Мастер Чу, секс и роботы... и подштанники для учеников

— Но, старейшина Юйхэн, этот господин… господин Мо, он хочет только вас, п-простите, — незнакомый ему ученик запинается, но не теряет остатков решимости и смотрит на уважаемого мастера Чу ясными, невинными глазами, — Он говорит, что… Уважаемый мастер Чу говорит, что теперь всё хорошо. На пике Сышен, у главы ордена Сюэ, у его сына, который снова начал выбирать самые лучшие одежды, расшитые крикливо-ярким золотом, даже не благородным серебром, но старейшина Юйхэн слишком рад видеть его снова… привычным, немного чересчур вспыльчивым юношей с горячим, искренним (живым!) сердцем, пусть и нацепившем на себя бог знает что, и в кладовых школы тоже хорошо (не пусто), и в главном обеденном зале пахнет жаренным мясом, а покупатели снова поднимаются на гору за Ночными стражами, и Чу Ваньнин вовсе не пытается разглядеть в их доброжелательно-заискивающих («нам бы рассрочку, уважаемые господа-заклинатели, год выдался трудный, неурожай, а ещё засуха, а по весне поля совсем затопило») лицах те самые когда-то захлопнувшие перед носом старейшины Юйхэна двери и насмешки над «уважаемыми нищими господами-заклинателями». Потому что теперь всё хорошо, и стоят ли такие мелочи, чтобы их помнили, Бэйдоу ночного неба и уважаемый мастер Чу — в особенности, у которого всё хорошо, ну — днём. Днями так точно. Днём его совета ждёт глава Ордена Сюэ и старейшины часто приглашают обсудить методики… Чу Ваньнин не уверен, что его педагогический опыт наставника действительно стоит хоть какого-то упоминания или признания, но обсудить новинки книгоиздания в мире совершенствующихся иногда бывает действительно любопытно. Дни можно посвящать тренировкам с мечом или медитации, можно обжигать пальцы раскалённой металлической стружкой, придавая законченную форму благородному созданию, призванному на защиту, а не… Днём ему замечательно удаётся не думать. Не помнить, держать на лице пристойное выражение, двигаться изящно и ловко, поддерживая авторитет, напряжённо расправленными под белой грубой тканью одежд плечами поддерживая себя настоящим старейшиной Юйхэном, уважаемым мастером Чу, Бэйдоу ночного не… По ночам у него не получается ничего. Совсем. Стоит закрыть глаза, опустить голову на сложенные руки или прямо на рабочую столешницу, даже если добраться до подобия постели — ничего не поменяется, все равно к этому жалкому, бесстыдному, ничтожному придут… Придёт. Тасянь-Цзюнь заявляется в его сны с достойным лучшего применения постоянством — когда это происходит в первый раз, Чу Ваньнин просыпается от собственного громкого стона, и ему тут же становится страшно от невыносимой нужды, которая эхом ударяется о стены павильона и болезненными отголосками возвращается к нему же, мучая барабанные перепонки и чувство приличия. Тасянь-Цзюнь в его снах ведёт себя нагло и самоуверенно, по-хозяйски располагаясь на узкой постели, уверенно вламывается в его тело: пальцами, слишком длинными и крепкими, языком, слишком бесстыдным, и тем слишком большим и горячим орудием, Тасянь-Цзюнь приходит к нему по ночам и заставляет плакать от боли, приправленной тягучим, мучительным удовольствием. А ещё он гладит этого недостойного мастера Чу по голове, легонько тянет за волосы, как маленького неразумного ребёнка, обнимает и не даёт выбраться из рук, оттолкнуть, уйти и спрятаться от этого жара, неустанного, неусыпного и неотступного внимательного взгляда слишком темных глаз. По ночам этому недостойному Чу Ваньнину так отчаянно не хватает чужого тепла, что единственным выходом из положения он находит возможность спать как можно меньше. В конце концов, новые Ночные стражи никогда не будут лишними, а ещё можно