Дневник героя из прошлого

***

Изабель не могла сдержать горьких слёз. Сегодня они с семьей навещали могилы тех, чьи имена давно стерлись с каменных плит, но всё ещё жили в чужих сердцах. Одними из павших несчастных были родственники Мии, коим не повезло пережить нападение гигантов на Шиганшину пять лет назад. Девочка почти не помнила мамину сестру и её супруга, но согласилась поехать с родителями на кладбище не ради формальностей. Не ради памяти и даже не ради уважительной тишины. Она желала выпустить наружу все негативные эмоции да нервное напряжение, что застряли под рёбрами осколками стекла после прочтения дневника пропавшей разведчицы. Когда Рид жадно вгрызалась глазами в записи Харрис, чернильные строки словно оживали в кудрявой голове, превращаясь в картины: Трост, дым, паб, бои на УПМ, капитан, кровь, имена товарищей, что исчезали один за другим и… чувства, которые ребёнку лишь предстоит прожить в будущем. Пока семья ступала на землю мёртвых для почти ритуальной памяти о близких, Изабель тянула сюда тоска, пропитавшая страницы найденного в грязи дневника, чьи слова до сих пор горели под белоснежной нежной кожей. Девочка хотела найти её. Она до сих пор не верила, что Риночка-сан могла погибнуть во время сражения за возвращение Шиганшины! Не хотела. Как такая сильная, упрямая, почти легендарная девушка могла просто исчезнуть?! Возможно, солдат устала и смешалась с местными, отойдя от военного дела, пряча свой шрам да прошлое? Возможно, лежит в какой-то хибаре под присмотром старца, который выхаживает свалившуюся на его седую голову защитницу человечества, потерявшую память? Однако горькая правда была беспощадна: о Рине Харрис не было вестей, словно та провалилась сквозь землю, не оставив за собой и следа. Ни тела, ни имени в списках — так сказал папа Саймона, состоящий в Гарнизоне. — Мам, можно я… погуляю? — Девочка аккуратно положила на надгробие своего дяди маленький камешек, блеснувший под лучами солнца, и подняла на женщину заплаканный, но живой взгляд. — Погуляешь? — Недоверчиво вскинула брови Мия, останавливаясь вырывать сорняки. — Здесь же кладбище, Иза. — Я просто хочу… — кивнула дочка, вытирая мокрые уголки глаз тыльной стороной ладони, на которой виднелись остатки земли. — Поскорбеть. По-своему. Женщина уже открыла рот, чтобы отказать любимому ребёнку в безобидной просьбе, оставляя ту подле себя, но в разговор вмешался глава семейства, тяжело выдыхая сквозь зубы остатки воздуха: — Пусть идёт, — его рука опустилась на плечо супруги, — только недалеко, малышка. Чтобы мы всегда видели твою рыжую макушку. Пусть немного проветрит голову, — уже низким шёпотом промолвил Маркус на ухо возлюбленной, чтобы дочь ничего не услышала. — Конечно! — радостно кивнула Рид младшая, пряча за детским воодушевлением нечто большее: тайну, которую взрослым не объяснишь. — Только не задерживайся, — добавила мать, опуская плечи да возвращаясь к растениям. — Вечно ты на её стороне, любовь моя… Изабель быстро развернулась на пятках, оставив каблучками в рыхлой земле крошечные лунки. Шаги были сперва осторожные, короткие, однако чем дальше за спиной оставались фигуры родителей, тем быстрее сбивался ритм, вскоре вовсе перешедший на бег. Простое серое платьице, без излишеств, но с цветочной вышивкой на боках, развивалось под тёплым летним ветром, ласкавшим покрасневшее, слишком серьёзное для возраста Рид, личико. Кое-где высокая трава цеплялась за обувь, над рыжей головой кричали вороны, вдалеке, за оградой кладбища, хрустнула сухая ветка. Воздух, наполнявший лёгкие был тяжёлым, густым, пропитанный запахом металла да старых свечей. Через семь минут силуэты родителей исчезли за мраморными плитами. Изабель осталась одна среди кривых деревянных крестов и каменных ангелов, чьи головы склонялись