Во всем виноваты женщины

Она пнула носком дорогой туфельки кожаную дверь молочного оттенка с золотой прошивкой и янтарной ручкой. Там, в глубине слышалась музыка, кажется, Брамс? — Почему не Бах? — ласково улыбнувшись, прошелестела Амбруазина, проходя через сумрачную комнату, уставленную горящими свечами, сбрасывая обувь и ныряя в разобранную постель. Со стены подмигивал Биг Бэн, Мориарти сидел к ней спиной, его пальцы носились по клавишам рояля (и как она не заметила это трехногое чудище утром?). Девушка сунула подушку под щеку, облизнула губы. Брамс рыдал, шелк гладил кожу. Джим так и не повернулся к ней, пока не доиграл. И с какой, собственно, стати он Джим? — Киса, я рекомендовал тебе бордель, а не мою спальню, — обронил Мориарти, проводя ногтями по черному полированному дереву.       «Киса» вскинула подбородок и тут же пожалела о резком движении. Горло плевалось огнем и резало колючей проволокой, стоило заговорить, получался лишь свистящий шепот. Но молчать было выше ее сил. — Вчера, как я понимаю, тебя сие не остановило? Считай, что мне понравилось, и я решила повторить. Но только тронь меня — сердце выжгу! — она от всей души надеялась, что звучит угрожающе. — Буду благодарен, оно мне только мешает. Зажигалка на тумбочке, выжигай и убирайся, — буркнул он, резким движением нырнув в постель рядом с ней и дергая на себя одеяло. Амбруазина перехватила пододеяльник, вцепившись в шелк красными ногтями. — Это ты убил Бастьяна? — Я думал — ты, — удивился консультант преступного мира, вновь оттягивая одеяло на себя. — Почему? — Почему думал, что ты убила, или почему ты убила? — зевнул Мориарти. — Я не убивала, — Амбруазина резко села, обхватив колени руками. Черные глаза стали цвета сожженного солнца, блеснули золотыми искрами и погасли, — не убивала. Я его любила. — Когда это кому-то мешало? — удивился англичанин, — мы всегда убиваем только тех, кого любим. А других… Других мы «выполняем», «решаем», «кончаем». Вот что ты, Киса, со своими делала? — Травила, — машинально бормотнула девушка, и Мориарти расхохотался. — Так за что ты убила Оржеваля? — Я не убивала! — сожженные солнца ощетинились черными ресницами, — я бы не смогла! Никогда не смогла, я… Хорошо. Я не убивала, у меня есть алиби. Вот! И месье Дегре подтвердит. — О, месье Дегре! Наслышан, наслышан. Кстати, а почему он не предложил тебе защиту и поддержку государства? — рука с квадратными ногтями, покрытыми бесцветным лаком, поймала девичью щеку. Лак? Серьезно? Амбруазина сбросила ладонь — щеке тут же стало холодно. — Он предлагал защиту. «О, мадемуазель, ваша безопасность нам так важна, а вы так дороги, я могу дать для вашей защиты целого одного придурка-полицейского, который будет дрыхнуть под вашим подъездом, правда, без выплаты ему внеурочных — вы же понимаете, бюджет! Возьмите! Не откажите! Подумайте!», — передразнила Амбруазина, высвободившись из плена теплого одеяла, и начала наматывать круги по комнате. Розовато-серая юбка взлетала к талии, тонкие пальцы теребили перламутровые пуговички, дергали кожаный пояс, — кто он такой, этот полицейский? Почему появился в такой удачный момент? Может, это он пытался меня убить? — Зачем? — изумился Мориарти.       На пол полетела ваза, из которой еще утром Амбруазина планировала попить водички. Зря планировала. Воды не было. Желтые цветы рассыпались по ковру, она с удовольствием наступила на хрупкие лепестки пяткой и прошипела: — О, какой информированный! Меня душили всего три часа назад, а ты уже в курсе и выбираешь венок на гробик? — Надежные источники заверили, что в ближайшие пару часов в нем нет нужды. Кстати, что предпочитаешь? Композицию «нежное сердце» или «вечный покой»? Вот не надо швырять в меня своими Джимми Чу! Я к твоему приходу зажег триста сорок две свечи вручную! Ты представляешь, сколько времени убил? — В среднем на зажжение одной свечи уходит четыре