Часть 7
21 марта 2021 г., 16:55
Собака посмотрела на него и прижалась хвостом к земле, она и так забилась в самый темный и дальний угол двора, а хвост у неё был облезлый и свалявшийся, и вся она — тоже, самая паршивая из всех бродячих в округе, с рваными ушами и длинной светлой царапиной шрама на морде, с торчащими рёбрами и худыми, тонкими лапами с узловато-раздувшимися суставами, Тасянь-Цзюнь тяжело выдохнул:
— Конечно, другую ты выбрать не мог, — и присел на корточки, протягивая открытую ладонь к настороженно-чёрному собачьему носу. — Эй, я не... Нечего тут трястись, я принёс тебе ужин. Или завтрак, это если по собачьему времени, наверное, какого хрена ты отказываешься есть из рук этого достопочтенного?
Собака посмотрела в ответ темными и мокрыми глазами и громко, совсем по-человечьи, вздохнула. Тасянь-Цзюнь тоже огляделся по сторонам: темно, предрассветно, тихо, двор весеннего дома был пустой, совсем, только он и собака:
— Нет его, да. А тебе-то что, вот, я вместо него принёс — ешь!
Вообще, сначала уважаемый мастер Чу очень ловко прятал остатки ужина в широкие белые рукава. Настолько ловко, что в первый раз этот достопочтенный не поверил своим глазам и решил, что это последствия длительного воздержания (длительностью от самого утра, когда уважаемый мастер Чу так решительно запахнул на себе одеяния и почти не теряя равновесия встал с кровати). Но вот на следующий вечер трюк с внезапным исчезновением мясных пирожков и наполовину ещё не обглоданных свиных рёбрышек повторился — невзирая на отсутствие воз... воздержания вопреки примерно всем рекомендациям целителей по здоровому образу жизни там, то есть не трахаться за полчаса до приема пищи, как это можно было не, если это был уважаемый мастер Чу Ваньнин и его покрасневшие уши? И его холодные пальцы прямо на запястьях этого достопочтенного, а ещё можно было взять эти холодные пальцы и положить их на горячее и толще запястья, ну, на плечи там, например, а не так сразу чтоб на хер этого достопочтенного, но на хер тоже, тоже обязательно надо было: пальцы, гладкий и тугой рот, вообще всего уважаемого Ваньнина... Тасянь-Цзюнь во второй вечер моргнул, но милостиво сделал вид, что ничего не заметил, потому что ему стало интересно — зачем и нахуя, а потом ему стало жарко в животе, когда уважаемый мастер Чу под покровом ночи выскользнул за ворота весеннего дома: он точно хотел уйти от этого достопочтенного, чтобы нихуя не достопочтенно бросить заказ и заказчика, и работы с их заказчиком тоже, и...
Он тогда завернул в узкий проулок между высокими заборами двух богатых усадеб, уважаемый мастер Чу, а Тасянь-Цзюнь остановился, потому что услышал его голос — строгий и серьёзный:
— Тут безопасно. Иди сюда, ко мне, давай же, — ночь перед глазами у Тасянь-Цзюнь вдруг сделалось не темной, а красной — что ещё за свидания хуевы, а ведь кто-то притворялся девственником, и как успешно, до крови на простынях! А теперь, значит... — Глупый пес, тут нечего бояться.
Этот уважаемый блаженный мастер Чу холодным и уверенным голосом уговаривал бродячую псину... поужинать свиными ребрышками с кухни этого достопочтенного и мясными пирожками, для которых этот достопочтенный самолично обминал тесто целых три раза! В животе у Тасянь-Цзюня закипело раскаленное масло, он осторожно отступил за угол, прислонился спиной к ограде и крепко обнял себя за плечи — раскаленное масло брызгалось и шипело, потому что с собаками так никто раньше не разговаривал, как с человеком, ни с облезлой и бродячей, ни с той, которая была брошенным щенком, а выросло то, что выросло.
— Он ушёл, — сказал Тасянь-Цзюнь и разозлился, только не на безымянную собаку, а на себя, потому что не «он ушёл», а «этот достопочтенный позволил уйти».
