Нежные шалости

Майская ночь светло-сиреневая, в комнате даже без огня видно все, что нужно. Глаза привыкли к полумраку. Баки почти сливается с застиранными простынями, Стив такой незагорелый, что кожа будто светится. Снаружи доносится сердитый голос, что-то кричит на другом конце улицы. Мистер Барнс снова перебрал. Баки морщится, но потом улыбается: ушел от погони, спрятался там, где не найдут, а папаша пусть хоть до утра ругается, потрясая ремнем. Окно не опущено донизу, и с улицы проникают запахи: у кого-то завтра будет мясной бульон на обед, или, может, еще сегодня на поздний ужин, мало ли таких, как мама Стива, которые уходят на вечернюю смену и возвращаются глубокой ночью. Мама придет только утром, значит, Баки может спать здесь, не боясь, что его застукают. Как будто он к девчонке пробрался тайком, а не к лучшему другу. Может быть, мама знает что-то, чего не знают они? Может быть, мама знает, что они не просто спят, а иногда... иногда... Стив не знает, как назвать это. То, что они «иногда». Игра? Когда они были поменьше, они это так называли. Нет, мама не может знать, они бы никогда не попались. Не то чтобы они делали что-то дурное, нет. Наверное, нет. Впрочем, Стив не уверен. У него три причины сомневаться. Первая — они делают это только в полумраке, а значит, есть что-то, чего нужно стыдиться. Второе — они раздеваются догола, а значит, где-то рядом Дьявол и Грех, по крайней мере, так говорит отец Бонифаций. И третье — Стив бы не делал такого ни с кем, кроме Баки, а значит, а значит, это что-то... интимное. Что именно? У Игры нет правил. Стив не может себе объяснить, в чем конкретно она заключается. Один раз Баки приходит с мороза зимой и щекочет ледяными руками. Легонько порхает пальцами по ребрам, по животу, Стив давится хохотом, пока не начинает икать, от всего этого делается сладко. В другой раз Баки лежит перед ним смирно, чуть дыша, позволяет раскладывать на себе предметы: пару деревянных катушек, наперсток, три карандаша и холодные тяжелые ножницы над левой подмышкой. Стив, разумеется, и представить себе не может, что однажды встретит Зимнего Солдата с лицом Баки и железной рукой, но когда это происходит, он вспоминает портновские ножницы на теплой коже и тонет в чувстве вины, как будто это он что-то сделал, как-то повлиял на будущее своими детскими играми. Или не детскими. В принципе, даже когда они оба были помладше, у обоих нередко напрягались стыдные места, но тогда на это было легко не обращать внимания. Это ничего не значило и не требовало никаких действий, просто было, как, ну, к примеру, сморщенные пальцы, когда моешь посуду или стираешь белье. Но потом Баки вырос, Стив немного меньше, но тоже, и такие вещи стало сложнее не замечать. Они стали что-то... значить. Баки, в отличие от Стива, знает, что с этим полагается делать. Баки делает некоторые вещи с девчонками, с теми, про которых не стоит рассказывать маме, потому что она поджимает губы и говорит что-нибудь вроде: «Держись подальше от этой вертихвостки». Стив все равно говорит с ней, хотя бы ради того, чтобы услышать: «Баки напрасно с ней водится». Он тоже считает, что напрасно, он густо и удушливо против, но говорить такое нельзя, конечно. Ни маме, ни Баки. Если он скажет, он нарушит правила Игры. Правила, которых, в общем, нет, да и существование Игры нельзя признавать при свете дня. Стив знает это точно. Если нарушить правило, Игра перестанет быть Игрой и станет чем-то плохим и грязным. Чем-то, о чем рассказывают отцу Бонифацию через узорчатую решетку в исповедальне. Сиреневый май за прямоугольником окна. Темнота делает сложное простым. Можно смеяться и дурачиться, щипаться и будто в шутку трогать за такие места, от прикосновений к которым Баки становится шальным и будто пьяным. Щекочет в ответ, прижимает к себе так крепко, что не вдохнуть. Гладит. Хочется вжаться в него бедрами сильно-сильно, до боли. — Ляг на спину, — шепчет Баки. Они редко что-то друг другу говорят, разве что вот такое. Больше смеются. Говорить тут особо не о чем. У них не бывает разногласий в такие ночи. Не бывает запретов. Стив устраивается на том месте, где простыни теплые от тела Баки. Они будто обнимают, Стив жмурится. Ногам холодно, но стоит ему подумать об этом, как Баки набрасывает ему на ступни край одеяла. Заботливый Баки всегда лучше Стива помнит, как мало ему надо, чтобы в очередной раз простудиться. Теплый тяжелый Баки садится ему на бедра, его член пружинисто покачивается, как ветка. Стив наблюдает. Ему страшно нравится, что у Баки тоже так. Что они оба. Что у них обоих. Если немного напрячься, член Стива чуть привстанет от живота, может, получится дотронуться до члена Баки своим. — Они целуются, смотри, — смеется Стив. Баки вторит ему, наклоняется, чтобы их члены соприкасались. Легонько трется, и смех сразу смолкает, потому что вот так — как с ледяной горки во весь опор. — Ты умеешь? Сам себе? — спрашивает Баки. Стив не уточняет. — Иногда получается, — говорит он. — Я тебя научу. Баки берет его член в ладонь нежно и решительно, сдвигает кожу, окончательно открывая головку, которая до этого только чуть выглядывала, будто и не всерьез. Оттягивает вниз, проходясь по стволу ладонью. Возвращает на место, закрывает головку совсем, собирает мягкую кожицу над ней, точно розу или вроде того. Стиву не очень-то