секунды. Таким образом, чтобы зажечь триста сорок две, у тебя ушло бы тысяча триста шестьдесят восемь секунд или около двадцати минут. Однако, это в случае, если не считать минимум две секунды на зажигание спичек. Но ты не кажешься мне человеком, который зажигает свечи без остановки просто потому, что ждет, когда к нему заглянет симпатичная брюнетка. Следовательно, плюсуем… — кандидат математических наук беспорядочно шевелила пальцами, раскачиваясь с носка на пятку. — Ты скуууучная! — пропел кастратно-сусликовым голосом глава преступного мира, закатив глаза к подвесному потолку, — хорошо-хорошо, спички кончились, зажигалки я не люблю, а потому использовал бикфордов шнур. Милая, а ты бы не могла перестать столь бессистемно метаться по комнате? Двигайся по параболе хотя бы, коль твоему сердцу так дороги математические заморочки?       Он протянул руку в ее сторону, и Амбруазина мгновенно осыпалась на ковер, змеино-гибким движением переместившись к балконной двери. Удостоверилась, что спина защищена, и вновь начала сплетать и расплетать пальцы. Было страшно идти сюда, но от перспективы провести в одиночестве остаток ночи возникало непреодолимое желание кричать без остановки как можно громче. Кричать не давало порванное горло, принять предложение Дегре о защите — страх перед полицией и развивающаяся без таблеток паранойя, — а ведь, действительно, слишком быстро и удачно месье сыщик появился в ее салоне! Тоже мне, спаситель нашелся! Может, разнюхивал что-нибудь? Она пойдет к Джиму, у Джима будет в безопасности, ведь ни один убийца, каким бы идиотом он ни был, не осмелится навестить преступного консультанта ближе к утру. Он ее защитит! Ну… если не убьет. — Киса, да не стану я тебя убивать, — хмыкнул англичанин, и Амбруазина с тоской поняла, что все свои сомнения умудрилась выпалить вслух, — кто ж знал, что все так запущено? Завязывай искать врагов, лишь бы поверить в свои силы, иди спать.       Амбруазина покрепче вжалась спиной в балконный пластик. Мориарти покачал головой и швырнул девушке подушку. — Сиди там, если так хочется, а мне расскажи сказочку на ночь. Поведай, почему стала на скользкий путь порока и преступления? — Я всегда был плохим, детка, — басом спародировала она реплику из какого-то глупого американского фильма. Всего минута прошла, а этот пижон снова раздражает до темноты в глазах. Неужели совершенно безразлично, что молодая красивая француженка забирается к тебе в постель? — Плохие есть двух сортов, золотце. Слабые и сильные. Слабые всего боятся, а сильные знают, чего надо бояться. Ты слабая. — Пока да, — неожиданно для себя призналась наемница, пристраивая подушку на колени, а голову — на подушку. — Ого! — злодей консультант вынырнул из-под одеяла, цепко оглядел гостью и с разочарованным вздохом нырнул обратно, снова передразнивая голос суслика-кастрата, — конечно-конечно, за этим скрывается история, полная слеееез и страданий, но я не хочу ее слушать. Эти стены — для радости. Вот и вспомни что-нибудь радостное. Например, как корчилась твоя третья жертва. — Понятия не имею, была далеко. — Что, не хватило ума прицепить камеру? — осуждающе поцокал языком. — Тебе говорили, что ты… — на миг она замялась, подбирая слова, — высокофункциональный социопат? — Вот только не надо оскорблять меня эвфемизмами! Я высокоинтеллектуальный психопат и могу предположить, что твое стремление убивать по заранее составленному плану связано с катастрофически тяжелым детством. У всех оно связано с детством. Что там у тебя? Папа-мама-собака? — Собаку я утопила в колодце, мне купили кота. — А кота, надо думать, повесила под потолком. Никакой фантазии. Что ж, ответь на вопрос, и я отдам тебе одеяло. Кого ты любишь больше: папу или маму? — Папу.       