в скорби. Она не боялась. В груди теплилось другое чувство — упрямая решимость найти могилу той, чьё имя теперь бесконечно жило в её голове и каждом сне. Серые глаза дрожали от волнения, внимательно выискивая участок земли, отведённый под павших героев человечества. — Ну же… где ты… — шептала под нос девочка, поспешно обходя один ряд за другим. Наконец, Иза остановилась перед длинной дорогой могил с выгравированным символом Разведкорпуса — два пересекающихся крыла, словно сломанные, но всё ещё готовые взлететь в синее небо. Разгорячённое поисками да бегом сердце интенсивно било в рёбра, плечи то и дело поднимались и опускались, пока ребёнок крутил головой в разные стороны, даже не стараясь выровнять дыхание, рвавшееся из пересохшего рта короткой очередью. Изабель медленно шла вдоль захоронений, нарушая мёртвую тишину громким дыханием и шёпотом имён, смешивающимся с шелестом травы, которые она читала на надгробиях. Иногда взгляд цеплялся за пары выгравированных слов: «храбрый разведчик», «вернулась домой», «погиб, защищая Шиганшину». На одних плитах лежали свежие цветы, на других — лишь мох и тень от старых деревьев. Некоторые имена героев будто растворялись во времени, как голоса, о которых больше некому вспомнить. Чем дальше продвигалась Изабель, тем сильнее щемило в груди. Она не понимала всех слов из дневника солдата, но чувствовала, что эта женщина была особенной иначе почему её полюбил капитан Аккерман? Грёзы рисовали Рину-сан живую, не под остывшим камнем. Рид хотела увидеть Харрис в целости и сохранности: услышать её голос, почувствовать тепло руки, рассмеяться вместе… и, если бы та позволила, обнять, поблагодарив за подвиги, которые она совершила. Девочка всей душой верила, что когда-нибудь встретит свою героиню! Может, где-нибудь за стенами, под солнечным небом, храбрая разведчица всё ещё стоит плечом к плечу с капитаном — таким же хмурым и сильным, как отец… как стоят мама и папа, когда мир вокруг них рушится. Каждый новый шаг отдавался гулом в висках ребёнка. Чем дальше она продвигалась вдоль рядов павших воинов, тем сильнее дрожали похолодевшие пальцы Изабель, упрямо вычитывавшей имена на надгробиях. И вдруг — остановка. Носками туфель она громко шаркнула по земле, едва не потеряв равновесия. У одного из надгробий впереди лежали свежие цветы. Только у одного. Рядом — невысокого роста фигура в изумрудном плаще Разведкорпуса, капюшон которого скрывал лицо посетителя от любопытных глаз. Ткань мягко развивалась от ветра, но девочка сразу поняла — перед ней был солдат. Настоящий. Один из тех, о которых рассказывала мама — кто видел войну не в книгах, а прожил по-настоящему. Он стоял неподвижно, будто сам стал частью каменных памятников кладбища. От разведчика исходило что-то такое, что заставляло даже кричащих раннее воронов умолкнуть на ветках ближайших деревьев в уважении. Сердце Рид в мгновение ока ухнуло в пятки. Она боялась пошевелиться, таращась на мужчину распахнутыми от шока глазами. В горле образовался нервный комок, который Изабель сглотнула только когда перестало хватать воздуха — ребёнок всё это время не дышал. Рыжая стояла молча несколько долгих минут, наблюдая за тем, как рука неизвестного бережно опустилась на камень с именем павшего товарища. Он прикоснулся так осторожно, словно боялся потревожить крепкий сон человека, укрытого землёй. «Давай же, трусиха», — подталкивал к движению внутренний порыв Изы, который когда-то гнал вперёд её героиню из потерянного дневника. Сделав вдох да сжав ладони в кулаки ради опоры, Рид медленно шагнула вперёд к фигуре солдата. Раз. Другой. Под ногами предательски хрустнула сухая ветка. Разведчик медленно повернулся. Тени на лице сдвинулись, открывая девочке черты: короткие тёмные волосы, смертельная усталость, от которой