Я знаю...

Наверное, так счастливо Чимин ещё никогда себя не чувствовал. Да, Чонгук его бросил после такой связи, после такой близости и наверняка больше не вернётся, но он подарил Чимину нечто большее, чем просто секс, и они это оба знают. Для Чимина это первый раз, и он пошел ни с Хосоком или Юнги, он случился именно с Чонгук, с тем человеком который роднее души. Альфа подарил ему счастливое будущее, и Чимин уверен, что больше такого у него никогда не будет. И пусть ему пришлось вернуться обратно, пусть гул пьяных гостей и ворчание Хосока по поводу долгого отсутствия омеги опять ковыряют его уши, Чимин знает одно — он счастлив. Теперь он может это заявить наверняка. Его больше не волнует мысль о том, что вскоре, когда свадьба закончится, ему придётся лечь спать с его нынешним супругом без каких либо лишних вопросов, пересилить себя, подготовиться к этому морально. Весь остальной вечер он ходил ярче солнца, и лишь догадливый, как всегда, Тэхен смог догадаться в чем дело. Пак ловит пьяный взгляд брата, понимая, что от омеги не скроется ничего, но не возражает, лишь подмигивает и радостно кивает головой. Эта тайна похоже будет между ними тремя, но будет унесена в могилу. Никто и никогда не узнает, что они пережили, о чем они, как они, и вообще… Чимин вздыхает, подпирая рукой голову, чувствуя, как поясница начинает немного побаливать, а пожар внутри до сих пор не ушел, заставляя омегу глупо улыбаться самому себе. Благо за весь вечер больше никто ему не докучал, и Чимин был готов, когда пьяный Хосок вдруг повалил его в тёмную комнату нового дома. Она прохладная и неуютная, сделана в строгих тонах. Чимину не нравится, как стоит стол, как некрасиво пахнет засохшими в углу цветами, как неприятно чужие поцелуи покрывают его шею. Чимин пытается расслабиться, будто все нормально, будто так и должно, но в итоге он просто лежит и терпит, старается заставить себя не врезать прямо сейчас по самодовольной роже и просто ускакать следом за Чонгуком. Но он терпит, он знает, что тот его точно не примет, а возвращаться предателем не хочется. Поэтому Чимин лежит,и едва не зажимает нос от едкого запаха скошенной травы. Прохладный ветерок из приоткрытого окна немного разряжает обстановку, а пьяный Хосок даже не замечает то, что дырочка Чимина как-бы только что была оттрахана. При чем так хорошенько. Расслабиться Чимину так и не удается, но Хосок под действием алкоголя едва успевает войти, как уже кончает и плюхается рядом, проваливаясь в сон. Чимин морщится и устало поднимается с кровати. Почему-то резко захотелось помыться и смыть с себя касания чужих рук, будто они могли оставить тонну грязи на нежной белоснежной коже. И ведь все так и было, и Чимин, едва успев набраться сил, вздыхает, открывая окно пошире, дабы выветрить запах травы. Хосок даже не почувствовал запаха чужого альфы, что радует Чима, потому что это значит, что он может ещё немножко подышать остатками феромонов Чона.