Казалось, ответ привел его в изумление. Во всяком случае затылок казался очень удивленным. — Ты любишь папу? — Очень, — в голосе Амбруазины скрежетнуло предупреждение. — Но, киса, что интересного в том хлипком социологе, который сейчас стоит за прилавком магазина чистейшей экологической картошки? Дай угадаю, он научил тебя играть в шахматы?       Она расхохоталась, на этот раз искренне. — За прилавком отчим. И в нем действительно нет ничего интересного, он гордится тем, что его картошка продается с комьями земли, хотя, как и все, поливает ее раствором антибиотиков. Просто не моет клубни, как это делают в супермаркетах. Мама вышла замуж, чтобы… чтобы… а, дьявол ее знает, зачем, мы не были близки. Наверное, чтобы дать имя незаконнорожденной швали, то есть — мне. — Незаконнорожденной? — в голосе Мориарти мелькнуло недоумение, — в нашем веке так еще говорят?       Пальцы с красными ногтями сплетались и расплетались у губ с космической скоростью. — Мой отец священник. У нас, католиков, быть дочерью священника означает быть незаконнорожденной, в отличии от вашей протестантской церкви. У вас вроде пасторы могут жениться и иметь детей? А насчет шахмат… Отчим и правда научил меня играть в шахматы. А вот отец научил выигрывать. — Как трогательно. А почему рекламы твоего отца до сих пор нет в Интернете? — Джим, зачем ты все время выпендриваешься? — вопрос прозвучал громко и требовательно, что удивило обоих. Амбруазина схватилась за горло — надо же! Почти не болит! Мотнула волосами, прыгнула в постель, рванула на себя одеяло, уставилась на чисто выбритое лицо, стильную стрижку и шелковую пижаму. Хоть бы попить предложил, что ли, если такой идеальный, — только, умоляю, не надо мне вещать, как ты проник в сокровищницу Тауэра, тюрьму Пентенвиль и английский банк! — Не понял, ты не считаешь это достойным уважения? — Банальный грабеж с сообщниками. Слетай в Стамбул, принеси из Топкапы изумруд с чалмы Сулеймана, тогда и поговорим. В том музее на каждый экспонат по два охранника, на каждого охранника по автомату, стреляют они без предупреждения, а за пособничество в преступлении нет демократического суда присяжных — рубят головы легко и изящно. Попробуй там найти сообщников. — О, девочка взрослеет. Купить тебе велосипед? — мужчина встал и, сверкая серо-голубой шелковой пижамой, направился к Бэну. Что-то нажал, что-то переключил и с шутовским поклоном протянул ей стакан сока. Красный апельсин, поразилась Амбруазина, ее любимый. Шикарная комбинация горечи и сладости. Опустошив стакан и завернувшись в честно заработанное одеяло, она зевнула. — Что я делала у тебя вчера ночью?        В ответ услышала такой же зевок. — Потом расскажу. — Когда? — Когда солнце будет светить, фонтан бить, а церковные колокола звонить. Ну, а ты по мне соскучишься. А сейчас — спааать! Прежде чем рухнуть в сон, она услышала его присвистывающий шепот: — Киса, ты ведь знаешь, что убийца не тронет тебя, не тронет тебя, не тронет тебя…

***

      Головная боль радостно колотила в правый висок связкой шипастых шариков, Амбруазина старательно разрывала на тонкие полоски все найденные в салоне газеты, сворачивала бумагу трубочками, поджигала, отрывала, сворачивала, поджигала, отрывала, сворачивала, поджигала…       Над свадебными платьями в стиле бохо пепельными прядями таял дымок, на антикварном серебряном подносе высилась башня обгоревших спичек. Странно, но она, как и Джим, не любила зажигалок. Секундочку, а с какой стати он Джим? О, это, кажется, уже было!       Амбрузина проснулась у Мориарти в пять утра, вцепившись зубами в ладонь, как всегда, когда видела очередной кошмар. Злодей-консультант мирно посапывал в лиловую наволочку, и злость на него тут же заслонила страх пробуждения. Дрыхнет, словно рядом с ним ночь провела не красивая девушка, а мешок с каштанами! Как и в прошлый раз, она легко стекла на пол, подхватила одежду, скользнула к двери, подумав, что такие утренние ритуалы могут стать привычкой. Что же все-таки произошло с ними в ту первую ночь? Они были близки?       