хочется выпрямиться даже ребёнку, и взгляд, в котором застыло небо после шторма — серые глаза. Те самые. Те, что она представляла, когда читала криво выведенные буквы Рины. Изабель моментально узнала пришедшего на кладбище человека. Каждая строчка дневника, каждый рисунок Харрис, слова о нём на перепачканных страницах ожили за одно моргание глаз. — К… капитан Аккерман?.. — Едва выдохнула Иза. Голос дрожал, как лепесток на ветру. — Я… простите, я не хотела мешать… Мужчина молча посмотрел на препуганную до бледности девочку, не спеша вступать с ней в диалог. Взгляд выдался тяжёлым, пробивающим насквозь, считывая незнакомку с головы до пят, но не осуждающим, скорее с оттенком выцветшей печали, будто капрал смотрел не на ребёнка, а на своё болезненное прошлое. Изабель не выдержала да вспыхнула от смущения, опустив глаза в землю. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно на всю аллею. — Тебе сюда нельзя, — сказал Аккерман негромко, но так, что воздух вокруг стал плотнее. Одним движением он убрал с надгробного камня ладонь да развернул корпус к собеседнице, — это не место для детей. — Я… — Иза сжала кулачки, оставляя ногтями полумесяцы на ладонях, и шагнула ближе, всеми силами заставляя голос не дрожать. — Я просто… искала одну могилу… и хотела сказать… спасибо! Спасибо Рине-сан… и вам! Я знаю, что она не могла просто вот так сдаться! — Слова вырывались с усилием, слишком большие для маленького рта. — Я уверена, капитан, что она жива! И… мы обязательно её найдём! Последние слова Изабель почти выкрикнула: звонко, с надрывом, как клятву. На глазах предательски выступили слёзы, которые она начала торопливо вытирать рукавами своего платья. На мгновение между ними повисла тишина. Только летний ветер прошелестел в кронах деревьев, развивая ткань плаща разведчика. Его серые глаза впервые за долгое время дрогнули — не от боли, не от воспоминаний… от чего-то почти забытого за прошедшие месяцы. От надежды. — Смелая, — тихо сказал Леви, снова переводя взгляд к камню, к выцветшим буквам на сером граните. — Не теряй это. Рина… ценила таких. — Меня зовут Изабель Рид, — выпалила с хрипотцой ребёнок, шумно втянув носом воздух, боясь расплакаться сильнее, — и я точно знаю, что она жила по сердцу. — Иза неуверенно сделала шаг к взрослому, собрав остатки храбрости. Она зажмурилась и выдохнула всё, что копилось в груди месяцами: — Риночка-сан вас очень любила! Пожалуйста, держитесь ради неё. Я тоже буду! Чтобы когда она вернулась, она гордилась нами обоими. Слова девочки повисли в воздухе, чистые, как молитва. Аккерман долго молчал. Его пальцы непроизвольно сжались, ловая память о девичьих ладонях, которые он, дурак, держал слишком мало, чем мог бы. Мужчина замер деревом, не шелохнувшись, однако в серых глазах заплескалось тепло. Почти человеческое. Наконец, капитан выдохнул сквозь плотно сжатые зубы и сделал несколько шагов к ребёнку, кладя руку ей на кудрявую макушку. Осторожно, почти невесомо, словно боялся ранить храбрячку. — Ты похожа на неё, — наконец произнёс Леви негромко, не разрывая зрительный контакт. — Правда?.. — Иза подняла покрасневшие глаза, блестящие от слёз. — Такая же упрямая, — сухо, но почти тепло ответил солдат и, не дожидаясь новой порции детских откровений, повернулся к тропе, ведущей вниз по склону. Рид неотрывно смотрела герою вслед: на прямую спину, на тяжёлые шаги человека, который впервые уходит с кладбища не с болью, а надеждой, пусть глупой, но зато показавшей мужчине, что он ещё живой. Девочка стояла на месте до тех пор, пока фигура старшего не растворилась в солнечном мареве. Только тогда она обернулась к могиле разведчицы и улыбнулась холодному камню так, как обычно улыбаются близкому родственнику: — Вот увидишь, Риночка-сан, мы тебя найдём. Обещаю.