В жопе благородство заиграло, сказки детские, которые мама рассказывала — рассказывала же, да? Ну хоть что-то, про древних жестоких императоров и про прекрасных наложниц, а он во сне хмурился, как не разрешал себе днём, Ваньнин, по ночам он не «уважаемый мастер Чу» был, ну, если не в насмешку, а всерьёз, смеяться над ним было не только хорошо, приятно, но и тоскливо царапало в глотке: а ведь ты его заставляешь, ты не... Тасянь-Цзюнь от всего такого отмахивался — сначала. Потому что ничего не «заставляешь», потому что он сам был виноват, что вырос на высокой этой своей горе таким тоненьким и очень красивым с мокрыми, заплаканными глазами, потому что никто не заставлял уважаемого мастера Чу быть таким серьёзным, когда ему предложили: «Диаметр дырок замерить, то есть чтобы индивидуально всё, для машин, а, мастер на все руки?»... Тасянь-Цзюнь тогда ждал, что он покраснеет — красиво, тоже, стыдно и жарко, совсем как на хуе, а он взял и кивнул: покрасневший, но храбрый отчаянно-отчаянно, как будто с сотней демонических тварей разом сражался, и на девок посмотрел как на фронт работ. «Хо... хорошо», — сказал. «Кресло, — сказал, — надо удобное и что-то... внутрь». Как будто и вправду собрался это вот измерять, Тасянь-Цзюнь моргнул на девок тяжело и медленно, их как ветром сдуло, а он не понял — сразу. И потом не понял, когда его его всего дёрнули вниз, на пол, и подмяли под себя, когда пришлось его укусить, чтобы зверь внутри «мое-мое-мой-не отдам-никаких чужих сучек» хоть немного разжал челюсти.
Вот вроде умный такой — заклинатель. И мастер, и правда что «на все руки», и про демонов-скелетов бродячих так рассказывал, что у этого достопочтенного волосы во всех местах шевелились: интересно и только совсем чуть-чуть — страшно, везде умный, а у Тасянь-Цзюнь в руках и зубах он совсем ничего не понимал. Замирал и делался ломким, хрупким, таким, что дышать в его сторону страшно, а Тасянь-Цзюнь брал и дышал: шумно, голодно и горячо, слюной капал на плечи, на остро торчащие позвонки и лопатки, на глубокие ямочки поясницы, и вообще — брал.
Ломкого, хрупкого, плачущего, мокрого от слез, семени и пота, потому что он не ломался — совсем никак, только выгибался с тихим, свистящим стоном сквозь сжатые, побелевшие от напряжения губы, гнулся под зубами и пальцами этого достопочтенного, принимал в себя «восставшую плоть», то есть хер этого достопочтенного, ел мясные пирожки этого достопочтенного и подкармливал ими же местную паршивую псину, спал на простынях этого достопочтенного, всегда заворачиваясь в тонкую красную тряпку перед тем как подкатиться под этот достопочтенный бок — после, как будто так ему казалось безопаснее или приличнее, чем просто в ленивых и сытых объятиях этого достопочтенного, и все равно — не понимал.
— Ну и хрен с тобой, — сказал Тасянь-Цзюнь и поднялся на ноги, отворачиваясь от безмозглой псины (не от зеркала, а от собаки, которая смотрела то на его ладонь, то на здоровенную кость с остатками мяса и хрящей), — не хочешь — не ешь, этот достопочтенный переживет.
Переживать получалось хуже, чем этот достопочтенный рассчитывал, когда не смотрел на его тоненькую и гордую спину. Вот специально же отвернулся, чтобы не ждать того, чтобы уважаемый мастер Чу зачем-то обернулся, зачем бы ему? Ведь этот достопочтенный был той ещё псиной и оставлял на чужой очень тонкой и белой коже некрасивые рвано-фиолетовые следы — от зубов и пальцев. И ещё от слов, потому что от жаркого насмешливого шепота в развороченной постели Ваньнин сворачивался в тугой клубок как замёрзший кот на каменном крыльце и старался спрятать пылающее лицо между локтей и коленей, но Тасянь-Цзюнь его не оставлял и продолжал рассказывать, сколько раз за эту ночь они переплетутся телами, потому что хер этого достопочтенного создан для...