И он был так плох, что она ничего не запомнила? Какая жалость! Хорошо, хоть это был не ее первый раз, обидно было бы… Первый раз, первый раз… А какой он был — ее первый раз? Головная боль радостно запрыгала в затылке, в руках оказался руль, под каблуком — педаль газа, под колесами — идиот-велосипедист. Что? Сейчас пять утра, зачем он выехал на свою дурацкую дорожку, пока она пыталась вспомнить, которая из педалей сцепление, а которая — газ? Бирюзовый кабриолет надменно фыркнул, плюнув на лежащего ничком глупца темным дымком, и помчался к Новому мосту, набирая скорость. Головная боль раскачивалась на качелях в районе лобной доли и радостно таранила каблуками кость изнутри. Подумаешь, один велосипедист! Сам виноват, смотреть надо! Вот ее убить хотят, неизвестно кто, неизвестно зачем, неизвестно где!       Трясущаяся от страха, боли и адреналина Амбруазина, вопреки всякой логике, примчалась в салон и рухнула на диван, с которого только вчера встала, перед тем, как почувствовала на шее удавку. Тут ее никто не тронет, не тронет, не тронет…. Одна воронка в две пули… Одна пуля в две воронки… Как там звучит это дикое пророчество? Два единорога, одна женщина? Нет! Две женщины, один единорог! Боже, снова эти чертовы кошмары! Почему они вернулись, ведь она исправно пьет таблетки и оставила в покое кальян!       Все ее мертвецы приходили вежливо и надолго не задерживались. Придурок, называвший себя герцогом Модрибуром, был, пожалуй, самым мерзким, но навещал не чаще раза в год. Вторым стал адмирал военно-морского флота. Месье Вивонн был богат, умен, привлекателен, успешен, но более чем беспорядочен в связях. Супруга адмирала, увы, не отличалась той тонкой душевной организацией, которая помогает жене с улыбкой переносить измены мужа, однако, грех убийства на душу мадам брать не хотела. А потому Амбруазине была поставлена задача — не убивать, но наставить на путь истинный. Три дня между жизнью и смертью весьма прозрачно намекнули любвеобильному офицеру, что пора бы и честь знать. Покинув больницу, он в рекордный срок упаковал вещи, переписал дуплекс с видом на Сену драгоценной супруге и уехал из страны, поселившись то ли в Канаде, то ли на Южном полюсе. Наивный. Полагал, что там до него Амбруазина не доберется. Он снился ей обычно на Рождество, приглашал прогуляться к замерзшему водопаду.       А вот парочка подруг в фирменных тряпках, ярком макияже и фальшивых драгоценностях Амбруазину откровенно тяготила. Заказ на этих двоих оказался несложным, уже через неделю она любовалась на некрологи с фамилиями Вуазен и Бренвиль и подсчитывала наличные. Но потом… Они приходили каждую ночь. Расталкивали остальные ее сны, звали по имени, уговаривали идти за ними, говорили, что Сен-Круа приготовит лучший яд, что родственники — это зараза, от которой нужно избавляться, что бедняки не могут жить на земле, что костры не страшны, а боль от пытки легко проходит. Амбруазина чувствовала, как зубчатое колесо раздирает тело, слышала хлюпанье воды, которую вкачивали в горло, и просыпалась от прикосновения к коже горячего железа. Тогда Тэнс и купила акции какой-то фармацевтической фирмы, пообещав сотрудникам долю в прибыли, если те придумают идеальное успокоительное.       Закинула в рот очередной леденец и подожгла очередную трубочку. Она умница: с шести утра поменяла все наряды на манекенах, собрала двадцать новых букетов, заказала пирожные, пересмотрела почту, предложила мадемуазель Ламуньер нежно-голубое платье–трансформер для фотосессии, мадемуазель Ментенон — скромную церемонию под звездами в оранжерее, а дочери мадам Севиньи — лангустов в лимонном соусе на фуршет. Вот почему никто из невест не хочет съедобный свадебный букет? Церемонии длятся обычно по полдня, а невеста стоит себе, цветочки откусывает… Ну нет, так нет. Надо заказать устриц, что-то такое Дельфина говорила о морепродуктах. Хотя, нет, зачем устрицы. Нужен бекон в ванильной помадке! Или картошка фри с сахарной глазурью! Или… — Мадемуазель Фреэль? — в голосе невесть откуда взявшегося секретаря, казалось, пели птицы.       