Что было после

Джонатан не спал. Хотя было еще около пяти утра, он глядел в потолок, и не видел его в темноте. Через час, когда начнет светать, можно будет разглядеть серые облупленные стены, пересчитать трещины и подтеки на потолке, давно и досконально изученные, сличить их со вчерашними – не появились ли новые? Или, чего доброго, не пропали ли старые? В грязном окошке под самым потолком, забранном частой решеткой, можно будет увидеть чуть-чуть солнца, прежде чем оно поднимется выше и исчезнет с глаз… А пока темно, не видно того скорбного и угнетающего мира психиатрической лечебницы, что существует вокруг. И можно представлять себе все, что угодно. Но Джонатан не злоупотреблял этим своим правом. Он думал о том, какие коварные штуки проделывает с человеком жизнь. О том, что по злой иронии он находится в той же самой камере-палате, в которой прозябал несчастный Рэнфилд. Еще он вспоминал последний визит Мины, когда она принесла щекастого и голубоглазого малыша. Его сына. Терапия, прописанная доктором Сьюардом, пошла на пользу. Теперь Джонатан твердо знал, что Мина и маленький Квинси, которого назвали в честь их погибшего товарища, не могли быть вампирами, и что его опасения на этот счет были параноидальным бредом. «Шизофрения, - сказал Джек, - ничего удивительного после перенесенного воспаления мозга. И еще скажу тебе не как доктор, а как мужчина мужчине. Если бы не твое тяжелое состояние, я бы тебя просто убил за то, что ты сделал с Миной». Джонатан и сам понимал, что с Вильгельминой получилось как-то некрасиво, и не оправдывал своего поведения даже таким серьезным диагнозом. Еще Джонатан думал о том, что, оказывается, сумасшествие – не помутнение рассудка, как он всегда считал. Это вовсе не то состояние, когда в голове нет ни одной связной мысли, и ты со счастливой улыбкой идиота охотишься с сачком на каминные часы. Наоборот… все мысли абсолютно ясные, мозг анализирует окружающее, делает выводы, строит длинные, безукоризненные логические цепочки. А весь смысл сумасшествия на самом деле заключается в том, что среди стальных, плотно спаянных звеньев этой цепи попадается одно – прогнившее и ржавое. Но ты этого не замечаешь, и по-глупому попадаешься на мелком просчете… Уже почти начало светать, мутное окошечко чуть посветлело, когда Харкер услышал свое имя: - Джонатан… - голос, похожий на перестук голых веток деревьев зимой, под сильным ветром. Или на шуршание мертвой жухлой травы. Определить, откуда он идет, было невозможно. Ясно одно: обладатель его где-то рядом, в этой комнате. - Джонатан… - Джонатан! – подхватили еще несколько голосов. Это были голоса из его ночных кошмаров – голоса невест Дракулы. Загорелись алые искры – три пары глаз смотрели на Джонатана из самого темного угла комнаты. Оттуда и страшные звуки, которые вымораживают душу, словно студеным ветром, лишают всех мыслей, кроме желания бежать прочь и ужаса от невозможности бегства. - Джонатан, иди с нами… Ты будешь жить вечно… - Всегда молодой… - Счастливый – навсегда… - Вас нет, - с трудом проговорил Джонатан, - я сам видел ваши отрубленные головы в руках Хельсинга. Джек мне все объяснил, я просто болен. А вас… нет… Смешок. Так бы усмехнулась могильная статуя, если б могла. - Но мы есть. Мы будем всегда. Скажи «да», идем с нами, Джонатан… - Нет! Нет! – крикнул Джонатан, но крик его утонул в густом тумане, расползающимся по комнате. Джонатан заметался по камере, зовя на помощь, несколько раз налетел на дверь. Искры-глаза приближались к нему. И вот из тумана проступили зловещие лица вампирш, потянулись длинные когтистые руки со следами тлена на коже… Когда санитары отворили дверь, в комнате никого не было, только неторопливо, с тихим змеиным шипением таяли клочки плотного грязно-серого тумана…