hunger

      Чанёль впускает табачный дым куда-то глубже своих легких, в само ядро своего естества. Сизая дымка прослеживает путь от липкого влажного горла до беспредельно сокровенных переживаний, эфемерно оглаживает самые болезненные мозоли в голове парня, цепляет когтистыми пальцами открытые ранки чего-то неосязаемого, сакрального бессознательного Пака и покидает изученное тело, забрав какой-то секрет в холодный воздух, где они оба растворяются, как чья-то плоть в серной кислоте. Холодный предутренний ветер теряется в подсушенных после душа волосах мужчины, черных отросших прядях, забирается под кожу мурашками и остервенело впивается в искусанные уста, пытаясь с фильтром сигареты прошмыгнуть внутрь. Но та жадная, не делится ни вниманием, ни местом.       Пак оглядывается, засматривается на беззащитного мальчонку через стекло, отделяющее балкон от спальни, и матерится себе под нос глухо, надрывно. Притащить беззащитного Бёна в свою квартиру — не лучшее решение. Опирается обнаженной поясницей на стальное ограждение, опрокидывает голову и прикладывает пропахшие табаком ладони к лицу, скинув тлеющий бычок в пепельницу. Нечто вязкое, мерзкое прокрадывается из высокой травы к его горлу, сворачивается клубочком и застревает, затрудняя чужое дыхание. Парню становится страшно настолько, что на его глазах краска из татуировок, бурля, вместе с кровью вытекает из тела, скапливаясь у стоп, и ползет по стенам, обволакивая в рубиновый мрак пространство вокруг. Предрассветное небесное полотно окрашивается в винно-красную недостижимую долину.       Робкий сквознячок облизывает юношеское угловатое лицо. Зарумяненные впалые щеки пышут болезненным жаром, а обычно гладкий чистый лоб прорезают несколько складок. Чанёль бесшумно прикрывает дверь и ступает босыми ногами к кровати. Обогнув парня, он без излишеств и всякого стеснения ложится рядом с продрогшим телом, вновь созерцая хмурое личико вблизи. Подушечку пальца Пак эфирно протягивает от кончика носа до деланных морщинок и разглаживает их, спуская уже всю ладонь к взмокшей лебединой шейке. Каждое прикосновение к лилейной коже пронизывает грудину Чана дюжиной острых кинжалов, срывая с его губ возбужденный вздох. Нутро дилера наполняется необъяснимым теплом, распространяясь по низу живота, метастазами захватывая ближайшие органы.       Чанёль прикрывает глаза и представляет, как его ладонь ведет под алебастровой коже вниз, едва задевая острые ключицы, и замирает на солнечном сплетение, внимая каждый удар чужого сердца. Одеяло с хрустящим шорохом утаскивается к ногам Бёна, ворохом собираясь у костлявых коленок, а Пак пальцами оглаживает через свою же футболку мгновенно затвердевший от холода сосок, надавливая на него коготком. Картина настолько явная, что разноцветные круги вспыхивают перед глазами мужчины, но фантазии не перекрывает, не затмевает.       В сознании Чана Бэкхён ворочается, прогибается в спине прикосновениям и что-то невнятно мямлит онемевшим ото сна языком. Сам мужчина просчитывает чужие ребра, мягко карябая впадинки меж ними, и приближается к оголенному плечу парня губами, чтобы прильнуть почти невесомо. Пак не сдерживается от аккуратного укуса, от чего внутри всё содрогается, заливается чем-то мелодично-ласковым и до дрожащего дыхания мучительным. Плоть мальчонки под зубами сминается точно патока, растягивается и попадает на язык, закрепляясь приторным и головокружительным ликёром. Ладонь тем временем скользит по мягкому животу юнца, очерчивая едва выделяющиеся мышцы, и накрывает одну тазовую косточку, натянутую белесой кожей, позволяет пальцам боязливо, украдкой забраться под резинку нижнего белья.       А мальчонка наблюдает наивными глазёнками эту картину, не скрывая того патетичного огонька внутри расширенных зрачков, застилающих всю сладкую радужку. И размыкает губы в осознанном, пусть и неуверенном, полустоне-полувыдохе, накрывая макушку Чанёля ладошкой. Чужие пальцы в своих волосах мнятся Паку правдиво, неприкрашенно; он голодно облизывает выпирающее плечико, вычерчивая кончиком языка витиеватые фигуры, и волчком смотрит на лицо Бэкхёна, будто его сейчас прогонят с неподдельным ужасом в глазах. Но его встречает экзальтированный взгляд, требующий следующих шагов, раскрепощенных и смелых, дерзких и бесстыдных. Юноша ласково, безболезненно сжимает копну волос Чана и притягивает того к себе, взволнованно покусывая щёку изнутри.       Всё кажется таким явственным: и мощное, вылитое точно из стали тело Чанёля, скрывающее мальчика под собой, и несуразный, невинный образ Бэкхёна. Тот мнется, стыдливо зажимая худыми коленками талию мужчины, и трепещет от обжигающего дыхания на своей шее. Горячий поток воздуха облюбовывает каждый миллиметр серебристой кожи, окатывает вниманием острую линию челюсти и примыкает к губам. Пак насмехается, мучает свою жертву рискованной близостью, с упоением глотает чужую истому, впитывая её через призрачные касания к чужим устам собственными. Бён изнывает, томится от сладостной тяжести, скопившейся во всем теле, и порывается навстречу желанному чувству.       