Амбруазина дернулась от неожиданности, зажжённая газета спикировала на мягкий ковер, подпалив длинный ворс. Мужчина бросился на колени, туша огонь руками. — О, мадемуазель, я так счастлив, что с вами все в порядке! — Простите? — к черту картофель с глазурью, она хочет жареную рыбу. В латинском квартале. С розмарином. Жаль, что там не бывает рыбы, только мясо. — Эммм… ваша шея, мадемуазель, — секретарь мялся, словно теленок над поилкой, — и еще у меня есть друзья в полиции, и мне известно о вчерашнем, и я хотел…       Амбруазина задумчиво рассматривала голову месье Дако, которая медленно, но верно воспламенялась. Ярко-синий огонь прогрыз дыру в подбородке, погладил огромный нос, подпалил брови, а секретарь продолжал что-то радостно лепетать, размахивая руками. Вот же стойкий парень, наверняка это безумно больно! Она схватила его за руку, потащила в ванную, рванула свободной рукой кран холодной воды и сунула горящую голову под струю. Секретарь зашипел под ее ладонями, огонь погас, головная боль перекатилась в подбородок и присела на корточки, зачарованно рассматривая мужчину под краном. — Так легче? — с удовлетворением глядя на мокрого Армана, спросила Амбруазина, старательно вытирая ладони о платье на груди. Секретарь, проводив невидящим взглядом ее руки, кивнул. — Да. Простите, мадемуазель. Я был несдержан. Я не должен позволять себе подобные признания. — Вот и прекрасно. Хотите бекон с лавандовой карамелью?       Мигрень разъедала мысли и старательно ковырялась острым ножиком в правой глазнице. Когда-то давно Амбруазина решила, что головная боль — это маленькая девчонка с выпирающими зубами и худыми коленками. Она вредная, страшненькая, волосы у нее дыбом, все ее дразнят «Абразина!»*, тычут локтем под ребра и убегают. Девочка злая, потому что грустная, жует воспоминания, закусывает шутками, и если ей дать то, что она хочет — уйдет себе тихо-мирно и шарфиком помашет. Одна проблема — никогда не знаешь, что именно этой припадочной нужно.       Амбруазина схватилась за виски — радостный чардаш возвестил о прибытии Дельфины. Приятельница переливалась новогодней гирляндой, струилась изысканно-рваным зеленым шелком, роняла бумаги и забывала фамилии невест. Судя по всему, ужин прошел превосходно, а значит, весь рабочий день вылетит в трубу. Узнать бы, кто ее парень и прикончить, но на всех ухажеров, увы, яда не напасешься.       В сотрудницу полетело что-то шелково-атласное, легкое, черно-ало-фиолетового цвета в серебряный ромбик. — Дельфина, ужасная кофточка! Цвет страшен, фасон кошмарен, примерь вот эту! Морепродукты были свежие? Подснежники решили поменять на фиалки, фиалки на ландыши, ландыши на тюльпаны. Нет, не белые, черные. Не смотри на меня так, я бы этим Габсбургам кактусов предложила, у меня как раз лофофора расцвела! _______________________________ * Не устанем благодарить за «Абразину» Ona_Svetlana. Ну прям, как родная легла!       Когда детектив Франсуа Дегре ближе к вечеру заглянул к «Королевским невестам», рука потянулась к телефону. Где-то был у него номер штатного психотерапевта, если оный месье еще не окончательно спился, составляя профили убийц.       Пол салона был усыпан цветами, кресла — платьями, столики — пирожными. Черноволосое торнадо моталось от сервантов к манекенам, от манекенов к декоративным велосипедам, от велосипедов к музыкальному центру. Светловолосая девушка, кажется, Дельфина Барбье, пристроилась на кушетке с шампанским, блокнотом и ручкой. Рядом с ней на столике лежал пистолет. — Мадемуазель Фреэль? — Бесполезно, — Дельфина махнула рукой, приглашая полицейского присесть, — пока она так мечется, вас не услышит. Возьмите шоколадный торт с вишнями, минут через десять светопреставление закончится. А вы рано, месье. Уже успели ознакомиться с нашими личными делами? Что нашли интересного?       