Для тупой, ноющей тоски. Тасянь-Цзюнь не давал этому имя, как не давал имя окончательно прибившейся ко двору весеннего дома псине (только запретил работничкам на ниве общественных наслаждений прогонять её или бить, «или я вас так же отделаю, всем ясно?»), как будто если бы он сказал себе, что скучает — тупо, привязчиво и сильно, до кислого привкуса во рту и ноющих костей, это сделало бы всё намного хуже. Намного хуже, чем когда он притащил какую-то тощую девку в постель, потому что у неё были острые лопатки, а она нелепо дернулась от его руки на шее и оборвала красный полог, на длинную секунду превратившись из шлюхи в то, как делал Ваньнин после, после долгого мучительного выдоха и слез удовольствия, как он заворачивался в красную тряпку и прятал от этого достопочтенного красное лицо, прижимаясь худой спиной к его рёбрам и рукам.
Намного хуже было садиться ужинать без него и зачем-то думать, а кто его кормит там, на высокой праведной горе, и хватило ли тех денег, которые отвалил этот достопочтенный за оснащение своего борделя, хватает ли их на османтусовые пирожные для уважаемого старейшины Юйхэна, то есть для того Ваньнина, который их очень любит, даже если смущенно смотрит в сторону, а не на полное блюдо. Тасянь-Цзюнь зачем-то очень много про него думал, хотя это было не к месту, неуместно — сам же отпустил. Император хуев, в гостях у сказки, ну — ты ему сказал: «Уходи и нечего возвращаться», поэтому он и не оглядывался наверняка, нихуя, ничего ему от тебя не надо было — ещё, в довесок, к мясным пирожкам и хую в глотке, и даже если бы Тасянь-Цзюнь сам опустился перед ним на колени и сложил руки за спиной как хороший мальчик, хороший пёс, хороший А-Жань, он бы все равно шёл и шёл себе дальше, поднимаясь по ебанным каменным ступеням на свою высокую праведную гору и к своим, которые там.
Которые, наверное, были правильные и лучше, чем Тасянь-Цзюнь. Как минимум в том, что у них там, наверху, были заклинательские силы и умные книжки про демонов-скелетов, а здесь, внизу, была красная постель и жаренная свинина, и ещё то, что этот достопочтенный не мог (не хотел) справиться с желанием все время прикасаться к нему — к мягким волосам на виске, которые выбивались из тугого пучка острожными, тоненькими прядками. К острой косточке на бедре, высоко-высоко, откуда было так удобно вести языком к пупку (этот достопочтенный на смертном одре будет вспоминать, какое у этого уважаемого заклинателя сделалось лицо, стоило с серьезным видом сказать: «Я могу трахнуть тебя сюда, знаешь, ну... если ты устал другими местами»). К его мягким, натруженным губам, которые бессильно вздрагивали от укусов этого достопочтенного, Тасянь-Цзюнь очень хотел бы знать такую магическую технику, чтобы взять кого-то (кого-то, то есть «только его») и поместить в себя целиком, спрятать и носить между рёбрами как второе сердце или ещё одну пару легких.
Эта жажда никуда не делась, когда он забрал свои чертежи и ушёл. Как будто вот уважаемый мастер Чу знал такой секрет и такую технику, как будто он походя выхватил у этого достопочтенного кусок мяса между рёбер и через получившуюся дыру вытащил его глупое собачье сердце, чтобы спрятать на своей высокой горе. Или запихнуть в одну из своих поделок, это ведь точно будет находкой для любого покупателя — «страж с песьим сердцем: привязчивый как сука, настойчивый как кобель, купите и не пожалеете», и лучше бы он выбросил его по дороге, когда шёл ночью один через весь город. Потому что тогда бы этот достопочтенный обшарил каждую канаву и вернул бы дурацкий мясной кусок на место, а с ним бы вернулся вкус к вину, например, или к мясным пирожкам.
— Не клади лапы на одежду этого достопочтенного, — сказал Тасянь-Цзюнь, когда наступила весна.
Безымянная сука, здорово так отъевшаяся за свою прибордельную собачью жизнь, пропала на две недели, а вернулась с отвисшими тёмными сосками, которых этот достопочтенный насчитал аж десять штук, и это значило, что...
— И только попробуй притащить сюда свой выводок, ты поняла? Здесь не собачий приют, подожди, я принесу, тебе же надо много есть, эти оглоеды не выпускали тебя, да, эй, эй, лапы... Ла-пы!