***

Чимин уже на девятом месяце. Живот сильно раздулся, а сам омега превратился в пухленькую бочку, налитую чем-то очень тяжёлым. Его щёчки сильно налились, а когда он улыбался, глаза превращались в два полумесяца, пряча от мира две красивые белстящие звезды. — Чимина~… — вдруг слышится с нижнего этажа: — ты блядь, еду мне приготовил? Или я опять должен у чужих людей обедать? Чимин закатывает глаза, шумно выдыхает. Ему сложно передвигаться, и даже ходьбой это назвать трудно. Чимин просто переваливается с ноги на ногу, стараясь удержать свой вес. Но несмотря на это, Хосок его не щадит. За столько месяцев их совместного проживания Хосок стал ещё более язвительным и требовательным. Он будто обозлился на Чимина за то, что тот вышел за него замуж, за то, что носит его ребёнка, за то, что вообще существует в этом мире. Отношение альфы эдакое <ты мне должен за то что я тебя содержу>. Омеге сложно, особенно сейчас. Общий язык с Хосоком найти практически невозможно. Он не хочет уступать, не идёт на компромиссы и постоянно лишь требует, требует, требует и ещё раз требует. Чимин устал, причем так очень сильно устал. У него болит поясница и жутко жжёт бёдра. Он не успел ещё с лестницы спустится, как уже устал, как уже чувствует, что нужно немножко присесть. Хосоку же будто бы всё равно. Он смотрит злым псом, как будто Чимин слуга, который не выполнил свои обязанности и теперь должен понести наказание, но его величество слишком голоден, чтобы наказывать, и Чимин должен быть за это благодарен. Но как бы омега не старался найти в этом старом овоще что-то хорошее, Хосок всегда показывал себя с самой жестокой стороны, которая только может в нем быть. — Там, возле печи, суп стоит, — лениво тянет он, смазливая пот с лица, всё-таки сумев спуститься вниз. Он окидывает смотревшего альфу безразличным взглядом, направляясь к ведру с грязной посудой. — Это что ещё за взгляды, я что-то не понял? Тебе напомнить, где ты находишься? — в раздражённо воспитательном тоне басит Хосок, негромко опуская кулак на стол. Чимин вздыхает и молчит, лишь берёт тряпочку, начиная полоскать грязную посуду в ведёрке. Работу по дому никто не отменял, и пусть он не хочет это делать для Хосока, но он сделает это для себя и для будущего ребёнка. Сначала Чимин был рад, что забеременел, знает, что это ребёнок именно от Чонгука, он уверен в этом. Но бесконечное давление со стороны Хосока слишком сильно выматывает. С каждым днём терпеть это становится всё тяжелее, но он сам это сделал, он мог отказаться, а не просто промолчать, смотря на то, как другие решают его судьбу. Поэтому Чим винит во всем этом лишь себя, по другому не может быть. — Я с кем разговариваю? — альфа повышает тон, и Чимин уже наперёд знает, что лучше просто ответить, нежели слушать этот бред и лекции по поводу поведения хорошего мужа. — Нет, — тихо отвечает Пак, даже не поднимая головы. Он несколько раз трёт в одном месте, чтобы миска уж точно стала белоснежной и приступает к другой посуде. — Что нет? — гаркает Хо, не совсем понимая, о чем именно говорит Чимин. — Нет, я не забыл, в чьём доме нахожусь, — терпеливо заканчивает омега, вытирая сухим полотенцем чистую посуду. — Тогда ты должен знать, что твой муж не может быть голодным ни в какое время суток, а дела по дому должны быть выполнены именно тобой, а не твоим братом, который приезжает нам помогать. Боже мой, что за мужа я выбрал, ленивый, как пёс, — Чимин не реагирует, он давно уже научился пропускать все мимо ушей. Он даже уже не оправдывается — бесполезно. Чимин скучает по тем временам, пока мог заботится только о себе, пока родители заботились о нем и опекали его, пока жизнь была идеальна, без всяких там Хосоков и Чонгуков. Чонгук… От одного лишь воспоминание об имени, сердечко омеги начинает трепетать, вызывая мурашки по всей поверхности белой кожи. А губки расплываются в едва заметной и теплой улыбке, но этого хватает Хосоку, чтобы принять всё на свой счёт. — Чего лыбишся, идиот? — Хосок стучит кулаком по столу, его взгляд темнеет, он явно зол: — Какого хуя ты сейчас улыбался? Я тебя пытаюсь воспитать, чтобы на люди было не стыдно показать, а ты улыбаешься? Смешно тебе? Улыбка Чимина мгновенно исчезает, он вздрагивает и виновато опускает глаза. Он чувствует, как живот тянет спазмом. Он хватается за него и слегка нагибается, опираясь о стол и шумно выдыхая. — Ну и чё ты притворяешься? — хмыкает альфа: — От одного поучения нихрена с тобой не будет, — он оборачивается, наливая себе горячий суп в чистую миску, и ставит её на стол. Чимин чувствует новый прилив спазмов и валится на стул рядом. — Охх…больно…– он морщится выдыхая, а затем вновь резко хватая воздух и распахивая глаза. — Ах… Хосок замирает на несколько секунд, прежде чем увидеть, как у Чимина вытекает какая-то жидкость прямо по бёдрам, смачивая старую ткань штанов. Он приходит в себя, подбегая к омежке. — Чимин…ты…ты…что…ты? — он не знает, с какой стороны подступиться и куда лучше положить, в каком положении, а Чимин разрывается от боли, не на шутку пугая альфу. Как только омега был благополучно уложен на кровать, Хосок выскочил из-за дверей на улицу, направляясь к местному доктору.

***

Казалось, будто время остановилось, будто все вокруг уже успели прожить столько всего, а Чимин до сих пор лежал и ждал этого желанного ребёнка. Сейчас уже полночь, и Чимин наконец прижимает теплый комочек к своей груди. Он чувствует, как бьётся маленькое сердце, как чувственно и робко тот дышит, как приятно пахнет его маленькое тельце каким-то молочком, как уютно он расположился у Чимина, засыпая. Пак едва сдерживает улыбку, легонько и измученно покачивая того у себя на руках. Хосок смотрит внимательно, но ребёнка так и не решается взять за все его пятнадцать минут пребывания в этом мире. Пока все вокруг убирали кровь, убирали воду и отмывали детё, пока Чимин над ним бережно ворковал, альфа внимательно всматривался в чужие черты лица, понимая, что что-то не так. Во взгляде этого малыша нет привычного для Хосока прищура, нет плавных губ, есть лишь острые и тонкие губы и черные глаза, совсем не принадлежащие Хосоку. А ещё… — У него нет ямки посреди подбородка, — сообщает альфа. Доктор оборачивается к Чимину, присматриваясь к малышу, пока омега прячет его от чужих глаз в своих объятиях, смотря на всех волком, чтобы не дай бог не забрали. Единственную родную кровь: — Это не мой сын. Так и не успевший ничего увидеть доктор, замирает. Он непонимающе смотрит на омегу, но Чим даже не пытается оправдаться. Он слишком рад тому, кто сейчас находится у него на руках, кто так мирно посасывает и причмокивает губками. — Какой же ты красивый… — едва слышно шепчет он, прижимаясь пухлыми губами к чужому виску: — Никому тебя не отдам. Да, Чимин любил этого малыша больше, чем собственную жизнь, и он готов даже перенести осуждающий взгляд Хосока. — Убирайся… — едва слышно шепчет Хо. Он отводит взгляд, не желая смотреть на подобие его ребёнка, на эту подделку. Чимину два раза повторять не надо.

