новостью об аварии, в которую я попала. Сердце в груди в этот момент забилось быстрее, и я в ужасе прикрыла рот рукой, прошептав отстранённое «нет». — Потому что твоя смертная жизнь оборвалась, — вдруг подал голос мужчина, окинув меня острым, отрывистым взглядом. Он словно пытался найти во мне что-то стоящее, что-то важное, значимое, что-то, за что можно было бы зацепиться, но я была в состоянии шока, аффекта, истерики. Мне хотелось кричать. До звона в ушах. До хрипа. До тишины. Но я, завороженная топлённым тембром мужского голоса, лишь обхватила себя за плечи, вновь зажмурив глаза. Температура тела или комнаты стремительно падала вниз, и я чувствовала, как мне становится неприятно, колко и холодно. — Ты не пережила аварию. — Что? — неуверенно переспросила я. — Ты умерла, Вики, — тут же нашла в себе силы продолжить разговор женщина в белом. — Твой отец похоронил тебя два дня назад. — Но…но этого не может быть... Это...это чушь...это бред! Полнейшая ахинея! Я так и не открыла глаз. Лишь качнулась из стороны в стороны, ощутив, как в какой-то момент эти лихорадочные, абсолютно не успокаивающие раскачивания из стороны в сторону потеряли плавность, обросли нервами, угловатостью, резкостью. Я не могла это слушать. Я не хотела это слышать. Эти люди казались безумцами, и даже это тепло, исходящее от женщины в белом, больше не располагало к себе. — Сожалею, но это правда, — твёрдый мужской голос почему-то заставил меня открыть глаза. Я почувствовала, как ресницы становятся влажными, а внутри поднимается злостный протест. Мне вдруг захотелось бросить в них оскорблениями, назвать их безумными, но мужчина, словно предвидев это, распахнул за спиной уже знакомые мне иссиня-чёрные крылья и снова их сложил. — Ты попала в загробный мир, — невозмутимо продолжил он. — Обитель Шепфы, что создал всё сущее, а также демонов, ангелов и прочих бессмертных. Мир, в который уходят люди после своей смерти. Два внимательных взгляда продолжали неотрывно следить за мной, видимо, в попытке понять, насколько я вообще готова воспринимать их слова всерьёз. По правде, я не была готова от слова «совсем». Всё вокруг казалось фарсом, игрой, чьей-то нелепой, неудачной шуткой и в то же время, как бы мне не хотелось это признать, вполне сознательным, логичным объяснением. — Не особо похоже на Ад... — машинально, на выдохе, тихо. Беззвучный смех в глазах мужчины как будто одобрил это. Он наконец-то подошёл ближе и неоднозначно качнул головой. — Самокритично. — Скорее правдиво-раскаянно. — Правдивое, истинное раскаяние всегда прекрасно, но это не Ад, дорогая, — терпеливо улыбнувшись мне, произнесла женщина. — Но и не Рай, если ты хочешь спросить об этом. Мы находимся на нейтральной территории. Здесь ангелы учатся быть ангелами, демоны — демонами, а люди, мы называем вас непризнанными, обретают себя. Вопрос в моих глазах, кажется, был таким очевидным, что мужчина ответил, видимо, демон ответил на него даже раньше, чем я успела его задать. — Такой чести, на самом деле, удостаиваются не все. Чаще всего грешные души сразу попадают в Ад, а святые — в Рай, но единицы смертных всё же выпускают крылья. — Ты тоже выпустила крылья во время прыжка. Мы успели заметить сизое оперение до того...до того как... — Ты упала. Пожалуй, первый случай в истории. Атрофированные крылья. — Мы думаем...