Вгрызается клыками в пухлые губы поочередно, раздирает мягкую кожу и по-зверски несдержанно, безудержно присасывается к кровоточащим ранкам. Целомудренная, чистая натура юноши в голове Чанёля сгорает под напором жестокости, которую Бён топит в себе, будто маленьких котят. Мальчонка бесстыдно поскуливает, втискиваясь юрким язычком в открытые отверстия, смакует окровавленные уста и пошло вылизывает дочиста под нижней губой загустевшую кровь. Слюна Пака всё ещё с привкусом табака, скомкавшегося ватой у нёба, от чего Бён кривится и отрывается от пиршества, недовольно смотря на своего напарника, устроившись на подушке.       Мужчина немеет, смотрит пораженно на милое личико, испачканное в его же крови, на окрашенные в русый волосы, что разметались по наволочке, и на приоткрытый в нетерпение ротик. Он заводится, ведомый судорожной томительной болью, накрывает трепещущую из-за рваного дыхания шейку ладонью и инстинкты астероидом взрывают почву самообладания, проделывая кратер в сознании Чанёля; в своих мыслях он душит Бэкхёна до молящей хрипотцы, орошает его плечи маргаритками из засосов и глубоких укусов, упивается пьянящей трепетностью мальчика, съедая его невинное, никем не тронутое тельце с гарниром из похоти и звериной страсти.       Взмокший, румяный во всех местах и ядовито-сахарный, юноша цепляется дрожащими пальчиками за плечи Пака до белых пятнышек, хороня надсадные стоны в глухом шипении. Жар пронизывает гарпунами конечности, тянет их цепями куда-то вдаль, растягивает по разным углам комнаты, а белый шум окутывает голову пластиковым пакетом. Бэкхён задыхается, умирает в руках желанного мужчины, бережливо храня вкус его крови на языке. Перекатывает металлическое послевкусие от одного рецептора к другому, натужно пытаясь выбраться из цепких лап своего мучителя.       Чанёль не понимает, в какой момент разжимает ладонь, не понимает и того, откуда слышится хруст рвущейся ткани. Он лишь представляет оголенную грудку младшего, целованную солнечными лучами, и сходит с ума от ревности: преследует наглые прикосновения звезды губами, саднящими укусами и синяками, отпугивает его рыком. Бросая безжалостный взгляд на разморенного Бёна, и Пак сжимает собственнически пухлые бедра, разводит стройные ножки и приникает к влажному колечку мышц языком. Фантазии калейдоскопом сменяют друг друга: вот уже пальцы пропадают в горячем нутре, следом головка члена проникает в растянутую дырочку.       Мальчик рвется, мечется под массивным телом, царапая от пронзающей поясницу тяжести торс Чана, и мычит сквозь плотно сжатые губки, запрокинув голову. Внизу влажно, пах сковывает нечто невообразимое, что мальчишка приподнимает бедра от тянущего мучения. Пак замирает, заполнив Бэкхёна наполовину, осыпает успокаивающими поцелуями местечко за ушком, утробно мурлыча успокоения, просит потерпеть всего пару толчков, пробных и слабых, и прикусывает покрасневший хрящик, ласково перекатывая его на зубах. Бён плаксиво повинуется, прося лишь быть аккуратным, обнимает Чанёля за шею в знак готовности и зажмуривается до радужной ряби.       Подхватив ногу Бэкхёна под коленкой, Пак чуть отводит её в сторону и плавно толкается бедрами, размеренно двигаясь внутри. Жарко, невыносимо грузно, пьяняще, безбожно, зверски, инстинктивно. Чанёля накрывает пелена. Он чувствует лишь долгожданное наслаждения, головокружительное напряжение. Кажется, это греза, его драгоценное представление может продлиться до глубокой звездной ночи. Но оторваться от любования такого Бэка он не может и не хочет, то будет грехом. Податливый, заплутавший в собственных ощущениях, беззастенчиво массирующий свой член, он сияет подобно священному изваянию. Краше любого натурщика, запечатленного на полотне античного мастера, Бён приковывает к себе, запутывает в паутине своих чар, обрекая свою случайную жертву на годы болезненной любви.       Пак ускоряет темп, вбиваясь в достаточно изнуренного мальчишку в своём необузданном ритме. Пошлые шлепки разносятся по всей комнате, кровать жалобно долбится в стену, прося о помощи, а стоны Бэкхёна сплетаются с чанёлевским баритонным тяжелым дыханием. Они оба сгорают, маринуются друг в друге, готовые обжечься в печи своих чувств. И Бён так неумело, по-ребячески искренне целует губы своего напарника, что идет врознь с фантазией Чанёля.       В его голове Бён кончает с визгливым вскриком, прогибаясь в спине до хруста, а не целует так эмоционально, вкладывая в это больше смысла, чем просто в случайное действие, вызванное возбуждением.       Чанёль осознает, что ему ничего не привиделось. Он понимает, что прямо сейчас вколачивается в хрупкого, нежного мальчишку как в потасканную шлюху на самом деле, а не в фантазиях. Но никак не может понять, как это произошло.