Во всем виноваты женщины

      Стрельнув глазами в неожиданного гостя, «киса» весьма успешно трансформировала радостную улыбку в пренебрежительную гримаску. — Зашел на чашечку старого доброго английского чая? Прости, только лимонад из сумаха. — Белого или красного? — поиграл бровями гость. — Приятно поговорить с осведомленным человеком, — одобрительно кивнула девушка, наполняя стаканы. — Белый безвреден, красный ядовит, растут они рядом, а я всегда собираю ягоды с закрытыми глазами. Так что — не знаю, родной, не знаю… — Радость моя, все наоборот — красный безвреден, белый ядовит, — в его голосе мурчали все окрестные кошки, — но ты наливай, попробуем.       Они одновременно коснулись губами узорчатого стекла, синхронно выпили. Синхронно изобразили полное отсутствие заинтересованности последствиями. — Как прошел твой день, дорогой? — Нашел твоего убийцу, дорогая. — О, как любезно с твоей стороны! Располагайся, будь добр, — хмыкнула Амбруазина, махнув рукой в сторону газона с кактусами. Мариарти картинно вздохнул, рассматривая колючих монстров всех форм и оттенков. — Скучная ты, киса. И твой убийца скучный. И твой Себастьян. Но тот хоть выгоден мне был иногда. А ты? И чего он над тобой так трясся? Ами то, Ами это… А ты? Ты такая… мелкая, нервная, такая смешная в этом своем… как это у вас, людишек, называется? «О, я добьюсь, я смогу, я достигну!». Смысл пыжиться — все равно ведь просыпаешься, давя вопли подушкой. — Пришел сказать, что тебе нравится мой голос? — парировала «киса».       Он улыбнулся, сверкнули зубы — белые, острые. Похожие на зубы той росомахи, которая ей снилась. — Пришел сказать, что всю жизнь гнался за драйвом. Там, в Англии я думал, что у меня был лучший драйв, но и он на проверку оказался пустышкой. Глупец поверил, что я мертв, а это было слишком просто, а, значит, тот драйв не был драйвом. Он был просто заурядным человечишкой! И ты заурядная! С тобой все так очевидно, так… что чуть ли не противно! В тебе нет искры, тебя легко разгадать, ты скучная, скучная! По-хорошему, я должен был бы хотеть тебя убить! — на чисто выбритом лице сияло откровенное недоумение. — Но я почему-то не хочу! Это странно. Тебя нужно изучать, киса. — Ох уж эта твоя слабость, всегда мечтаешь, чтобы было взахлеб. Адреналин. Загадки. Намеки. Неизвестность. А потом — кааааак? Кто посмел разгадать мою загадку? Неужели у кого-то хватило ума, вернее — наглости? Но, послушай меня, киса, — в голосе Амбруазины пузырясь, плавился металл, — не все можно рассчитать, не все можно предсказать, не все можно измерить! Спроси у кота Шредингера. И, умоляю, перестань отбивать пальцами первую партиту Баха! Я училась музыке у невротичной русской эмигрантки, желаешь — Мусоргского отобью и не спутаюсь! — Это двоичный код! — оскорбился Мариарти, но девушка пренебрежительно махнула рукой. — Это нервный тик! Что у тебя за мания величия? — Да нет у меня мании! — на этот раз злодей-консультант, кажется, обиделся всерьез. — Ах, да, Бастьян говорил, что ты можешь взорвать страны НАТО в алфавитном порядке? Прошу, начни с Брюсселя или где там заседает этот Европейский Союз? Я горячо ненавижу их с тех пор, как было принято решение готовить сыр только из пастеризованного молока! Что на очереди? Огурцы указанных размеров? — Ты знаешь, что будет, если ты не перестанешь мне дерзить, так ведь? — Убьешь меня? — Вот опять! Ну, ну… не столь же примитивно! Убью, конечно, но потом когда-нибудь.       Она легко выбросила себя из шезлонга, подошла к мужчине вплотную, повернула лицо так, что ее густые черные ресницы мазнули его щеку. — Смерть — это очень сексуально, Джим, — женский шепот пробрал до позвоночника. — Но откуда тебе знать? — тонкие пальцы пробежались по его виску, тронули шею, потянули в сторону узел галстука. Послушно повернув голову к зарослям кактусов, Мориарти вздрогнул — на него из скопища зеленых колючек смотрели собственные глаза. Амбруазина рассмеялась и выпустила галстук. Граблями отодвинула высокий, ощетинившийся колючками образец пустынной флоры и показала два крупных валуна, на которых с анатомической точностью были изображены зеленовато-карие глаза со слегка покрасневшими веками. — Я любила рисовать в детстве, но было скууучно, — она старательно хлопала ресницами, подлаживаясь по его голос, — а потому придумывала себе развлечения. Нарисуй глазик на камне, верни камень природе, присядь на ветку дерева, послушай, как вопят любители пикников, когда на него наткнутся. Говорят, глаза — зеркало души. Не поверишь, как всех пугает встреча со своей душой в безлюдном уголке парка. Ты не исключение, Джим. Тебе просто так кажется.       