***

Повозка, на которую Армин и Моблит усадили раненых женщин, стояла неподвижно, в пятидесяти метрах от входа в старую церковь. Деревянные доски дрожали от каждого подземного толчка, будто сама земля не выдерживала того, что происходило в недрах кристаллических пещер. Ночной воздух, несмотря на прохладу, был тяжёлым, пах порохом и гарью, забивал в ноздри аромат запёкшейся крови. Арлерт, бледный, с заломленными бровями, оказывал подруге первую помощь, пока подчинённый Ханджи занимался своим командиром. Его руки дрожали — не от страха, а от отчаяния да спешки. Он слишком хорошо понимал, что происходит внизу, где остался отряд Аккермана, и какова вероятность того, что никто из них не выйдет на поверхность живым. Голубые глаза наполнились влагой, подобно волнующемуся морю, о котором так мечтал юноша, рассказывая о большой воде товарищам у вечерних костров. Сейчас же столь невинные грёзы казались издевательством судьбы. Если сегодня под кристаллами пещер погибнут те, кого ты любил, как выжившие смогут порадоваться лазурным волнам, щекочащей ступни? Как они смогут открывать новые горизонты, если сердце уже треснуло пополам? В какой-то момент мышцы руки дрогнули и Армин сильней натянул бинт, качнув тело шатенки. — Прости, Рин, я… — выдохнул он, но слова быстро расстворились в темноте. Он не стал договаривать, осознав, что девушка сейчас не слышит ничего, кроме гула земли. Харрис сидела молча. Ни стона, ни вдоха сквозь зубы. Она замерла, будто стала частью повозки после того, как ноги коснулись обработанного дерева. Тело ссутулилось, пытаясь стать меньше, чтобы спрятаться от ужасающей реальности. Только непрекращающиеся слёзы жгли янтарные глаза, стекали по разгорячённому перепачканному кровью и гарью лицу, оставляя от себя белёсые полосы на щеках. В зрачках только пещеры. Туда, где остался он.

«Если Леви погибнет там… если это был наш последний разговор…

Я так и не сказала ему… ушла из-за чёртового приказа»

Треснувшие губы дрогнули, будто разведчица пыталась прошептать имя мужчины, но вместо этого из груди вырвался только сдавленный, судорожный вдох. Мир вокруг стал глухим. Харрис не слышала ни шелеста листьев, ни голосов Моблита и Армина, ни прерывистого дыхания майора, только подбитое командой капитана сердце било в ушах тупым импульсом — гулко, больно, неровно. Хотелось закричать, рвануть обратно, сорвать бинты, снова надеть УПМ и прыгнуть вниз, к капитану, рядом с которым не страшно было умереть. Однако тело, предательски ослабленное кровопотерей, не слушалось хозяйки. Алая кровь проступила розой на свежей повязке, вынуждая Рину оперется спиной о стенки повозки, расслабляя натянутое, подобно струне, тело. Тянущая в простреленном плече боль постепенно выходила на передний план, но она была не более, чем назойливой мухой по сравнению с ураганом, разрывавшем девушку изнутри. Он остался там. Он приказал уйти. Он под обломками породы. Пока она в безопасности. Наверху. На свободе. — Всё будет хорошо, они выберутся, — решил поддержать молодое поколение Моблит, переведя потемневший взгляд с Армина на Рину.

«Хорошо?»

