Приговоренный

Полумрак обуял Сан-Франциско. Всеведующее светило выглядывало из-за тусклой лиловой тучи, окаймляя ее ослепительным блеском. Лоно небес было затянуто густым безнадежным туманом. Послышался легкий удар грома. Потом второй, третий. Небо оплакивало судьбы тех, кто был обречен на вечный ад заключения. Дождь шел не спеша. Капли его были теплые. После продолжительной жары это стало редким явлением. Такой уж засушливый выдался сезон в этом году. Ветер дул слабыми порывами, а течение по прежнему било, словно воды Стикса. Перейдя через него раз, назад боле уже никогда не вернешься. С начала был бунт, далее были мучения, а потом не осталось ничего, ровным счетом ничего, кроме апатии и горести, спрятанной на самой глубине человеческого сознания. Только подумать, сколько людей зачахло в нерушимых стенах Алькатраса. Часть из них погрязли в пороках грабежа, насилия и убийства, но между тем, попасть в это страшное место можно было, банально из-за побега. Братья Стэндинг по молодости и глупости решили ограбить продуктовый магазин с помощью угрозы игрушечным пистолетом. В первый раз их посадили в тюрьму в Чикаго и они провели там три года. План побега провалился. Следующим этапом стал Алькатрас — тюрьма для самых пресловутых и. неисправимых преступников. Разве заслужили они столь тяжкого наказания? — Америка, где же твоя свобода? — фраза, которую произнес Стэндингтон старший перед смертью. Младший брат после закрытия тюрьмы в 1964 году был вновь переведен в тюрьму Чикаго. Алькатрас сковывал тела тех, кто быть может, переступил черту закона мизинцем одной ноги. Стояло утро 1959 года. Джон Мэнселл лежал на жесткой койке в своей камере блока D. В последнее время он по каким-то неизвестным причинам стал просыпаться раньше обычного. Стрелки уже почти показывали пол седьмого. Через три минуты поднялся шум. Началась перекличка. На надрывистый, раздражающий голос надсмотрщика вторили десятки голосов, произнося свои имена: — Карл Лейтон! — Здесь! — Ричард Смит! — Здесь! Наконец очередь дошла и до Джона Мэнселла. — Здесь! — ответил заключенный хриплым голосом. Это был человек высокого роста, крепкого телосложения с черными волосами. Кожа его была смуглой, глаза черными. На вид он выглядел очень суровым. Лет ему было пятьдесят пять. Все, кто смотрел на него, думали, что на счету его как минимум десять оборванных жизней. Долго он смотрел цепким взглядом в глаза всех кого видел: надсмотрщиков, преступников, медицинских работников… Абсолютно всех! С годами гнев его осел на дно души, но в черных бездонных глазах по прежнему просвечивалось только горе. Более менее порядочные заключенные имели право на кратковременные прогулки во дворе тюрьмы. Даже в дождь Мэнселл решил выйти из камеры. Он встал около сетчатого забора и стал наблюдать за потоком течения. Кроме смерти Джон Мэнселл уже ничего не хотел. За ним в течении несколько дней стал наблюдать один из недавних узников тюрьмы, а в этот день решил подойти к нему и заговорить. Он похлопал его по плечу. Голубая ткань робы намокла, став в некотрых местах темнее. Мэнселл почувствовал, как мокрая ткань плотно прижалась к его коже. Он сею минуту понял, что кто-то зовет его и развернулся, взглянув на брата по несчастью. Это был молодой с гладковыбритым лицом и рыжими волосами человек. — Эй! Как зовут тебя?! — спросил он. — Джон. Мэнселл Джон. — ответил он. — Привет, Джон Мэнселл! И давно ты здесь? Меня вот год назад посадили. — Я здесь уже двадцать пять лет сижу. — в равнодушном тоне ответил Мэнселл. — Мда, дело твое дрянь!.. А меня зовут Джек Эллингтон. Можно просто Джек убийца. Я член мафии, киллер. Четверых за предательсво я отправил в таз и на дно. Одного застрелил… Как ты думаешь, возможен ли все-таки побег отсюда? — Аха-ха! — иронично засмеялся Джон и посмотрел на Эллингтона своими темными глазами. — Побег из Алькатраса? Я скорее поверю в гоблинов и эльфов. — Ты конечно прав Джон, мы в заднице, но я долго размышлял и… — Нет!.. Все бессмысленно… И вообще, Джек, думай головой. Нельзя так запросто говорить такие дерзкие вещи… — Ну и погодка ж. — сказал Джек, быстро переходя с темы на тему. Он сложил руки в замок и начал водить правой ногой по земле. — Да, дождь действительно бешеный. Помню, такая же погодка стояла на дворе тогда, когда трагически погиб бедный Томми. Однажды он пытался вскрыть