Дегре опустился в кресло, закинул ногу на ногу, сложил кончики пальцев шатром, не спуская глаз с Амбруазины, которая, бормоча под нос какую-то считалочку, «наживо» приметывала бледно-голубую мини-юбку к жемчужно-розовому корсету. — Сотрудницу «Королевских невест» Мари Ду бросил жених, потому что влюбился в мадемуазель Фреэль, а сотрудница «королевских невест» Жюльена Мондье была одной из претенденток на аспирантскую стипендию, которую получила мадемуазель Фреэль. Ничего особенно интересного, уверяю вас. Зато вы, мадемуазель Барбье, мастер спорта по стендовой стрельбе, а здесь я вижу пистолет. — Да, это мой, — Дельфина задумчиво провела пальцем по краю бокала, — Амбруазина просила одолжить. Стрелять она не умеет, могло получиться забавно. — Что мадемуазель Фреэль сделала лично вам? — устало поинтересовался Франсуа, опустошая обойму. Мелкий калибр, но, если знать куда целиться, летальный исход более чем вероятен. Эта подчеркнуто спокойная блондинка явно в курсе, как обращаться с оружием. — Абсолютно ничего. Просто раздражает. Взбалмошная, красивая, заботливая — вы в курсе, что она сама нашла Жюльену и позвала в салон, когда та бросила математику? Предложила ей оклад равный моему, а ведь я работала тут с момента открытия. Нет-нет, я не пыталась ее убить, — торопливо предупредила девушка следующий вопрос, — зачем? Работа здесь не пыльная, зарплата хорошая, премии высокие. Когда мне скучно — развлекаюсь, изображая влюбленную дурочку, она так смешно сердится.       Детектив бормотнул в кулак что-то крайне лестное о женщинах вообще и о Дельфине в частности, вновь переведя глаза на Амбруазину. Вчерашняя жертва покушения колдовала над манекеном, зажав зубами жемчужное ожерелье. На запястье переливалась иголками специальная подушечка, в волосах торчали карандаши, вокруг пояса было намотано с десяток кружевных шарфов. Выражение лица — шальное, почти счастливое. Он вздохнул, вспоминая ее медицинскую карту, подцепил с тарелки безе, захрустел, ласково улыбнулся Дельфине. — То есть, тот факт, что ваш отец после развода женился на матери мадемуазель де Фреэль и больше не навещал вас и вашего брата, никоим образом не огорчает?       Блондинка дернулась, прикусив губу. Помолчала. Проводила взглядом гортензии, которые туфлями смял Дегре. Протянула руку к телефону, отдернула, снова протянула. Вместо телефона взяла новый бокал шампанского, села прямо. — Месье детектив, я знала своего отца года три, мой брат — пять лет. За это время мы помним только скандалы, разбитую посуду, проигранные деньги и пустые бутылки из-под виски. Развод стал благословением, так к чему убивать его падчерицу? Хотя, безусловно, совпадение не самое приятное. Но если присмотреться повнимательнее, уверена, у каждого второго вашего подозреваемого есть похожие истории, ведь Париж — большая деревня. Мой пистолет вам ни к чему, Амбруазину душили, если я не ошибаюсь? — она залпом осушила бокал, нацарапала что-то на листке, — это мое алиби на ночь покушения. Документы на оружие лежат в правом ящике стола, там же — личные дела нашего дружного рабочего коллектива. Могу предположить, что мадемуазель Фреэль не нравилась многим, но вряд ли настолько, чтобы убить ее. Взгляните, — Дельфина указала подбородком на манекен.        В неровном отблеске свечей, ламп и цветных фонариков на манекене голубоватым перламутром сияло платье. Атлас легко вился по плечам, юбка разлеталась у колен прозрачными кружевными перьями, стройную щиколотку обнимал браслет с камушками. Пластиковая невеста казалась призраком сказочной птицы — неотразимой, изысканной, одинокой. — Иногда во время приступов к ней приходят почти гениальные идеи, — повела плечом блондинка и бесшумно скользнула к выходу.

