американские горки

you don't really wanna stay but you don't really wanna go

Их отношения с самого начала были неопределенными и противоречивыми, как катание на американских горках — снизу вверх, сверху вниз; то завораживает, то тошнит. Нельзя сказать наверняка, что тебе не понравилось и ты больше никогда не сядешь туда вновь, но и что пришлось по душе, что это была лучшая поездка в твоей жизни — тоже никогда не скажешь. И, едва ступив обратно на землю, думаешь — так лучше; почва под ногами, стоишь ровно, уверен в каждом следующем шаге. Больше никогда туда не вернусь. Но, стоит снова оказаться в парке аттракционов — и не можешь выкинуть из головы мысль о новой попытке, не можешь прекратить вспоминать адреналин и те незабываемые ощущения, которые удалось пережить в прошлый раз. Так и у них: разбегаясь, они каждый раз думают, что навсегда. Что это конец. А потом вдруг сталкиваются — как две летящие на всех порах кометы, — и уже не могут отпустить друг друга. Изнутри жжет, напоминая о всех неудачах и проклятиях, летящих в спину при ссорах, и в то же время — согревает, поселяя в душе надежду о примирении, о мире, любви, стабильности. Как забавно; ведь их стабильностью давно стала эта биполярная любовь. Диму от этих американских горок воротит в который раз; а Сударю, кажется, даже нравится. Сударь мечется из стороны в сторону, Сударь не может определиться и — как обычно, — делает неправильный выбор, чтобы потом сделать правильный. Никите всего мало. Он лезет на рожон, чтобы потом с него свалиться; обливает Масленникова потоком ледяной воды и — сразу же за этим — обжигает кипятком; тянет в такие желанные и страстные объятья — и следом же отталкивает, запрещая прикоснуться; исчезает из его жизни на долго, невыносимо тянущиеся недели, а после внезапно возвращается и остается рядом, будто всегда здесь был. Перед глазами у Димы проносится кадр за кадром противоречие: теплая улыбка, заставляющая верить и тянуться ближе, внезапно сменяющаяся безысходной тоской, обволакивающей вселенским холодом и пустотой; будто мгновенно создающей между ними пропасть в несколько световых лет. И Масленников, что бы ни делал, не может эту пропасть преодолеть, пока этого не захочет сам Никита. Сударь в такие моменты где-то далеко: он начинает общаться с людьми из другого окружения, находит новые интересы, принимает участие в чужих проектах, создает — в основном в стол — что-то свое, уезжает, никого не предупреждая, и никогда не может найти места, где осесть. Диме не остается ничего, кроме как отвлекаться; он с головой погружается в работу и не может перестать каждый вечер думать о Никите. Обо всем подряд, связанном с ним: о хорошем и о плохом, о том, как он там, в порядке ли, и о том, вспоминает ли он его вообще, скучает по его голосу — и борется с желанием позвонить, в борьбе с которым помогает Полина, — и одновременно хочет избавиться о каждом воспоминании о его взглядах, улыбке, смехе, прикосновениях, которые высечены у него в памяти. Все в команде знают о их сложных взаимоотношениях. Если раньше Артем и пытался шутить на эту тему, то быстро просек, что делать этого не следует — себе дороже, — и стал избегать эту тему в принципе. Арина старается освобождать ему время для отдыха, чтобы он не погряз в рабочих вопросах и делах, однако Масленников, наоборот, всегда стремится ухватиться за еще большее количество проектов, чем обычно. Даник предлагает съездить куда-то вместе, развеяться; Полина заводит долгие разговоры ни о чем и обо всем на свете, стараясь вывести на душевные темы — или, наоборот, отвести все неприятные и негативные мысли подальше; Эмиль задаривает Диму всякой всячиной, в духе коробки вкуснях или билетов на какие-нибудь концерты, чтобы он мог порадовать себя мелочами. Вокруг него постоянно крутится нескончаемый поток людей — чтобы не дай Бог он почувствовал