себе вены. Джон невольно мысленно почувствовал, как по его рукам скользит лезвие, прорезая каждую вену, каждый капилляр, несущий кровь в его руках и поморщился, отчаянно улыбнувшись. — Но это было не все. — продолжал говорить Мэнселл, смотря на сетчатую ограду. — После этого он долго бился головой о стену камеры. Он набил себе синяков, разбил нос, лоб, лицо. Он адски кричал от боли, но продолжал. Его посадили за побег из тюрьмы. А посадили в первый раз его за мелкую кражу. Он бился головой о стену до тех пор, пока не потерял сознание, но и тут безвременный конец его не настиг. Он заработал сотрясение и некоторое время провел в больнице. Однажды Томми повздорил с надсмотрщиком и вцепился в него. Казалось, что он сошел с ума. Это повторилось несколько раз и Томми был отправлен в камеру одиночку, где есть лишь тьма и узкая щель для подачки еды. Узкая щель, свет из которой простирается по холодному полу. Туда обычно садили на два-три дня, кормили, но тот путь в который Томми намеревался отправиться, провиант был не к чему. По его словам в одиночке было холодно. Он окалел, как бродячий пес в этом хельхейме. Когда его выпустили из камеры, он еще несколько лет жил, не подавая признаков бунта. Ему разрешили выходить на улицу и внезапно, он будто ошалел! Стал карабкаться по ограде вверх, не обращая внимания ни на что. Мгновенно Томми был расстрелян. Его безжизненное тело рухнуло в лужу, распластавшись на земле. Сколько было крови и сколько было скорби на наших лицах. — Кровь видеть мне не впервой, Джон. Продолжай. Я заинтересован. — В этот день мы простились с ним на веки вечные. — Вот значит как… — А один из моих знакомых даже уверовал. — Ты веришь в Бога? — Я католик. — Католик. — ответил Джек и улыбнулся. — Парадокс. — Его звали Джим. Он был убийцей. Он убил своего двоюродного брата в пьяной поножовщине, украл его деньги, после проигрыша в карты, но в этой тюрьме он впервые прочел Библию от корки до корки. — Раскаяние! Самое никчемное, что только есть в нашем мире. Мэнселл посмотрел на своего собеседника с укором. Джек присел на землю и потупя глаза, тихо запел: — Меня утром расстреляют! На восходе казнят меня! Не плоть, а душа истекает! Отреклась от меня родня! Письма не присылаю! Не беспокою больше вас! Ведь вас стыд заливает От печати «Алькатрас!» Аха-ха-ха! В смехе этом была нота страха. Джек не подавал виду, но Джон это почувствовал. — Кстати, от Джимми Макроу отвернулась даже мать родная. А он молился за нее. За них всех. — Вот же дурак! — Он не дурак, Эллингтон. — А что, умный? — Он их простил. — Кстати по какой статье ты попал в тюрьму? — За побег. — А за что в первый раз загремел? — Я?.. — Нет, Томас Джефферсон! Ну конечно ты, черт возьми, кто же еще? — Убийца я… Блок D. — И ты смеешь говорить о прощении? — Да! — Католик с двойными стандартами. Знаешь, у меня такое ощущение словно ты убил кого-то из-за того, что тот оскорбил твои чувства христианина. Хах, я уже боюсь находиться с тобой рядом, Джон. — Не пори чушь и если тебе действительно интересна судьба какого-то там Джона Мэнселла, то слушай… В прочем, в этом нет смысла. Ты меня не поймешь. — Ладно, ладно, прости. Я не хотел. Я был не прав. — сказал Джек в несколько язвительном тоне. — Мне нечего терять. Тебе тоже… Дерьмо наша жизнь и все такое. — Джек! — Давай же, поделись своей скорбной эпопеей со мной. — сказал Джек уже не язвя, а с глубокой иронией. Джон вздохнул и решил перевести тему, произнеся: — У тебя есть доступ к библиотеке? — К сожалению нет. Меня посчитали слишком плохим парнем для книг. — сказал Джек и плюнул на землю в сторону надсмотрщика, пока он не видел. — А я читал. Прочитал всего Ремарка. — Я читал «На западном фронте без перемен» в пятнадцать лет. Я был так поражен. Как мне было всех героев жаль, но теперь мне все равно. Я бы выбрал окоп, а не гнилую судьбу узника этой вонючей тюрьмы. И ты это, не пытайся отвертеться. Сказал Марко, говори и Поло. — Ладно, Джек, но пообещай, что не будешь смеяться, иначе, я буду вынужден придушить тебя. — ответил Мэнселл и схватил Джека за руку. Джон превосходил его в физической силе. Он сжал его руку так, что ему стало больно. — Ладно, ладно. Только не надо ссор. Мы же теперь друзья, Джонни. — Так ты даешь честное слово? Я понимаю, что у заключенных нет чести, и так далее, но я хочу чтобы ты пообещал. — Обещаю...