***

      В темно-карих глазах плескался расплавленный янтарь, отманикюренные пальцы успешно притворялись водорослями, качающимися под водой. Она тараторила без остановки, прыгая с темы на тему, тыча в детектива какими-то бумажками, бокалами, украшениями: — Месье Дегре, я составила список наших потенциальных убийц, держите, ну держите же! Эскренвиль, восточный партнер Бастьяна, что-то там было с оружием. Я погуглила: компания «Братья по оружию» — автоматы, пулеметы, самолеты. Это вообще законно? Врут? Я тоже так думаю. Возьмите шоколаду. Тогда круассан. Я на итальянском говорю, потому что он меня год будил смс-ками: десять правил грамматики и двадцать слов. А вечером звонил и проверял. Мы с ним Париж не любим. Странный такой город, на бежевый цвет похож. С чем угодно сочетается, хоть с мандаринами, хоть с шахтерами… Ну, а как сейчас афрофранцузов называть? Шахтеры и есть. О, хорошо, хорошо! Горные инженеры? Отдайте круассан, чего вцепились? Вот этого помню со съемок — Габриэль Берн. Не пил, не курил, молился, монтировал прекрасно, то грудь на первом плане, то ноги. У Тэнс родители — хиппи, настрогали девятерых детей, всех пустили в вольное плаванье и вечно бубнили — ты старшая, ты некрасивая, нужно быть скромнее, нужно стать умнее. Она в актрисы пошла потому, что вся семья вопила, как коза резанная: Ты — актриса? Чушь! Не та внешность! Не тот характер! Не тот стиль! Нет легкости! Нет шарма! Вот завуч в школе или бухгалтер, или жена-домохозяйка! Так вот, монтажер… Что? Почему на мою шею все время смотрите? А синяки! Не смотрите! Я гениально придумала!       Шейный корсет защелкнулся на затылке, его закрыл кружевной шарф, потом — длинное ожерелье. Амбруазина стала похожа на маленькую хитрую девочку, которая бухнула в чай половник соли: — Сама себя душить пробовала — веревка не берет! Я гений! Тэнс пошла на первый попавшийся кастинг, кто ж знал, что эти дети проклятые потом в порно-версию трансформируются. А Берн вечно за нами подглядывал, правда, мы у него ликер таскали… Не нравится? Дайте догадаюсь — мало фактов? Ой, не отвечайте, у вас в глазах глупости понапихано! — Мадемуазель, успокойтесь, — полицейский взял из ее рук блокнот, пирожные и спички, — сядьте, вдохните. Вы спали хоть немного?       Амбруазина моргнула, сложила освободившиеся руки на коленях, выпрямила спину и скрестила ноги в лодыжках. Обвела на удивление спокойным взглядом разгром, который устроила в салоне, вздохнула. — Простите, месье Дегре. Это реакция на стресс, как любят говорить специалисты. Хорошо, хоть я всех сотрудников отправила сегодня по делам, а Дельфина привыкла к моим странностям. Но я действительно очень серьезно отнеслась к вашему вопросу, умирать-то не хочется, — губы дрогнули, зубы прикусили ноготь, — посмотрите список, пожалуйста. Там есть некто Шамбор, Ломени, молодой парень, вечно за Себастьяном ходил, звонил, писал. Кажется, стажер. Вот только не знаю, что здесь имя, а что фамилия. Еще где-то пару месяцев назад у меня объявился интернет-поклонник, писал, что мы родственные души и должны умереть вместе, правда, на морском берегу. Я подавала жалобу, в полиции должна быть копия, но ничего не обнаружили. Да там и известен-то был только псевдоним — Залил. — Знаю, проверял, — кивнул Дегре, рассматривая темные брови, беспокойно метавшиеся по белому лбу. Девушка была похожа на фигурку, нарисованную скупыми, тонкими штрихами — легкое