себя хуже, расстроился и начал загоняться по поводу своей ненужности, бесполезности и одиночества. И, конечно, Дима ценит это. Очень ценит. Он души не чает в ребятах — и искренне благодарен каждому из них. Но ни одно их старание не могло заменить ему общения и встреч с неугомонным, таким далеким, скандальным, неопределенным, трепещущим, убегающим, но всегда возвращающимся, по-настоящему родным Сударем. И ни один, даже самый приятный, дорогой или продуманный подарок от Эмиля не мог стоять наравне с обычным присутствием Никиты рядом. Ни один разговор по душам с Полиной не мог заменить всех глупых, бессмысленных, полночных размышлений о жизни с Сударем на их маленькой скромной кухонке в однушке. Ни одна прогулка с Ариной и Цири не могли помочь ему расслабиться так, как широкая улыбка Никиты, его ярко-сияющие глаза — и потягивание за руку куда-то в сторону, чтобы «сделать хороший кадр вон там» или «посмотреть, как украсили главную площадь на днях». Масленников проходит мимо знакомых мест, глядит на оставленные в их квартире вещи Сударя, натыкается в рекомендациях на собственные ролики с ним в коллабе и пересматривает всплывающие совместные фотографии в галерее, и все не может понять, что сделал не так, чем все это заслужил, когда все наконец устаканится, изменится ли что-то на этот раз. И прекрасно знает, что, стоит Никите появиться вновь на пороге — все это уже будет неважно. Абсолютно неважно. — И ты что, не собираешься ничего менять? — спрашивает Савекина из раза в раз, как по старому, заезжанному сценарию. — Я ничего не имею против, это твое дело и мы с ребятами примем любое твое решение, но... И Дима никогда не слушает до конца — перебивает или витает в облаках; знает, что Полина абсолютно права, и все равно слышать эту правду не желает. Ведь правда всегда бьет больнее всего. Ошибки повторяются вновь и вновь. Водоворот чувств зациклен — и пусть говорят, от любви до ненависти один шаг, Масленников знает, как никто другой, что застрять посреди двух крайностей очень и очень легко. — Может, ты просто его не так понял? — пожимает плечами Чернец. Для него Сударь — как и для многих, — самый позитивный, добрый и настолько легкий на подъем человек, что кого-то обидеть и заставить страдать не может даже в самых худших фантазиях. Дима лишь усмехается и неопределенно кивает в ответ. — Будь проще, Димас. Все проходит — пройдет и это. Не проходит. Ни чуть. В замке вдруг щелкает замок. Масленников, отвлекаясь от переписки, где они с Даником обсуждают следующий видос, думает, что ему послышалось. Осторожно снимает с головы наушники и прислушивается, глядя вглубь квартиры; надеясь, что ему послышалось, померещилось — и вместе с тем просто надеясь. Надеясь, но сам не зная, на что. Не послышалось. Входная дверь хлопает и на пороге комнаты почти тут же вырисовывается знакомый силуэт. Копна темных волос небрежно разбросана поверх повязанной на голове банданы, темные, выразительные, почти бездонные — как черная дыра, — глаза смотрят внимательно, чуть наивно, в самое сердце. И это самое сердце падает куда-то вниз. Не веря своим глазам, Дима неловко поднимается со своего стула, задевает его ногой — тот с грохотом валится на пол, — и замирает на месте. Никита чуть приподнимает брови, улыбается, будто приветствует — мимика у него всегда выразительная, яркая; и Масленников от нее почти забывает, как дышать. Сударь отставляет чемодан в сторону и проходит в комнату, навстречу Диме. Тот резко срывается со своего места и заключает его в крепкие, жадные объятья, почти сдавливая до хруста костей. Никита шумно выдыхает ему в самое ухо, от чего у Масленникова по коже пробегают мурашки и кружится голова. Кажется, он снова на вершине американских горок. И ему отсюда не слезть.

someone call the doctor got a case of love bipolar stuck on a roller coaster and i can't get off this ride