Сощурившись, он ударил правой рукой в стену чуть выше ее головы, а левой надавил на сонную артерию на шее. В нахлынувшей панике девушка попыталась вдохнуть, раз, второй. Безуспешно. Через несколько секунд Мориарти отпустил ее, отошел в сторону, присел на край маленького бассейна с кувшинками. — Забавно, милая, забавно. Что ж, вовремя я решил сделать тебе подарок. Уважь, — сунул руку в карман плаща и вновь изобразил суслика-кастрата. — Пооожааалууйстааа!       Мориарти кинул в нее журнал грубо, явно целясь переплетом в шею. Амбруазина пригнулась, глянцевый томик снес стакан со стола, блестящую обложку залило красноватым лимонадом. Девушка брезгливо, двумя пальцами перевернула «Elle» и почувствовала острую боль, словно по глазам резанули тесаком, а легкие сдавили шипами. С последней страницы любимого французами журнала семилетней давности испуганно смотрела… она сама. … Контракт на рекламу мыла, шампуня и еще массы другой гигиенической ерунды ей предложили сразу после выхода «Проклятых детей». Амбруазине исполнилось семнадцать, мать и отчим подарили скромную студию на Риволи и отправились в очередной круиз. Вечеринки с травкой и выпивкой быстро наскучили, идти работать жертва среднего образования могла разве что кассиром, а потому с восторгом согласилась на предложение. Агент — поклонник того ужастика — щебетал о ее прелестной улыбке и клялся, что договорится с одним из самых талантливых и модных фотографов Парижа — загадочным Ре Скатором. Он гениально фотографировал женщин — таких чувственных движений, эротических поз и выразительных глаз Париж не видел давно. Дамы смотрели со всех бордов, с обложки любого журнала и баннера каждого уважающего себя сайта. Если у вас нет фотографий от Ре — вы никто в рекламном и модельном бизнесе. Он великолепен. Он страшен. Он фееричен. Он… Он… Он… Амбруазина слушала, мотаясь по съемкам и агентам, болтая с девочками и все больше и больше проникаясь этими историями. Говорили, что Ре упоительно, по-старомодному галантен, по-человечески внимателен, по-мужски предупредителен. Что перед каждой сессией дает модели на подпись контракт, где оговорено, что все, что им будет сказано или сделано во время съемок, носит исключительно рабочий характер. Что он ни разу не был обвинен в посягательствах или недостойном поведении. Что никогда не принимал требований рекламодателей о съемках обнаженной натуры. Что его фото — стопроцентный путь в светлое будущее для любой женщины. Его модели становились актрисами, их выбирали для престижных рекламных роликов в сети, они успешно выходили замуж на бизнесменов, политиков и принцев крови. Рассказывали, что в Ре без памяти влюблена девчонка, рекламирующая детские завтраки — с забавными веснушками, роскошными тициановскими волосами и глазами, как у эльфа в детских книжках — узкими, длинными, вздернутыми к вискам. Она смотрела в камеру с такой светлой и бесшабашной доверчивостью, улыбалась так радостно и искренне, что уже через месяц весь Париж жевал по утрам эти глупые шоколадные хлопья быстрого приготовления. Девчонка, правда, об этом не узнала. В какой-то вечер попыталась признаться в любви своему кумиру. Тот по-отечески поцеловал мадемуазель в висок и ткнул пальцем в подписанное ею обязательство. Стряхнул с запястья витой серебряный браслет, вручил застывшей девчонке и ушел. В ту же ночь она запихнула в себя рекордную дозу наркоты — на вечеринке пробовали новый синтетический стимулятор. Таблетки прозвали медальонами за крупный размер и продолговатую форму. Откачать рыжего эльфа не успели. «Бедняжка, — грустно обронил фотограф, перезаряжая камеру, — у нее были прелестные глаза при дневном освещении». Амбруазина почти влюбилась в него заочно. Веснушчатую было не жалко, как тех же жаб или летучих мышей на «проклятых» съемках. Мозги для того и даны, чтобы думать, как жить и кому подставляться. Слабым не место в игре! Будущее за сильными! А этот человек — воплощение силы! Он делает, что хочет, как хочет и когда хочет! Он создает свои фото, игнорируя нытье спонсоров и рекламодателей: «Ну пожалуйста, ну давайте обнажим грудь!». О, ему никто никогда не посмеет ставить условия! Он сам их ставит — сам выбирает модели, сам говорит, какой рекламе какое лицо соответствует, сам называет цену и уходит, лишь только с ним пытаются торговаться!       На следующий день Амбруазина узнала, что Ре будет ее фотографом. Рекламировали сверхпрочную тушь для ресниц. Снова нужно было плакать на камеру…       Призрак улыбки черкнул ее губы, но лишь на секунду. Это вечер казался произведением сюрреализма, давно она так не развлекалась. Что самое интересное, она ведь и правда не была уверена, какой сумах взяла для лимонада. Амбруазина вскинула брови, скривилась, швырнула журнал на пол, оттолкнула босой ногой. — Хотел продемонстрировать, как низко я пала, снимаясь в журналах а-ля шир-потреб? Не переживай, были мои статьи и в научных изданиях, правда, без фотографий.       