движение и переломится в любую сторону, осыплется, как шалашик из прутиков под ветром. В руки попался пульт от музыкального центра, пальцы забегали по кнопкам, перескакивая с мелодии на мелодию. Азнавур захлебывался, Пиаф заикалась, Дассен щебетал. Амбруазина яростно мотала головой, волосы чернильными пятнами темнели на белом свитере. — Нам здесь рок нужен, а не эта карамель в шоколаде! Кто меня хочет убить? Ну, что вы пальцами барабаните, ужасно раздражает! Подозреваю? Я вас подозреваю, слишком вовремя вы появились. И спасли меня героически. Повышение раскрываемости? Госслужба — это зло, я вас понимаю. Все эти отчеты, вычеты, недочеты, как вспомню об университете… Еще мужа Тэнси подозреваю! Да помню, помню! На Барбадосе. На Карибах? Все равно мерзкий он тип! И жадный! Отдайте шампанское! Вы же на службе!       «Биполярное расстройство», — вспомнил детектив слова Жоржа Мадье. Каким образом «мэтр Жорж», как прозвали патологоанатома в отделении, всегда мог найти нужную медицинскую информацию, Дегре предпочитал не знать, но бутылки конька презентовал специалисту регулярно. Сегодня, вручив приятелю очередной сосуд, Франсуа выслушал импровизированную лекцию о психических расстройствах, из которой следовало, что мадемуазель Фреэль, вполне возможно, после покушения, рухнет в депрессию или в состояние крайнего возбуждения. Вероятны: чрезмерное употребление спиртного, трата денег, болтливость, раздражительность, а еще — он заглянул в свои записки, — рискованное сексуальное поведение. И почему врачи берут такие безумные деньги за консультации? Он и сам подозревал, что покушение на убийство вряд ли пройдет незаметно для молодой красивой женщины. Но то, что она носится по комнате, как подстреленная утка, еще не значит, что людей, о которых она рассказала, не нужно проверить самым серьезным образом. Про монтажера, например, очень интересно. — Почему девушки так много внимания уделяют свадебным платьям, — для меня загадка. Не представляете, как дорого эти юбки потом чистить и зашивать, наша портниха мадам Каррер чуть не на стену лезет. Но вы же не сможете запретить невесте прогуляться по лесу? Я забыла! Нужно написать мадемуазель Ламуньер перенести фотосессию в тренировочный зал с мечами и кинжалами! Иначе, боюсь, ее жених взвоет на церемонии от тоски. Тоска! Нам нужен единорог! Носовые платки с единорогами! Синими! Нет, белыми! Или в клеточку? Забавно получится, таких еще не было!       «Биполярное расстройство не опасно для окружающих», — Дегре уже загуглил. Так что, пусть себе единорогов вышивает. Главное — чтоб иголку не проглотила.

***

       Стеклянный потолок теплицы резали лучами звезды, темно-синее небо топила густая черная ночь. Амбруазина, заправив в рваные джинсы футболку, растянулась на шезлонге, закинув руки за голову. Она влюбилась в цветы и листья с той минуты, как Себастьян привел ее Ботанический сад и шепотом рассказал, что из ягод ландыша можно приготовить настой, который при верной дозировке остановит сердце. Если правильно высушить и истолочь вон ту лиану, унизанную белыми колокольчиками, человек превратится в зомби — сделает все, что скажешь, без вопросов. Мандрагора никакой любви не возбуждает, даже если ее копать в сентябре, а вот язык развязывает, недаром вытяжку корня используют в «сыворотке правды». — Мечтаешь, киса? — выдернул Амбруазину из приятных мыслей высоковатый голос с английским акцентом.