умывать пылающее стыдом и усталостью лицо ледяной водой из пруда, рассвет наступает, все равно наступает, и… Никаких весенних снов, никаких весенних домов, никаких темных, жарких зрачков и твёрдых пальцев на его бледной, некрасивой коже, ни насмешливого и настойчивого шепота, ни того, как Тасянь-Цзюнь большим и таким бесстыдным ртом прикасался к этому недостойному в таких недостойных, постыдных, сокровенных местах, и его нельзя, невозможно было оттолкнуть или заставить прекратить. Чу Ваньнин старается не спать, а поддерживать это жалкое, отвратительное тело в состоянии бодрствования при помощи медитаций и техник совершенствования духа, Чу Ваньнин старается не слишком засиживаться за обедом или за ужином в общем зале, часто оставляя свою порцию риса или лапши нетронутой, потому что сытая, довольная тяжесть в желудке клонит его в сон, а во сне твёрдая рука в его волосах склоняет голову старейшины Юйхэна, Бэйдоу ночного неба, вынуждая растянуться губами и принять чужое возбуждение до навернувшихся слез, до судорожно сокращающейся глотки, до бессильных попыток расцарапать гладкий красный шёлк простыней. Чу Ваньнин очень старается, а ещё он совершенно не понимает, о каком «господине Мо» сейчас идёт речь и что именно старается сказать этот юноша на его пороге. «В ученики»?! Что за нелепость, можно подумать глава ордена не осведомлён о незыблемости старейшины Юйхэна в вопросе «никогда снова», никаких учеников, что за балаган они все устроили? Неожиданно его охватывает настоящая холодная ярость — в конце концов, должны же оставаться хоть какие-то приличия… Чу Ваньнин почти смирился с тем, что глава ордена время от времени шутливо намекал на поиск «достойного даосского партнёра на тропе… впрочем, в твоём случае, Юйхэн, это будет не тропа, а прыжок в бесконечную бездну или подъем сразу на девятые небеса». Чу Ваньнин не требовал благодарности за «спасение» и «мудрейшее руководство», даже наоборот — почти унизительно молил не устраивать отдельного празднества в свою честь (ему хватило и проникновенной — до безобразия бессвязной — речи-тоста-восхваления-покаяния от Сюэ Мэна). Чу Ваньнин желал отныне только одного — тихо и мирно заниматься созданием ночных стражей, изгнанием злых духов, небесными разломами, ночными купаниями и смиряющими дух медитациями на гвоздях, но никак не… — Какой ещё ученик?! — от поднявшейся в душе ледяной вскипевшей волны старейшина Юйхэн не слишком беспокоится по поводу этикета или субординации, влетая в главный зал и не замечая, как от него упруго отскакивают и почтенные наставники, и их новоприобретенные птенцы, направляясь сразу к богато расписанному вееру, которым глава ордена обмахивает улыбающееся лицо. — Какой ещё «господин Мо», я же… Глава ордена Сюэ не успевает ничего сказать. Старейшина Юйхэн, Бэйдоу ночного неба, уважаемый мастер Чу не успевает закончить своей гневной отповеди. — «Господин Мо», — говорит А-Жань, — это я. Учитель, вы… Он выходит из-за стайки удивлённо галдящих (совсем новеньких, ещё даже не переодевшихся в орденские цвета) адептов — высокий, в дорогих чёрных одеждах, расшитых камнями и тонкой золотой нитью, с глубокими ямочками на щеках, с нелепо расстегнутым воротом, с улыбкой этого бесстыдно-большого рта и темных, внимательных глаз. Он смотрит на Чу Ваньнина и называет его… — Что ты себе позволяешь? — лёд в голосе заставляет болезненно заныть даже его собственные губы, Чу Ваньнин меряет чужую фигуру взглядом от макушки с непослушной, мягко-взлохмаченной прядью до кончиков сапогов, резким движением одергивая рукава. — Ты… Это очень плохо. Настолько, что стиснутыми в кулаки пальцами под прикрытием широких белых рукавов старейшина Юйхэн раздирает