Джим сложил брови домиком, умудряясь одновременно изображать усталую обреченность и похабную заинтересованность. — Как он это сделал? Ты здесь слишком похожа на себя, киса, ни за что не поверю, что это он увидел. Нет, это ты ему показала. Неужели добровольно? Какой позор! Какое падение!       Она смотрела ему в глаза спокойно и ровно. — Падение — это полет. Просто конечная цель достигается быстрее.       Он прищурился, склонил голову, усмехнулся. — Треп и бравада. Хвалю. … Ре покупал ей имбирный лимонад в полуподвальных кафе, показывал творения граффитчиков, разговаривал, как с ребенком, ласково, проникновенно. Поил водой с солью, угощал пирожными, критиковал внешность, походку и неопытность. Часами снимал отвращение, ужас, растерянность, дерзость, покорность, смех. А однажды, глядя ей в глаза, сказал: «Я тебя люблю». Она расплакалась. Он схватил камеру. На том фото Амбруазина сидела в его рубашке на широком подоконнике. Солнце слегка подсвечивало черный шелк, и было ясно, что под тканью нет белья, только хрупкое, полудетское тело — изломанное, с острыми коленками, расцвеченное тенями и царапинами. Реклама получилось на диво удачной, и больше года весь Париж восхищался испуганным ребенком, съежившимся внутри мужской рубашки. В глазах сквозь слезы дрожал тоскливый ужас, на губах билась жалкая улыбка, тонкие пальцы с обкусанными ногтями вцепились в горло. «Что бы вам ни пришлось пережить, ваши ресницы всегда будут идеальны», — подмигивал под снимком рекламный слоган.       Тэнс, увидев снимок, пробормотала, что в нем просто кричит эротика, но она, хоть убей, не понимает, почему. Потом, взглянув на Ами, спрятала фото в ящик и повезла подругу за город танцевать, пить и есть омлет, поджаренный на коньяке. Возвращались они уже ночью, тормозили у бигбордов с фотографиями и забрасывали каждый бомбочками с краской.       Отчисления с этого фото оплатили Амбруазине кабриолет и месячные курсы химии в Италии у малоизвестного, но весьма квалифицированного специалиста по фамилии Экзили. Больше, чем этот снимок, она ненавидела только фотографа, который его сделал… — Расскажешь, зачем ты увел меня с дискотеки? — словно издалека услышала она свой же вопрос. — Ты была пьяна, подумал, что не стоит девушке прыгать в потенциально опасном мужском окружении, — Мориарти спокойно допил лимонад, поправил галстук, смахнул несуществующую пылинку с рукава, — но, поверь, притащился я туда не из-за тебя. Целью был рыжий парень твоей подружки. — О, он кому-то мешает? — радостно вскинулась Амбруазина. — У него документы на землю, которые нужны одному моему приятелю. Вернее, — мужские пальцы отодвинули манжет, открывая часы «Montblanc» последней модели, — были документы. Впрочем, как и он сам. — Слава Богу, наконец-то Дельфина снова начнет работать нормально! — Что ж, радость моя, — Мориарти говорил глухо, но весьма деловито, — поскольку твой красно-белый сумах не подействовал, придется нам еще какое-то время пожить. Итак, деловое предложение. У меня есть свой интерес во Франции. Люблю, знаешь ли, сильных людей. По прутику ломать их гордость, их любовь, их мир и что там еще у них есть? Найти сильного противника нелегко, а сильного и богатого — еще сложнее. Но я нашел. И приступаю в ближайшем будущем. Поверь мне, будет весело! Пока смерть не присоединится к нам! — Приглашаешь? — Амбруазина изо всех сил надеялась, что торжество в ее голосе не танцует канкан. — Я? — уголки губ рухнули презрительно вниз, изображая подкову. — Вот еще. Тебе предложит это тот, кому ты не сможешь отказать. Не возражаешь, я оставлю себе журнальчик? — Сделай одолжение, — растерянно ответила она и едва успела поймать брошенную в лицо родную коробочку. — Да, и забери свои таблетки, наркоманка несчастная!  — Я не наркоманка, я потребительница, — огрызнулась Амбруазина, закидывая белую капсулу в рот. — Как ты вообще смог… Они ведь пропали сразу после покушения? — Уверена? — подмигнул злодей-консультант, — точно уверена, киса? Впрочем, если тебе будет легче, считай, что у меня везде свои люди, — Мориарти ржаво хохотнул, шутливо отдал ей честь и растворился в зеленом месиве листвы. В ту же минуту в кармане Амбруазины запиликал мобильный. — Мадемуазель Фреэль? — голос Дегре был суров, — мы арестовали вашего секретаря Армана Дако. На зеркале в ванной Себастьяна Оржеваля найдены его отпечатки, хотя и смазанные. В квартире самого Дако все стены увешаны фотографиями вас троих, в столе дневники наблюдений, аппаратура ночного видения и еще множество фотографий, которые, — полицейский смущенно кашлянул, — судя по всему, велись без вашего на то согласия. Под ванной валяется балаклава с его волосами, у месье Дако нет алиби, и он рыдает с момента задержания. Будем разбираться, но пока все улики против него.       Девушка выключила мобильный и медленно сползла по стеночке.