Как может быть «хорошо», когда под землёй осталась надежда человечества? Как может быть «хорошо», когда не знаешь — жив ли Леви? Когда в груди пусто, будто вырвали кусок души и оставили вместо зияющую дыру? Харрис прикусила внутреннюю сторону щёк до металлического привкуса на языке. Она едва сдерживалась, чтобы не сорваться с проклятьями на старшего, решившего, что одной дурацкой фразой сможет возвдвигнуть над товарищами в пещерах непробиваемый щит. Пальцы дрогнули, проведя по бедру, где должны были покоится сменные лезвия да клинки. Если бы она не была так беспечна, если бы не рвалась отомстить за Ханджи, сейчас бы гордо стояла подле Аккермана, бесстрашно встречая кончину плечом к плечу. А теперь… Ей придётся заново учиться жить, во второй раз собирая разорванное на ошмётки сердце. Возможно, такова её судьба? Сражаться за человечество, резать гигантов, поддерживать сослуживцев, но вечерами… тонуть в одиночестве, сталкиваясь лицом с дремающими под кожей демонами. Рина так жаждет встретить конец войны, сложить на старости лет оружие… но есть ли смысл беречь себя до седины? Когда оба любимых мужчины останутся для неё лишь тенью болезненных воспоминаний? От меланхоличных размышлений шатенку отвлёк оглушительный треск со стороны пещер. Она вскинула голову мгновенно — как зверь, почуявший беду, находя зрачками рвувшуюся сетью трещин землю. Воздух задрожал от рванувшего из разломов горячего пара, напоминая гейзеры. Меньше, чем через две минуты, пробивая спиной почву, небо заслонила огромная исполинская туша гиганта, превышающая любое чудище, которое Разведкорпус видел ранее. Красная кожа парила, словно плавилась, из-под неё шёл дым, несущийся порывами ветра. Даже стоя далеко от эпицентра, солдаты ощутили на лице пробивающий до костей жар с тошнотворным запахом плоти. Рейсс. Он вырывался из пещер, ломая землю, ломая всё, что попадалось на пути. Сердце Харрис сжалось, заколов иглой по мышце; рёбра же сомкнулись, не давая вдохнуть, вдавливая внутренние органы друг в друга; желудок свело в спираль вместе с кишками. Это было невозможно. Никто не может выжить под таким адом. Никто, даже Аккерман. Это конец. — Чёрт возьми… — Боже… — Армин судорожно втянул воздух, глаза расширились. — Это… невозможно. Он… такой огромный… Шатенка смотрела не мигая. Казалось, что Рина выплакала всю жидкость из тела, но она ошибалась. Новый поток рванул сильней предыдущего, обжигая лицо, стекая на покрытую порохом форму Разведкорпуса. В висках щёлкнул переключатель, стиравший остатки самообладания молодого солдата. Она рывком перелезла на противоположную часть повозки, сжав пальцы в дерево с такой силой, что фаланги побелели, а ногти содрали с края защитный лак. Бессилие накрыло волной — тяжелой, вязкой, липкой, от которой не сбежать. Харрис ничего не могла сделать. Ни помочь. Ни умереть рядом. Только смотреть за проклятым омерзительным чудовищем, ползущим в сторону оставшихся стен королевства. И впервые за всё время войны Рина почувствовала, что настоящая смерть — не когда тело гибнет под зубами гигантов или от пуль собак Кенни… А когда остаёшься жить, зная, что там, под землёй, осталось умирать твоё сердце. — Леви!!! — Голос сорвался на дикий, истерический вопль, пронзающий воздух. Девушка искала хотя бы отблеск клинков, хотя бы тень, знак, что там, внизу руин пещер, Аккерман всё ещё сражается, жадно хватаясь за жизнь. Ничего. Она не сразу поняла, как дёрнулась слезть с повозки на землю. Харрис рванула на эмоциях — с яростью, с отчаянием, с животным стоном подбитой львицы. Арлерт, отчаянно всхлипывая, удержал её за талию в последнюю секунду, проигнорировав прилетевший в скулу удар локтём. — Пусти!!! — Женский крик сорвался в пустоту. — Пусти, чёрт тебя возьми! — Рина, нельзя! — Выдохнул юноша, задыхаясь. — Он бы не хотел… он же приказал… — Он остался там! К чёрту его приказы! К чёрту гигантов! Рейссов! Всех к чёрту! — Крик разведчицы перерос в настоящий срыв, рвущийся из самой груди. Голос хрипел, ломался, вторя звуку крошащегося под рёбрами сердца. — Харрис! — голос Моблита разрезал шум вокруг — ровный, твёрдый, как выстрел. Он подошёл к друзьям быстро, одним движением ухватив шатенку за плечи. — Посмотри на меня! — Старший наклонился ближе, и впервые в его взгляде мелькнула боль, — пока мы живы, он не проиграл. Поняла? Не смей ставить точку раньше времени. — Он… — прошептала она, спотыкаясь на каждом слове. Мир перед янтарными глазами дрожал, словно в горячем мареве. Дыхание прорывалось сквозь всхлипы короткими очередями, стараясь подавать кислород в выжженный без остатка внутренний мир. — Он там… — Я знаю. И если кто-то способен выбраться из этого ада — то только он. Они все, — взгляд мужчины скользнул на такого же сломанного Арлерта, оставшегося за спиной подруги. Его дрожащие руки ещё держали её за талию мёртвой хваткой. Слова Моблита ударили в грудь молодых бойцов неожиданно мягко, как лоскут ткани, прикрывающий открытую рану. Они синхронно выдохнули скопившееся под кожей напряжение, опуская натянутые плечи вниз, словно кто-то незримый разрезал державшие их невидимые нити. Рина, ещё дрожа от бессилия, закрыла глаза, стараясь выровнять дыхание. С каждым глубоким вдохом она возвращала себе привычное самообладание, вытирая рукавом формы остатки стекавших по щекам слёз. Пепел оседал в лёгких, пока пульс где-то под ключицами, редкий, слабый, но отпускал накатившую истерику, расстворяя ту ночной темноте.

«Моблит прав. Ты должен выбраться, но даже если нет, я не опозорю тебя.

Я буду сражаться за нас двоих. Дышать за нас двоих. И, клянусь, если…

если судьба вернёт мне тебя, я больше никогда не отступлю!

Я буду оставаться рядом, даже если ты дашь приказ уходить»