нравится вот так, но Баки отпускает за секунду до того, как ощущения становятся неприятными. Вот наоборот — здорово, просто голова кругом. У Баки руки уже стали жесткими от работы, на коже они теперь еще приятнее. Стив старается не сопеть, но дыхание ускоряется, и Баки прислушивается, боится расслышать поступь астмы. Стив пока не чувствует признаков приступа, зато чувствует кое-что другое. Оно приближается немного стыдной волной, вот-вот, но отступает, потом опять подкатывает, и Стив сжимает ладонь поверх кулака Баки, заставляя двигаться резче и быстрей. Всего пару раз, он подается бедрами навстречу и жмурится, стискивает зубы, чтоб не заскулить, как щенок, потому что становится слишком хорошо. На живот брызгает, и Баки важно, со знанием дела кивает: — Здорово стрельнул. — Ты тоже давай, — говорит Стив, потому что у него обостренное чувство справедливости. Баки медлит, будто не решается что-то предложить, но потом все же говорит: — В прошлую пятницу я в порту видел, как Метис зажал в переулке Толстуху Дженни. Мял ей титьки, как тесто, потом лизал языком. Присосался что твой младенец. — Хочешь, чтобы я изобразил для тебя Дженни? — хохочет Стив. — У меня нет таких... — он изображает руками гигантские округлости в воздухе. Про себя он уже согласился, и Баки тоже это знает. Тянет за руку: — Встань вот тут, у стены. Да возьми одеяло, сопляк, замерзнешь. В одеяле уютно, тепло. Только спереди оно распахнуто, и прохладный воздух забирается в кокон. Следом пробирается рука Баки. Руки жесткие, он как будто совсем взрослый. Горячая ладонь мнет плоскую впалую грудь, щиплет за сосок. У стены темно, ничего не видать толком, но Стив чувствует, что вторая рука двигается торопливо и размашисто у Баки в паху. От этого аж жарко, он приспускает одеяло с плеч. Баки нагибается, прижимает рот к соску, елозит там, мокро облизывает, от этого больше щекотно, но раз Баки нравится, пусть. Перед тем, как брызнуть, Баки выпрямляется и прижимается к Стиву всем телом. Большой, прохладный. Стив укутывает его и себя одеялом и обнимает, пока тот дышит тяжело, загнанно. — Что еще ты видел в порту? — спрашивает Стив чуть попозже, уже вытерев живот от своего и чужого семени, вернувшись в постель и по-новой начав возню под одеялом. От того, как они щупают друг друга, сопя, Стив уже опять твердый. Баки дурачится, манерным голосом пищит: — Покатай меня на своей игрушке, здоровяк! Стив пытается представить, как толстая Дженни сидит на члене Метиса боком, будто птичка на жердочке. Нет, в этом определенно нет смысла: Дженни не поместится, а член не выдержит такого веса. Хорошо, что есть Баки. Баки всегда разбирается в таких вещах. Баки садится верхом к нему на бедра. Напряженный член вдавливается в лобок под его весом, Стив шипит, но когда об него начинают легонько потираться промежностью, это совсем даже неплохо. Только немного больно, потому что кожица на головке чувствительная. — Ты точно все правильно делаешь? — спрашивает Стив, морщась. — Много там рассмотришь под юбкой, — бурчит Баки, и Стив смеется. — Ты такой идиот, Баки Барнс. Они играют в свои нежные тайные игры еще очень долго, год за годом, даже когда уже знают, как называется то, что они делают, и как назовут их самих, если это всплывет. Только на войне, среди взрывов и окопов, осторожность пересиливает: трибунал светит обоим, оба берегут друг друга. Все, что они себе позволяют, это сцепить пальцы и гладить чужую ладонь. Проходит семьдесят лет, прежде чем... Стив даже не сразу понимает. Прежде чем... У него дома. Ночью. Зимой. Окно приоткрыто. Сигнализация не сработала, Зимний Солдат умеет обходить ловушки как никто другой. Мог убить во сне, может убить и сейчас, но Зимний Солдат прижимает Стива к стене, сминает в горсти грудную мышцу и говорит: — А сиськи ты отрастил получше, чем у Дженни. И черт, тогда, жизнь назад, сиреневым майским вечером Стив и не думал краснеть, но сейчас он заливается краской. — Баки, — шепчет он дрожащим голосом, — Баки, пожалуйста... Он не знает, о чем просит, главное слово в этом всем — «Баки». — Помолчи, — отвечают ему шепотом, и грозный Зимний Солдат берет в рот его сосок. Стив вздрагивает мучительно и сладко всем телом, до пальцев ног. Влажный язык очерчивает ареолу, щелкает по кончику соска. Зубы легонько сжимают, тут же выпускают, прикусывают снова. Прохладная металлическая рука поигрывает с другим соском, мнет грудь, как девчонке, и Стив пользуется тем, что его толком не держат. Он мог бы, наверное, напасть, ударить, оттолкнуть, попытаться захватить — он не делает ничего из этого. Он опускает руку, протискивает между их телами и дрочит себе, бесстыдно и упоенно. Сдается на милость победителя. Стив кончает, забрызгивая Зимнему Солдату его кожаную униформу. За окном идет снег, с улицы доносятся отзвук сирен вдали, рождественские мелодии из соседнего супермаркета, запах бензинового выхлопа, который теперь всегда чувствуется в городах. Об Игре никто никогда не говорит, Игра существует для них двоих, и правило у нее такое: Стив снимает с себя Капитана Америку, ложась в кровать, Баки оставляет Зимнего Солдата у дверей вместе с кожаным доспехом, дюжиной стволов и парой десятков ножей. Раз за разом, ночь за ночью Стив откидывает одеяло, Баки ложится рядом, и до самого рассвета существуют только они и их нежные шалости.