***

      Следующий раз Дегре позвонил через три дня. Амбруазина за кухонным столом перебирала вещички из лиловой кожи и шелковые шарфы. Рядом лежала кисточка, и блестел симпатичный, основательно закупоренный флакон. — Месье Дегре? Да, конечно, рада вас слышать! Подойти в участок? Это обязательно? Ах, документы… Но я ведь не увижу Армана, правда? Я не смогу, просто не смогу, мне так страшно думать, что все эти годы он ненавидел меня, — поставив мобильник на громкую связь, девушка надела резиновые перчатки, затянула дно раковины тройным целлофаном и со всей силы бросила туда флакон. Стекло разлетелось с веселым звоном. Амбруазина покаянно продолжила в трубку: — О, простите, это моя любимая чашка. Да, я действительно очень волнуюсь. Хорошо, в шесть. Спасибо вам, детектив!       Нажав «отбой», она принялась старательно собирать кисточкой, смоченной в клее, самые крохотные осколки и наклеивать их на ткань. — Бикини и два покрывала, вполне хватит, — через час удовлетворенно моргнула мадемуазель Фреэль, — если этот способ был действенным с Жанной д’Альбре, уверена, его оценит и Анжелика Монтелу.       В клубе «Трианон» было по-воскресному весело, сыто и пьяно среди посетителей и утомительно-нервно среди танцовщиц. Анжелика Сансе уже третий раз одергивала на себе лиловое кожаное бикини и поправляла шелковые шарфы — почему-то сегодня ее рабочая одежда царапалась в самых неожиданных местах.       Сидящий за ширмой Пиксаретт — ее сокурсник из американской резервации, мрачно бубнил об осторожности и силе чистой воды. После убийства Ортанс он таскался за Анжеликой даже в ненавидимую им подземку, утверждая, что дух подсказывает — рядом с ней опасность. Бороться можно, но это будет потруднее, чем в Долине ирокезов. — Наш главный союзник — хитрость. Не забывай этого, что бы ни случилось, и береги силы, — бормотал парень, кутаясь в безрукавку на медвежьем меху, распихивая по карманам газовые баллончики и поигрывая кастетом. — Конечно, Пиксаретт, конечно, — покорно кивала девушка, заматывая зеленый газовый шарф на шее, а золотой — на животе.       Амбруазина стояла за занавесом и откровенно любовалась и танцами, и танцовщицей. Анжелика хороша, безумно хороша - такая пластика, изящество, грация! И главное — радость, доброжелательность так и брызжут от этой блондинки. Все дни слежки Амбруазину мучила мысль, что не красота — главное оружие этой девушки, а та странная, но ужасно притягательная уверенность в себе, в мире, в любви, в том, что завтра также ярко засияет солнце, кофе принесут в постель с поцелуем, а поцелуй будет таким же сладким. Что-то было в ней от балованного ребенка, который вырос в полной безопасности. Вспомнилось наигранно-небрежное мориартовское «это надо изучать».       Какой смысл изучать ее, здесь и так все понятно. Взгляд выхватил в полутьме, исчерченной тонкими линиями ламп соблазнительную фигуру в золотой дымке, волос, шелка и… любви? Вот, что было бы интересно изучить — то чувство легкости, уверенности и защищенности, которым дышит Анжелика. Посмотреть, как оно выглядит вблизи, препарировать, построить себе такое же, отобрать — ей, Амбруазине, оно нужнее. А если не получится — раздавить, размазать по плитам у бывшей Пляс-Де-Грев, выпить до донышка, растереть пальцами, как крылья бабочки, которые станут грязной пылью.       Амбруазина вздернула подбородок, возвращаясь на грешную землю. Да. Было бы интересно. Жаль, что Анжелика уже мертва. Работа прежде всего.       Утром, когда танцовщицы расползлись по домам, оттанцевав все, что заказывали клиенты, новая уборщица клуба «Трианон», гремя ведрами и щетками, чистила гримерку. Открыв шкафчик танцовщицы Сансе-Монтелу (какой надо быть дурой, чтобы паролем выбрать кличку своего кота, при том, что это кличка «Кот»!), уборщица вытащила с полки отравленные покрывала и бикини, заменив их точно такими же. Свою добычу Амбруазина аккуратно завернула в два пакета. Вечером сожжет.       Смерть студентки медицинского факультета не удостоилась первых полос популярных парижских изданий. Но через неделю маленькая заметка среди некрологов сообщила всем желающим о том, что в возрасте двадцати лет, от желудочного кровотечения умерла Анжелика Сансе-Монтелу, преданная дочь, нежная сестра, любимая подруга.        В тот же вечер, сбросив счастливо-прыгающий смайлик на указанный номер, Амбруазина отправилась за честно заработанными деньгами. Никаких карточек, переводов или, упаси Бог, платежей на телефон! Вот откроет она себе счет в банке на Кипре, переводите туда, будьте любезны. А пока — только наличные, они ей пригодятся.       Увесистый «кирпич» ждал убийцу на условленном месте. Взяв купюры в руки, Амбруазина почувствовала запах костра и сирени. На миг замерла, не в силах поверить. Понюхала еще раз. Никакой ошибки. Вот тебе и серая мышь! Интересно, чем невесте не угодила Анжелика? Что ж, выходит, она ошиблась. Брак той девицы с блондином — как там его? Филипп? — будет долгим и крепким. Во всяком случае, пока мадемуазель Ламуньер не надоест.