запястья в кровь, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме сковавшего все тело холода. Он даже моргает несколько раз в попытке определить, действительно ли зал Мэнпо залит солнечными лучами, не ночь ли сейчас и не может же такого быть, чтобы чужой громкий голос и эти глаза, эти ямочки на щеках и очаровательная (бесстыдная!) улыбка ему не приснились. Тасянь-Цзюнь, А-Жань, господин Мо — никто не может прийти к нему днём, при всех, и называть «учителем», как будто это возможно, как будто это хорошо, как будто этот старейшина Юйхэн не старый грязный развратник, достойный лишь презрения и насмешек. Может быть, так оно и есть. Может быть, прямо сейчас он услышит все усиливающийся многоголосый смех толпы, в котором особенно ясно и чисто будет звучать тот жаркий, ночной и бесстыдный хохот Тасянь-Цзюнь, хозяина весеннего дома и… Старейшина Юйхэн никогда не боялся. Никогда не отступал, никогда не позволял страху или смятению проступить на лице или в голосе, пусть они смеются — он сохранит жалкие остатки достоинства. Чу Ваньнин медленно, глубоко выдыхает и больше не смотрит на эти ямочки и вычурный блеск парадных одежд, вместо этого он поворачивает голову к главе ордена Сюэ и вопросительно приподнимает брови. — Господин Мо, — этот старый лис улыбается как ни в чем не бывало! Кажется, старый друг искренне наслаждается ситуацией, ну или в любом случае не испытывает ни капли смущения от неловкой, отвратительной сцены, — Господин Мо проявил поистине незаурядное рвение, чтобы на добрый десяток лет позже, но все-таки пробиться к тебе в ученики, Юйхэн. Мне кажется, эдакое упорство стоит принять во внимание, не отказывай ему сразу… — Не отказывайте мне, — Чу Ваньнин все ещё не мог заставить себя снова посмотреть на него. Почему-то после первого — быстрого и скользящего взгляда — ему кажется, что А-Жа… Что Тасянь-Цзюнь изменился за эти зимние месяцы. Как будто ямочки на его щеках проваливались теперь глубже, а в темных влажных зрачках поселился новый, тоскливый голод, круто замешанный на обреченности. Как будто его скулы и линия челюсти стали острее, а улыбка — болезненной, как будто ему действительно… Чушь. Он пришёл, чтобы посмеяться над уважаемым (больше — нет) мастером Чу. Заскучал среди своих… поделок и красавиц с искусно подведёнными глазами, гладкими роскошными телами, услужливых, слишком красивых юношей, жаренной свинины и шоколадных пирожных с нежно-сахарной корочкой, ему просто стало скучно, он желает развлечься, он не… Он падает на колени с неловким, глухим стуком и смотрит на Чу Ваньнина снизу вверх. — Пожалуйста, Учитель, позаботьтесь обо мне. И тогда приходит гнев. Любая шутка должна иметь пределы, даже такой недостойный и жалкий человек, как старейшина Юйхэн, все равно имеет чувства, ему тоже может быть больно, ему… ему и правда больно: от этой просящей, щенячьей улыбки, от трогательно сложённых на чужом красивом лице бровей, от того, что он стоит на коленях, что вокруг солнечный весенний день и столько новых учеников, а глава ордена Сюэ с деланной полунасмешливой тревогой оглядывается в поисках единственного родного сына, который вполне может устроить бог знает что, если услышит подобное обращение к своему Учителю. Тяньвэнь вьётся по его запястью, рассекая воздух золотым стремительным потоком — но не обрушивается на… Чу Ваньнин отводит удар в последний момент, вместо чужой спины рассекая полу собственного ханьфу. Жгучий, мучительный стыд и ледяная ярость вскипают между рёбрами и выплескиваются в глотку, ошпаривая корень языка: — Что ты на себя нацепил? Если хочешь быть учеником школы Сышен, почему на тебе эти тряпки?! Слова вылетают из его рта совершенно чужими. При чем здесь