Весна наступила за одну ночь, потому что на высокой-высокой горе зацвели яблони, и нежный розовый цвет посыпался на головы всех, кто копошился внизу. Этой же ночью Тасянь-Цзюнь окончательно удостоверился, что смена времён года не спасёт его от собачьей тоски, а ещё он видел во сне, как можно поджечь школу на высокой-высокой горе с четырёх концов. То есть совсем сжечь, чтобы ничего не осталось и никого, кроме его тонких костей и холодных пальцев, чтобы ему снова некуда было идти, некуда и не к кому, чтобы он стоял на коленях, а ещё — прикованным к кровати тяжелой цепью, а утром Тасянь-Цзюнь проснулся, вышел во двор и чихнул от того, что на нос ему упал яблоневый лепесток откуда-то с высокой горы, а в грудь его толкнули грязные и радостные собачьи лапы.
— Ответственность, блядь, — сказал Тасянь-Цзюнь сытой собаке и ткнул пальцем сначала в тёплое от солнца место у неё на грязно-рыжей мохнатой башке, а потом куда-то высоко-высоко и в сторону горы, — понимаешь, он..
Он сказал, что у этого достопочтенного есть духовные силы. Зимой сказал, и тогда он держал запястье этого достопочтенного согревшимися от вкусной еды и натопленной комнаты пальцами, а ещё он сказал: «Ты мог бы», а Тасянь-Цзюнь ещё так долго сомневался — до самой весны, блядь. Он мог. Он может. Он... Чем он хуже? Только потому что в сопливом детстве, благоприятном для усвоения всяких заклинательских основ, усваивал в основном истины из разряда «бьют — беги, дают — бери, а потом все равно беги, пока обратно не отняли»? Ну и нечего было брать запястье своими пальцами в царапинах, ссадинах и ожогах, а потом говорить этому достопочтенному «А-Жань», даже если этот глупый достопочтенный сам рассказал про маму, первый, все равно не надо было, если уважаемый мастер Чу все равно взял и ушёл.
А он возьмёт и... Духовные силы ведь есть. И как там его кормят, уважаемого мастера Чу Ваньнина, на высокой горе — одним рисом или правильно, с пирожными, и помог ли кто-нибудь ему разобрать залежи инструментов на месте кровати, а ещё этот мастер взял и прикормил ко двору этого достопочтенного собаку, которая теперь точно приведёт сюда своих собачьих детей, а кто должен за все за это отвечать, этот достопочтенный в одиночку?
Тасянь-Цзюнь убедил себя, что он не псина сутулая, даже если и поднимался по ебанным и каменным ступеням в третий раз. Потому что кто слово дал, тот его и взял, а ещё потому что как-то же на пик Сышен поднимались эти, которые были мелкими ещё совсем, ну...
— Ученики? «В ученики», я правильно расслышал? — глава ордена Сюэ посмотрел на него внимательными и весёлыми глазами. — Но, дорогой уважаемый господин... вам не кажется, что вы несколько ммм... запоздали с рвением? Не лучше ли...
Тасянь-Цзюнь мотнул головой и выпятил грудь (он напялил на себя самые дорогие одежды, а на пояс прицепил до красноречивости туго набитый кошель — в конце концов, разве уважаемой школе не требуется восстанавливаться после длительного периода финансовых и иных неурядиц?), а ещё очень громко подумал, что на крайний случай пик Сышен всегда может выгореть дотла, хотя вот главу ордена даже будет немного жаль — он оказался действительно мировым мужиком и вообще не выпнул этого достопочтенного с порога, а слушал внимательно и только с еле заметным насмешливым огоньком в глазах и в голосе. И яблоней у них было много, оказывается. И не один этот достопочтенный рвался в ученики — вокруг, чуть ли не сбивая их с главой Сюэ с ног, носились мальчишки и несколько девчонок, а за ними то и дело призывая к порядку, благовоспитанности и остальным мифическим зверям — их родители, старшие братья и опекуны, и пахло не одними яблонями, а ещё и жаренным мясом.
— По рукам, — сказал глава ордена взмахнул веером куда-то в сторону, — скоро мы начнём церемонию выбора наставника, вы ведь знаете — как...
— Я уже выбрал, — этот достопочтенный втянул носом воздух и огляделся по сторонам. — Я уже.