***

      Домой категорически не хотелось, и Амбруазина решила переночевать в салоне, в конце концов, там прекрасный душ, множество диванов, да и деньги нужно в сейф положить. Толкнула дверь, не глядя, включила нижний свет, перебирая купюры, опустилась в кресло. Кажется, все закончилось, жизнь снова вползает в привычную колею. Нужно подобрать нового секретаря, вызвонить золотистый шатер для свадьбы Бурбона — интересно, зачем ему та австриячка, — ни кожи, ни рожи, ни голоса? Еще не забыть поискать новые рестораны, в меню обязательно должны быть индийские блюда, это сейчас модно — раз, безумно вкусно — два. Те сладкие шарики в сиропе великолепны!       Она сжалась пружиной, оглядывая столы, корзины с цветами и манекены, обряженные в кружевные юбки. Ваза переставлена. Украшения перевернуты. Картины на стене перевешены. Платьям на манекенах поменяли аксессуары. В зеркале мелькнула черная тень, резким движением Амбруазина выбросила себя из кресла и тут же расслабилась, услышав знакомый, хрипловато-резкий голос: — Хеннесси или Камю?       У стены стояла молодая женщина в шоколадно-кожаном комбинезоне и бирюзовой кружавчатой рубашке. Каштановые волосы подстрижены коротко, по виски, хрупкая шея, высокие скулы, узкие черные глаза и безнадежно асимметричные черты. Родись она веке в семнадцатом, считалась бы дурнушкой, но сейчас, при умелом макияже — загадочна, непостижима, великолепна. Гримеры обожали это лицо: профиль — изящество, фас — оригинальность. Жаль, как жаль, что теперь она навсегда уйдет с экрана!       Ами улыбнулась, кивнув на стаканы в руках подруги, и покачала головой: — Тэнс, я же тебе говорила — не мешаю таблетки с алкоголем. Неси виноградный сок.       На экране электрокамина искусственный огонь старательно грыз искусственные угли. Ами, как обычно, сбросила туфли, Тэнс забралась в каблуках на кресло из приторно-белой замши, скорчила гримаску в стиле «яжемертваямнеможно!» Ами кивнула, махнув длинными черными волосами. Ласково погладила подругу по щеке, боясь, что, если обнимет, та вынырнет из-под рук, и насмешливо подняла правое плечо, как всегда делала, прежде чем задать сложно-личный вопрос: — Ну, каково это, быть мертвой? — Примерно так же, как и живой. Мне не понравились похороны, я же просила — розовые розы! — Радуйся, что твои добрые братья не притащили чертополох. — Радуюсь, — кивнула недавно усопшая, пододвинула поближе сыр, поковыряла ложечкой икру и ткнулась бездонно-черными глазами в искристо-карие. — Как ты, радость моя? Что с полицией? — Я? Прекрасно! Полиция? Довольна, ведь повышен процент раскрываемости. Дело решено так быстро, что месье Дегре обязательно выпишут премию. Ты забрала из сейфа любимого мужа все, что хотела? — И даже больше. Кто мог знать, что у нас, оказывается, три сейфа. Да здравствуют паранойя и наличные! — Не может быть! — картинно распахнула солнечные глаза Ами, — и в каждом что-то интересное? — Даже одного хватит, чтобы мы с тобой жили на икре, коньяке и белье «La Perla», — пошутила Тэнси, — а так… так приобретем скромный остров в каком-нибудь океане. Но я серьезно. Ты как? Кошмары, видения, галлюцинации?        Подруга покачала головой, решив, что не стоит рассказывать о тех днях, которые она провела «насухо». В конце концов, не об этом же спрашивают, а отношения с Мориарти — ее личное дело. — Ни головной боли, ни паники, ни тяжести в груди. Где взяла такую прелесть? — Я всегда готова дать шанс новым талантам фармацевтики. Нашла старичка-экспериментатора, он путешественник, прибыл с Востока. Носится с мумие, специями и убойными транквилизаторами. Рада, что тебе подошли, значит, возьмем дедушку на карандаш. — Подошли. Впервые за десять лет. Самой не верится. … После «Проклятых детей» на Амбрузиану рухнули ночные кошмары. Она боялась засыпать, боялась просыпаться, боялась моргнуть — казалось, за секунду перед ее глазами пронесутся жуткие картины, яркие, горячие, злобные, как церковные витражи, нагретые солнцем. Она видела юношу со страшным чудовищем, мужчину, опускающего дубинку на головы всех, кто рядом, красивую женщину, любующуюся птицами, девушек с вышиванием в руках. И все они сжимали кольцо, подходили ближе, еще ближе, совсем близко, и она смотрела в их гневные глаза, чувствовала дыхание на коже, и понимала, что они ее убьют. Здесь, сейчас, разорвут на части без сомнений и жалости.       О, как она скучала теперь по тем монстрам, которые навещали ее в детстве! Подумаешь, пара дьяволов с глазами на спине или гусиным клювом! Любому ясно, что они не настоящие, о чем волноваться? Но люди… Люди могут легко войти в ее дом, проникнуть на работу, идти за ней в магазин, в парк, в подземку! Спаси Господи ее от людей!       