одежда, её цвет или украшения, если Чу Ваньнин больше никогда в жизни не желает видеть этих ямочек, этой улыбки, этих пальцев и туго обтянутых тканью мощных бёдер? Зачем он спрашивает о чем-то, почему просто не развернётся и не уйдёт, не запрётся в павильоне алого лотоса, не рассадит собственным духовным оружием свою собственную кожу, выпуская наружу гнилую мерзкую кровь, похоть, стыд и голод? Чу Ваньнин слишком погружается в повторение проклятых очевидной безответностью вопросов у себя в голове, и не сразу замечает… Чужое движение слишком быстрое. Чужие руки тянут полы дорогой, обильно расшитой и украшенной верхней одежды в стороны слишком охотно, кажется слышен даже треск разрываемой добротной ткани, и уважаемый мастер Чу малодушно думает, не оставил ли его окончательно рассудок — «господин Мо» всерьёз собирается раздеваться? «Господин Мо» не «собирается», он берет и делает, то есть обнажает широкие плечи и грудь с развитыми грудными мышцами и крупными, тёмными сосками, Чу Ваньнин помнит, какова на вкус кожа под его левой ключицей, это очень больно. — Прекрати! — он оглядывается и натыкается на заботливо подготовленные для новоприбывших адептов комплекты одежды, синее и белое, неаккуратно смяв, Чу Ваньнин почти швыряет в чужую голую грудь этот ком. — Хватит устраивать здесь… — Юйхэн, я очень рад, что мы все… пришли к некоторому консенсусу, — глава ордена Сюэ с громким треском складывает свой веер и повышает голос, — уважаемые старейшины, ученики и наши новоприбывшие адепты, представление око., кхм-кхм, то есть, церемония выбора наставника окончена, вечером будет торжественный ужин, а пока все бегом отсюда! Осваивайтесь, располагаетесь, почитайте старших, уважайте… Чу Ваньнин уже не слышит окончания его речи. Гнев куда-то испаряется, а на его место приходит стыд — тяжелый, всепоглощающий, стыд гулко пульсирует у него в ушах, заменяя удары сердца на свой прихотливый ритм: по-зор, по-зор, по… Позор тебе, старейшина Юйхэн, старый дурак, до чего ты только докатился, кем выставил себя, что натворил? Он выходит из зала Мэнпо не разбирая направления, запинаясь о каменные плиты дорожек, туго застёгнутый воротник ханьфу сжимает его горло, а щеки пылают лихорадочным жаром, нет, и павильон алого лотоса больше не кажется безопасным убежищем, домом, ему нигде нет места, некуда идти и… Ветка хлещет его по щеке. Обыкновенная ветка, кажется это яблоня, потому что к длинной кровоточащей царапине прилипает розовый лепесток, и Чу Ваньнин тянется к нему, чтобы смахнуть, но у самого лица его пальцы встречаются с чужими. — Когда ты успел переодеться? На Мо Жане (он же говорил в самый первый раз, дурак, «господин Мо», ну конечно же!) синее ученическое ханьфу сидит совершенно нелепо — оно заметно тесное в плечах, рукава слишком коротки, а длины пояса толком не хватает даже на один оборот вокруг талии. Мо Жань перехватывает его пальцы порывистым и странным движением, а голос его тоже перехватывается шумным дыханием, как будто он долго бежал за этим глупым и бесстыдным старейшиной Юйхэном. — Когда ты успел пораниться, Учитель? — спрашивает он и не отпускает пальцев Чу Ваньнина. — Тебя нельзя оставлять одного, слышишь, этот достопочте… этот ученик больше никогда не совершит подобной ошибки! А они там внизу поживут без меня. Я тут не Тасянь-Цзюнь, этот достопочтенный теперь твой ученик. — Я буду очень стараться, — говорит Мо Жань и совершенно бесстыдно облизывает палец, выпачканный в чужой крови, смятый яблочный лепесток исчезает между его губ, — честное слово. Старейшина Юйхэн, Бэйдоу ночного неба, уважаемый мастер Чу вовсе не чувствует, как у него отнимаются колени, а Тяньвэнь сожалеюще звенит в рукаве. Это все из-за яблонь — слишком сильный запах, слишком жаркое весеннее солнце. К тому же — Мо Жань все-таки порвал всю свою одежду, не возвращаться же ему обратно нагишом, а темно-синее ханьфу можно перешить, чтобы рукава были достойной (пристойной) длины, и чтобы…