мы уверены, что это временно! Твои крылья обязательно восстановятся, Вики. Непризнанные — потенциальные ангелы или демоны, а они не могут существовать без крыльев. Это противоестественно. Это против природы, против гармонии, против целостности! Нарочито громкое фырканье демона в ответ на горячее восклицание, видимо, ангела я пропустила мимо ушей. Мне вдруг впервые за всё это время ясно вспомнился обрыв, свежесть росы на лодыжках и голос — кажется, тоже мужской, приятный, топлённый — велевший мне действовать. Тогда я, вроде бы, и решила прыгнуть вниз прямо с обрыва, решив, что это лучший вариант проснуться. Надо же…не проснулась. — В Аду тебя бы растерзали за такие слова, — тем временем произнёс демон, заставив женщину в белом отвлечься от меня. Я с удивлением заметила, как её ласковый взгляд становится серьёзным, многозначительным и почему-то усталым. Она явно имела, что сказать и что ответить. Более того, я ясно чувствовала, сколько боли, отчаяния и смирения нёс её ответ. Абсолютно загадочный для меня и слишком очевидный для мужчины. — Но я не в Аду, Геральд, — взвешенно и как-то сухо проронила она. — И ты по этой же причине не в Аду. Мы ведь оба знаем, что это неправильно. Он просто сломал её! На потеху себе и всем своим приближённым. Даже стражи кругов имеют большую свободу, чем… — Мисселина, — он вдруг предостерегающе качнул головой и, как по мне, уж слишком демонстративно прокашлялся, — не сейчас. Не надо. — Да…, — демонстративность, по всей видимости, уловила и женщина, — …ты прав, — она глубоко вдохнула и выдохнула, вернув себя обладание, и, улыбнувшись уже знакомой мне располагающей улыбкой, вновь посмотрев на меня, осторожно взяв за руку. — Среди особенностей бессмертных есть регенерация, так что все твои ушибы и травмы уже зажили. Тем не менее, Андалин заметила признаки лихорадки, так что ещё несколько дней тебе придётся провести в лазарете. Не волнуйся и ни в коем случае не бойся! В этом нет ничего страшного, Вики. Тебя просто понаблюдают, а затем переведут в учебное крыло, и ты приступишь к обычной жизни. — Советую сделать это как можно быстрее, — бросил через плечо мужчина, уже направившись к выходу. — Задерживаться здесь — так себе затея. Потом легко укорениться среди отстающих непризнанных. — И насколько это плохо? — Смотря, что для тебя плохо… Последний ответ, давший мне целое ничего, демон обронил в дверях, за секунду до того, как, выйдя из лазарета, скрыться за ними. Я раздражённо закатила глаза, сделав улыбку всё ещё сидевшей рядом женщины чуть живее, открытее и искреннее. — Не воспринимай его слова всерьёз, — тихо, но напутствующе произнесла она, заставив меня улыбнуться в ответ. — Боже… — Шепфа, — тут же поправила она. — Шепфа, звучит как заповедь не слушать демонов. Моя нервная, эмоционально истощённая попытка пошутить почему-то воздействовала на женщину странным образом. Её рука вдруг сильнее сжала мою руку, и она придвинулась ближе, коснувшись моих волос и прошептав что-то неразборчивее. Кажется, там было что-то про осеннюю листву и листву опавшую. Про жизнь. Про краски. Про огонь. Я не поняла её. Но и не испугалась. По правде, где-то внутри мне даже стало интересно. Она как будто говорила о чём-то далёком, абсолютно забытом, но в то же время знакомом. И я могла бы зацепиться за это «знакомое», если бы усталость настолько явно не брала вверх над всеми остальными моими ощущениями. — У тебя тяжёлое, но яркое будущее, Виктория Уокер, — вдруг отчётливо произнесла Мисселина. Кажется, именно так её назвал тот демон-мужчина. — И дело даже не в крыльях. Нет… Дело совсем не в них. Я ведь всё ещё помню этот вкус. Вкус этой судьбы и этой энергии... Его невозможно ни забыть, ни спутать, поэтому да. Лучше не слушай демонов. Никогда не слушай демонов. И себя старайся не слушать тоже. Помни, что на всё воля Создателя нашего и слушать нужно лишь законы Царства Небесного.