Мать с отчимом уехали в Бретань открывать магазин экологически чистых продуктов. Себастьян занимался каким-то сложным оружейным бизнесом, поглощавшим все его время, Тэнси была на съемках. Амбруазина перестала есть, перестала разговаривать и спала в шкафу, натаскав туда, как белка, бумажных пакетов с мятой — ей нравился запах. Шкаф был удобный — темный, узкий, можно контролировать пространство целиком. Выходить из него совсем не обязательно. И есть не хочется, если спать подольше. Мобильник сел? Подумаешь! Все равно ничего важного в этом мире не происходит!       В какой-то момент этого полубреда, полусна, ее разбудил звон разбитого стекла, треск, грохот и голос, резкий, похожий на карканье вороны. Так училась говорить Тэнси, чтобы не выпадать из какого-то очередного киношного образа. Через минуту актриса рванула двери шкафа и подавилась криком. Помолчала, оценивая картину. Потом, с тяжелым вздохом, нырнула к подруге в темноту и задвинула ногой дверь… — Любимое хобби? — Тэнс кивнула на внушительную пачку купюр, которую подруга бросила на столике. — Угу, — кивнула наемница, — мелочь, разве что на булавки хватит. — Кто этот счастливец? — Ты же знаешь, контракт, тайна, неразглашение, — Ами легко повела плечом. Она мало что скрывала от подруги, но к чему излишняя откровенность? Еще расстроится из-за смерти сестры, а сейчас у них обеих слишком хорошее настроение. Завтра в газете сама прочитает. — Что планируешь делать дальше? — Давно хотела навестить Турень, говорят, прелестный край. — Жаль, что твой муж оказался таким непоколебимым в вопросе алиментов, я испытывала к нему некоторые… чувства. — Раздражение, неприязнь, брезгливость, — согласно закивала Тэнси, — вот объясни, чего ты вцепилась в его сексуальную многоплановость? — Да при чем тут бисексуальность! — взвилась Ами, — плевала я на его мальчиков! И на девочек, кстати тоже! Но помню же эту мерзкую морду, когда он заявил, что тебе нужно идти работать в службу секса по телефону, потому что ты женщина, а это уже «не тренд»! Телефон, Тэнс! В наш-то век Интернета! Да я за меньшее оскорбление могла его соком цикуты напоить! — Увы, но он был прав. Женская эротика сейчас не в моде, женщина-руководитель клуба не в тренде, реклама духов только с мужскими телесами, а я не молодею. Но, согласна с тобой, Гастон — скотина редкого качества. Знаешь, какие гроши он планировал мне отстегнуть при разводе? А так и мы богаты, и он не станет дергаться — деньги-то «черные», — Тэнси подошла к манекену и потянула на себя свадебное платье, напоминающее веер, который складывают маленькие девочки, загибая лист бумаги вперед и назад, — как этот корсаж расстегивается? — Платье в стиле 17-го века, корсаж, шнуровка, шемизетка, юбки. Призвано подчеркивать женственность и красоту невесты, — лекторским тоном отозвалась Ами, допивая сок.        Мужа Тэнс она не любила — противный мужичонка. Умудрялся выговаривать, что носить разноцветные чулки и яркие шарфы неприлично. А вот когда жена в кадре змеей извивалась между двух мачо, был вполне доволен. — В 17-м веке у меня был бы штат прислуги, дворец и вороная пара в конюшне, — актриса, пыхтя, проникала в многослойное платье. — Ты чего притихла? Вспомнила своего Армана? — Нет, с какой стати его вспоминать? Даже делать ничего не пришлось — у этого идиота вся квартира в плакатах, сувенирах, носовых платках и его письмах, омытых его же слезами. Такое счастье не использовать как минимум глупо. — Сколько ему теперь светит? — бывшая актриса воевала с крючками, зажав зубами перчатки. Ами взглянула с насмешливым прищуром. — Сочувствуешь или злорадствуешь? А как насчет твоей дублерши-наркоманки? Как там ее, Мерсело? — Бертиль была на редкость исполнительной девушкой, — насмешливо протянула Тэнс, — стань сюда, смотри туда, примерь перчатки, закрой глаза, не дергайся, когда тебе лицо молотком разбивают. — Тэнси, — неожиданно серьезно позвала подруга, подходя к голому манекену, увешанному жемчугом, — а как все было?       Та на миг замерла, потом с удвоенным вниманием принялась расправлять скромную грудь в жестком вырезе. — Не знаю. Это ты привыкла, а я…. Быстро. Он же твой чай выпил и заснул в ванной. Нужно было просто держать крепко. Страшно было, когда открыл глаза. Жуткие, сапфировые даже под водой, даже когда умер. Дико было. Больно. Радостно. Тошнило. — Повернись, я зашнурую, — глухо пробормотала Ами.       Себастьян действительно был самым умным из них троих. Самым сильным. И самым страшным. Его власть над подругами была почти зримой, их зависимость от него — удушающей. Он лгал, подставлял, манипулировал, сутками молчал, не объясняя причины, уходил, обронив: «вы меня разочаровали», но непостижимым образом делал это так, что они чуть ли не бежали за ним, умоляя указать им, как исправиться. А потом — вуаля, словно ничего и не произошло — становился очаровательно-милым, щедрым, признавал все их заслуги, дарил умопомрачительные подарки, устраивал сногсшибательные выходные. И, как только девушки переставали настороженно улыбаться, вновь бил наотмашь.        