***

— Тебе следует освоить искусство каллиграфии, — старейшина Юйхэн не чувствовал ни единого укола совести, когда говорил это Мо Жаню с самым серьёзным и холодным выражением лица. Ни единого, потому что тот факт, что он был вынужден согласиться на это «Учитель» из чужого бесстыдного рта, вовсе не означал, что… Что Чу Ваньнин собирался учить его чему-то кроме правил пользования носовым платком. — Наши младшие адепты занимаются этим под наставничеством старейшины Тяньлана, отправляйся туда немедленно. Или ты думаешь, что я стану разбирать твои каракули, когда начну учить тебя техникам? Старейшина Юйхэн не чувствовал ни малейшего укола совести, но все равно с некоторым внутренним страхом ожидал, что Мо Жань догадается о том, что над ним издеваются. Потому что под крылом у старейшины Тяньлана обычно обретались птенцы не старше восьми лет, например, но его ученик (это даже звучало неправильно, постыдно, запретно и сладко, не то чтобы Чу Ваньнин действительно не ждал чужого визита в самую первую ночь «господина Мо» на пике Сышен, он лежал на узком крае кровати и вглядывался в темноту окружающего павильона, проклиная себя за слабость, за некрасивую холодную внешность, за старость и бесстыдство, за то, что он хотел, чтобы створки дверей отворились и чужое тело молча, непочтительно прижало его своей жаркой тяжестью не во сне, а на самом деле, он ждал и все равно бессильно, зло и отчаянно сопротивлялся чужим настойчивым рукам, губам и пьянящему шёпоту о том, «какой мастер Чу стал… тоненький, ещё сильнее, эй, они тебя не кормили, что ли, как ты здесь без меня, я, это, собаку, она сама пришла, наверное тебя искала, и я тоже искал, тш-ш, я тоже пиздец как соскучился, приснится ещё всякое, как пирожными тебя кормил, ну, и не пирожными тоже, хочешь ведь, я, вон, бедром чувствую, или это деталь от стража твоего, а, мастер Чу, ну, ну давай же, как ты без меня, как я без…»)… Его ученик только улыбнулся — почтительно, совсем не как ночью, и отправился осваивать искусство прописей. Старейшина Юйхэн заглянул в учебный павильон самых маленьких адептов только перед самым сигналом к ужину, весь день успешно избегая возможности поддаться болезненному и недостойному любопытству. Мо Жань, на три головы выше окружавших его детей и прикусивший от усердия кончик языка, старательно выводил кистью иероглифы, не отрывая глаз от порядком замызганного пергамента. От этой идиллической картины сердце Чу Ваньнина если не смягчилось, отпуская уязвлённое «да как он посмел… после всего, что…», то все-таки пропустило несколько ударов. Впрочем, идиллия продолжалась недолго, не больше двух дней, потому что Сюэ Мэн не вынес посягательства на свой статус единственного ученика старейшины Юйхэна, Бэйдоу ночного неба, и Чу Ваньнин вечером третьего дня увидел (услышал) их двоих ещё издалека. — Ты, — сказал молодой господин Сюэ громко и презрительно. — Кто ты, черт возьми, такой? — Ты, — в пику ему ответил Мо Жань. — Что ты, блядь, такое? Чу Ваньнин тревожно огляделся и ускорил шаг. — Псина! — Петух, блядь! Чу Ваньнин вздохнул и перешёл на бег. — Да ты!.. — А ты!.. На цингун. И все равно не успел, потому что молодой и благородный господин Сюэ, разумеется, не стал вынимать меча против «двадцатилетней тупой псины без толкового золотого ядра, тьфу», а Мо Жань, разумеется, не был благородным заклинателем и попросту со всей дури пнул ничего не подозревающего Сюэ Мэна по голени, одновременно занося кулак, чтобы впечатать красивый и благородный нос молодого господина Сюэ в его не менее красивое и благородное «…ебало надо подправить!». Кажется, в пылу столкновения Сюэ Мэн успел сказать новоиспеченному братцу по Наставнику ещё кое-что, например — про нулевую значимость искусства каллиграфии для совершенствования, потому что той же ночью на стене главного зала появились самые отборные ругательства. Выписанные с заметным тщанием, рвением, каллиграфическим старанием и просто огромного размера. Поскольку в матерном послании содержалась фраза, которую легко было истолковать как «на хую вертел тебя, Чу Ваньнин, и восемнадцать поколений твоих предков с твоими блядскими прописями, вздумал обвести меня вокруг пальца, я сам тебя обведу, и выведу, и выебу», то установление виновника не заняло много времени, ну, в принципе не заняло. Потому что Мо Жань не оправдывался и не отнекивался, а угрюмо и бесполезно носовым платком оттирал испачканные чернилами пальцы, и упрямо не смотрел на Чу Ваньнина, который (глупо-глупо-глупо!) прождал его всю ночь, и… — Юйхэн, — глава ордена Сюэ улыбался и с громким треском складывал и снова разворачивал веер, — Не слишком ли ты… суров? У молодого человека кровь горячая, я понимаю — почтение ученика к учителю, беспрекословное подчинение, но все-таки прописи эти детские… Чернила пусть отмывает, да и хрен с ними, ну постоит на коленях, но не так же… сто ударов? К тому же, как бы тебе сказать… господин Мо предложил нашей школе солидный ежемесячный взнос, так что он, конечно, твой ученик, но не мог бы ты ещё раз обдумать наказание? Старейшина Юйхэн ослеп и оглох на месте. Он вышел от главы ордена Сюэ с непроницаемым лицом, ничего не замечая и не… Купил. Тасянь-Цзюнь, хозяин весеннего дома, наглый и мерзкий мальчишка, развратник, он взял и снова купил этого недостойного мастера Чу, «Учителя Чу», смехотворно, и глава ордена все теперь знает, и как скоро на Бэйдоу ночного неба начнут показывать пальцами, презрительно и глумливо улыбаясь, бросая в спину плевки и насмешки, как быстро о его падении узнают все, как… Тяньвэнь запела в воздухе отчаянно и жалобно, но никто кроме Чу Ваньнина не услышал её слез, с которыми на чужую голую спину опустился первый удар. Мо Жань не пытался убежать или спрятаться. Он молчал и смотрел прямо перед собой, после первых десяти ударов его лопатки окрасились кровью. После пятидесяти — его спина превратилась в сплошную открытую рану, и он тяжело осел, ссутулился, еле удерживаясь на коленях и не опираясь ладонями о каменный пол после каждого нового удара. Чу Ваньнин хлестал его в полную силу, вкладывая в каждый замах весь этот болезненный стыд, всю свою ярость, каждую ночь того проклятого месяца на красных плотных простынях, каждый свой насильный пик удовольствия, выламывающий кости и опустошающий разум, Мо Жань упал на девяноста. Мо Жань рухнул лицом вниз, потеряв сознание, но последние десять ударов все равно легли на его обнажившуюся мясом плоть. Чу Ваньнин увидел, что полы его белых одежд забрызганы кровью этого ученика уже в павильоне алого лотоса, когда его пальцы почти перестали дрожать — и тут же затряслись снова. Отвратительно. Постыдно, слабость, он ведь действительно… вышел из себя, да, Мо Жань взрослый и сильный юноша, какая-то сотня ударов, даже не кнутом, в конце концов самого Ваньнина наказывали куда сильнее в гораздо более юном возрасте, но никакие доводы не успокаивали его до конца. Мо Жань, платок с вышитым цветком яблони в его испачканных чернилами пальцах, те заново изобретенные простейшие талисманы, османтусовый торт, «собака… у неё появились дети, между прочим, ты теперь им дядюшка», кровь и содранные колени, позаботься