Они знали, что так будет, но снова и снова надеялись на… на что? Кто сказал, что безумие — делать все время одно и то же, надеясь на иной результат? Ами искренне не понимала, почему они не могут просто послать друга детства в далекое пешее путешествие с эротическим уклоном, почему не могут разгромить его изысканную квартиру в стиле Людовика XIV, порезать на ленточки галстуки и рубашки? Их не связывал ни секс, ни бизнес. Но без него было тоскливо, под ноги летели камни, ветер рвал волосы, небо плевалось дождем. Они держались неделю, две, а потом звонили и приезжали. — Почему он любил столько разных вещей, столько людей, а не нас?.. Только не нас? — мотнула головой Ами и скользнула в изящное свадебное сооружение из атласа и бархата — короткое платье цвета шампанского, задрапированное на груди. Принесла длинное ожерелье себе, «ошейник» для Тэнси. Набросила на голову фату, подруге пристроила цветок за ухо. Зеркало отразило двух невест — чистых, прекрасных, словно лебеди.       У брюнетки была теория о пресловутой лебединой верности. Эти длинношеие наверняка изменяют, как и все, просто у них пиар лучше. Шатенка вообще не любила лебедей. Невкусные.        Мобильный заиграл «Ave Maria» и Ами кинулась к телефону: — Да, папа! О, прекрасно! Так рада тебя слышать! Да, вместе. К тебе? Завтра? Великолепно! О, еще лучше! И я тебя люблю, — она повернулась к подруге, придерживая разрез на юбке, — желаешь немного попутешествовать? — К твоему отцу? Безусловно, — Тэнс присела в насмешливом реверансе, — он всегда мне нравился. И кажется, в том милом южном городке был не менее милый пластический хирург? Мне не помешало бы подкорректировать внешность.       Ами нахмурилась. — Руки прочь от Бине! После обретения твоего нового «я», несчастного придется убрать, а мои невесты и их родственницы без ума от Франсуа. Он увеличивает грудь на любой размер и та выглядит натурально, а не как эти воздушные шарики в твоих фильмах, — девушка угрожающе наставила на подругу палец, — не вздумай лишать меня процента от клиентов! Тэнси капризно изогнула губу подковой: — Хорошо, но ты должна будешь найти мне специалиста не хуже! Не могу же я безвылазно сидеть в той ужасной церкви. А смена прически — не гарантия безопасности, — бывшая порнозвезда скосила глаза, пытаясь увидеть короткие каштановые пряди. — Найду, — пообещала Ами. Расстегнула молнию, повела бедрами, сталкивая с них узкое платье, переступила через атласно-бархатное великолепие, поддев его ногой. Какое-то время рассматривала себя в зеркале: прелестная фигура, красноватый загар, весьма затейливый комплект нижнего белья (оттенок «космический латте», кружево с геометрическим рисунком), мотнула головой и порывисто обняла подругу: — И если ты захочешь попытать счастья с моим отцом, знай, я только «за».        В аэропорту Тулузы девушек встречал черный лимузин с музыкой, напитками и приветливым шофером. За тонированными окнами весело мелькали розовые дома, буйно зеленели деревья, жизнерадостно пели уличные музыканты. Ами привычно отмечала знакомые места, вспоминая, что в последний раз была у отца на Рождество. Ей не нравился его город — слишком жарко, слишком громко, слишком сладко.        Кафедральный собор святого Этьена Амбруазине тоже не нравился. Девушки обошли группку туристов и нырнули в садик, под каштаны. Со скамьи белого мрамора поднялся красивый голубоглазый мужчина в архиепископском одеянии с аметистом на пальце. Он ласково кивнул Ортанс и крепко обнял Амбруазину. — Девочка моя! — Итак, дамы, я предлагаю вам дело весьма интересное, а главное — прибыльное, — Бенуа Фонтенак, архиепископ Тулузский, крошил хлеб птицам, подруги присели на бортик фонтана, — не так давно в родные пенаты явился Жоффей Пейрак — предприниматель, меценат, ученый и прочее, и прочее. Кажется, в столице еще подрабатывал фотографией. Его родители покинули наш бренный мир. И месье Пейрак унаследовал фамильный особняк, земли, завод «Airbus», который, как вы знаете, собирает прекрасные самолеты, весьма продуктивную фабрику по производству мебели, а также несколько торговых центров.       Девушки понимающе переглянулись. — И почему тебя это не устраивает, папа? — прикусывая усмешку, Амбруазина намотала прядь волос на палец, как в детстве. — Не люблю столько власти в одних руках, если это руки не мои, — пожал плечами архиепископ. — Предпочитаю видеть завод и фабрику в надежных объятиях матери-церкви, уверяю тебя, у нас найдутся весьма талантливые управляющие. — А это вообще возможно? — недоверчиво качнула головой Ортанс. — О, у нас найдутся и умелые юристы, оформим, — подмигнул Фонтенак, — церковь далеко ушла со времен костров инквизиции. — Зачем такие сложности? Почему бы просто не… — Амбруазина сделала рукой движение, словно откупоривает флакон. Фонтенак расплылся в улыбке. — Дочь моя, меня очень радуют успехи на выбранном тобой поприще, но поговаривают, что Пейрак невосприимчив к ядам. Безусловно, твои таланты могут понадобиться, но почему бы сначала не поиграть? Мальчику понравится. Он, кстати, мне и принес этот проект, и предложил пригласить вас обеих. — Мальчику? — дочь католического священника сложила губы в саркастическую усмешку, перекинувшись взглядом с подругой, — что за мальчик?       Из синих южных сумерек у фонтана соткался мужской силуэт — одновременно и крепкий, и хрупкий. Идеальный английский костюм, белоснежная рубашка, зеркальные туфли. Он раскинул руки, словно желая обнять всех присутствующих, потом вздернул правую кулаком вверх. В наушниках вопила древняя песня: «I want to break free!». Амбруазина тихо застонала, Ортанс кинула на нее изумленный взгляд.       «Мальчик» аккуратно извлек из ушей белые наушники, подошел вплотную к Ами, провел пальцами по ее скулам, спустился к губам, сдул прядь волос с виска, сделал широкий жест рукой: — Скучала по мне, скучала по мне, скучала по мне?       Во дворике на несколько секунд стало тихо, как перед грозой. Тэнс шагнула в сторону архиепископа, но святой отец и бровью не повел. Поймал недоуменный взгляд бывшей порнозвезды, легко улыбнулся и сказал так, что та сразу поверила: — Обидит мою дочь — лично оторву все что ему дорого, а потом голову. Я с этим британцем уже вел дела, мы знаем друг друга. А то что он выпендриваться любит, нам сейчас только нА руку.       Британец отступил от Ами на шаг, закинул наушники в карман: — Ну что, радость моя? Я все предусмотрел? Противник сильный, будет интересно. Деловое предложение тебе сделал человек, которому ты не сможешь отказать, — Джеймс кивнул в сторону архиепископа, — фонтан бьет, солнце светит и… минуточку… — он картинно приложил палец к губам и тут же зазвонили церковные колокола, — церковные колокола звонят. Я вообще тааакой предусмотрительный.       Ами моргнула и в ту же минуту отчаянно захотела отказаться. Прекрасно было бы работать с отцом, показать ему воочию, что она умеет, разломать на прутья Ре Скатора, но под ребрами пиналось и кусалось что-то колючее, шипастое, непонятное, но неотвратимое. Как обычно в ночь перед кошмарами. Может, к дьяволу все это, рвануть с Тэнс в Италию? Отец поймет, а что скажет Джим ей не важно.       Очевидно, что-то отразилось на ее лице. Мориарти хмыкнул и светским голосом обратился к Фонтенаку: — О, святой отец, я снял таун-хаус тут недалеко. Очаровательная квартирка, планирую приобрести моноколесо, чтобы передвигаться из гостиной в спальню. А в гостиной заказал фотообои на всю стену. Биг Бэн надоел, так что выбрал одну восхитительную фотографию из Elle.       В крови забурлило бешенство, брови сдвинулись, кулаки сжались. Ами, не отрывая взгляда от британских зеленовато-карих глаз, нежно пропела: — Я согласна, отец. Я в деле.

***

      Детектив убойного отдела 18-го парижского округа Франсуа Дегре ожесточенно колотил изящной серебряной ложечкой по здоровенной кружке с кофе. Пять минут назад ему позвонили — Арман Дако умер в камере, после того как подписал протокол, где признавался в совершении двух убийств и третьем покушении. Утром к Дако пришел новый сосед, пнул, требуя койку, и когда тот не пошевелился, вызвал охрану. Дежурный врач констатировал остановку сердца и с ленивой усмешкой велел везти на вскрытие.       Что-то огорчало сыщика в этой ситуации, причем — весьма и весьма огорчало. То, что этот слизняк оказался способен на убийства? То, что он проработал у Амбруазины около трех лет и только тогда решил ее убить? То, что в оранжерее мадемуазель Фреэль помимо роз, камелий и ландышей рос трихоцереус? О, Дегре навсегда запомнил этот проклятый кактус, в детстве соседка накормила чертовыми цветами его щенка, и Оксфорд умер.       Постукивая пальцами по губе, Франсуа вновь включил тот ужастик, в котором играла Амбруазина. Она улетела куда-то на север, во всяком случае, так говорили ее сотрудники. Интересно, север — это Мон-Сен-Мишель или Аляска? С этой женщиной ни в чем нельзя быть уверенным.       «Нас было трое, проклятых детей из Дофине, — вновь шепнул ее голос и Дегре показалось, что в нем скользнула улыбка, — Бастьен умный, Ами красивая, а Тэнси умрет первой».       Медленно, очень медленно, детектив притянул к себе папку с документами по делу Ортанс Фалло. Достал фото убитой в темном углу под распятием. Перемотал кадры фильма, в поисках идентичного. Повернул снимок к экрану. На экране у девушки красная перчатка была на правой руке, а зеленая на левой. На фото — наоборот. — Франсуа? — услышал ласковый голос патологоанатома за спиной. — Зайди-ка в морг, счастье мое. Есть для тебя кое-что интересное.