обо мне, Учитель. Чу Ваньнин искал его везде — следовало удостовериться, что этот ученик обработает раны и использует зачатки духовных сил для восстановления. Чу Ваньнин совершенно точно обошёл весь пик Сышен от главных ворот до заросшего яблоневого сада, но ему пришлось вернуться в Павильон Алого лотоса ни с чем. Ему пришлось вернуться, встревоженному и уже всерьёз корящему себя за глупость и жестокость, чтобы услышать еле слышный шорох из-за высокого стеллажа, заваленного старыми наработками и чертежами. Ему пришлось найти Мо Жаня, свернувшегося в комок, беззвучно всхлипывающего, в кое-как накинутой прямо на обнажившееся мясо спины нижней рубахе, уже накрепко приставшей и пропитавшейся сукровицей. Старейшина Юйхэн, Бэйдоу ночного неба, уважаемый мастер Чу был виноват в этом. У Мо Жаня не было правильно сформированного золотого ядра, он не был заклинателем, он мог не перенести наказания за уязвлённую жалкую гордость этого старейшины Юйхэна, а сейчас — такой большой, красивый и сильный, он был похож на горько обиженного ребёнка, съёжившийся и заплаканный, отказывающийся поднимать глаза и смотреть на Чу Ваньнина, и Чу Ваньнин был отвратительно плох в… утешении. И заботе, и ещё в любви, он не знал, не умел, не мог. — Перестань плакать, — сказал он тихо и растерянно, опускаясь на корточки перед этим достопочтенным клубком горя, — Прекрати. Ты не… это не очень больно. Когти демонов-призраков больнее, а ещё разумные звери и низшие боги, они ранят куда серьёзней, этот Учитель говорит тебе правду. Не то чтобы правда помогла, конечно. Чу Ваньнин опасался утешающе гладить Мо Жаня по голове, потому что боялся ненароком потревожить его раны (лучше всего будет погрузить этого ученика в сон, а потом отмочить ткань тёплой водой, наложить мазь и толковые повязки). Чу Ваньнин не был хорош в утешении, совсем, поэтому он встал и ушёл. На кухне в такой поздний час никого не осталось, а Мо Жань наверняка целый день ничего не ел, поэтому Чу Ваньнин достал муку и соль, приправы и мясо, наполнил котёл водой и заклинанием разжег под ним огонь. Старейшина Юйхэн, Бэйдоу ночного неба, уважаемый мастер Чу был плохим наставником и ничего не смыслил в утешении страданий, да и готовить он умел пристойно всего лишь одно блюдо, но… Чтобы пельмешки в остром, красном бульоне не остыли, он прижимал чашку к груди, прямо к голой коже, напрочь забыв о возможности создать барьер от ночной прохлады. — Вот, — он неловко пододвинул Мо Жаню чашку и палочки, — попробуй. Это должно утолить голод и… Чу Ваньнин глубоко вздохнул, собираясь с силами. — Этот Учитель был неправ. Прости меня, Мо Жань. Мо Жань молчал так долго, что старейшина Юйхэн успел подумать, что стоит, наверное, забрать эту жалкую чашку с уродливыми пельмешками и вылить её в пруд, чтобы все лотосы тоже завяли с концами, и что кому нужны теперь его извинения, но когда он протянул руку, его пальцы натолкнулись на чужие — тёплые и в чернильных пятнах. — Я думал, что ты ушёл от меня, — Мо Жань продолжал держать опустевшую чашку на коленях, не выпуская из ладоней. — Бросил. Как мама, как все, я… было больно, но больнее — когда ты оставил меня и ушёл. — Я вернулся, — сказал Чу Ваньнин очень глупо и поднялся на ноги, чувствуя себя таким жалким дураком, а вовсе не уважаемым мастером Чу или старейшиной Юйхэном, — Я вернулся, всё хорошо. Мо Жань вдруг с тихим стуком оставил чашку и как был — на коленях, большой, глупый, маленький, достопочтенный — весь потянулся к нему снизу вверх и обнял большими ладонями за бёдра, подтягивая к себе и носом, совершенно по-собачьи поддевая подол ханьфу, выпачканного кровью, мукой и немного — красным перченым соусом. Теперь все было хорошо.