***

Зима задувает морозным снегом, обдувает и так истощённое тело, пробираясь сквозь тонкие слои одежды, до самых костей, разламывая, царапая. Чимин болезненно стонет опухшими от холода губами, и этот стон превращается в хриплый кашель. Он прижимает четырехмесячного ребёнка к своей груди, и роняя едва заметную слезу, грядет дальше. Ночная метель усиливается с каждой минутой, кажется, даже не собираясь щадить омежку и его ребёнка. Пак прячет под своей тонкой кофтой завернутого в ещё какое-то лохмотье ребёнка, чтобы спрятать от ветра. Тот начинает уныло хныкать и барахтаться на руках, плакать и вредничать. Он наверняка хочет есть, но Чимин не может ему этого дать, он сам ничего дня три уже не ел, организм ослаб, а молоко перестало вырабатываться. Одинокая слеза скатывается с его глаз вновь, он не может смотреть на мучения ребёнка, ведь одно дело, если он не может помочь себе, но совсем другое, если он не может помочь собственному ребёнку. Пак глотает ком в горле, понимая, что им даже негде спрятаться и негде укрыться. Он идёт, но этот долгий путь вряд-ли будет иметь конец. У них нет дома, нет фамилии, нет родственников больше. Возвращаться в собственную деревню — себе дороже. Чимин видит неподалёку покрытую льдом реку и тихо вновь всхлипывает. Он смотрит на извивающегося малыша и тихо напевает дрожащими губами какую-то колыбельную. — Помни…– едва шепчет он: — Тебя зовут Дэ — величественный. Папочка любит тебя. Это последнее, что мог услышать ребёнок от своего папы, прежде чем быть оставленным на середине дороги, совсем один. На мгновение он успокаивается, слыша вой природы, но затем его охватывает паника, и он начинает кричать. Сильно кричать и искать глазами Чимина. Омега старается сдержать рыдания, пока выбивает лёд в реке, дабы не слышать этих душераздирающих хрипов. Удар… Второй… Он оказывается под водой. Под любимой темнотой, под холодным взглядом синевы, под биение собственного сердца — он отключается.

***

Большая карета, сделанная из дорого американского дерева, покрытая некой позолотой, останавливаться у брамы большого города. Дверь постепенно открывается, и из неё медленным шагом выходит дама, лет сорока. Несмотря на свой возраст она ухоженная и красивая. Её седина эстетично зачесана назад, а губы до сих пор накрашены красным. Белая кожа переливается под солнцем, а дорогие наряды свидетельствуют о том, что она явно не из бедных. За ней выходит альфа, вероятно, её муж. У него необычайно черные глаза и редчайшие идеальные черты лица. Он вероятно старше неё, но сохранился действительно хорошо. Они оба альфы. Взгляд женщины натыкается на маленького мальчика, лет девяти, что стоит у ворот с… — Чонгук? — тихо зовёт мужа женщина. Альфа отрывается от просмотра каких-то украшений и даёт понять, что внимательно слушает: — Он так похож на тебя. Когда Чонгук следит взглядом за тем, куда показывает альфа, он чуть ли воздуха не давиться. Он узнает этот мягкий взгляд и красивый острый носик, узнает в нем и себя — остроту подбородка и так же уникальный цвет глаз. Мальчик действительно вылитая копия Чонгука. — Такой хорошенький. — беззаботно улыбается женщина, подходя поближе к мальчишке. Чонгук стоит поодаль, подойти не осмеливается. — Подайте на милость, — хрипит мальчик, облизывая тонкие губ, точь в точь как у Чонгука. — Малыш, ты откуда такой красивый взялся? — улыбается она. Но мальчишке похоже совсем не смешно. Он окидывает её тяжёлым взглядом, смотря безразлично. — Отца моего спросите, — отвечает мальчик: — если бы я знал откуда я, я бы здесь не стоял, если бы знал, кто мой отец — меня бы здесь не было, если бы знал, где мой папа — милостыню бы не просил. Меня зовут Дэ — величественный. Тот говорит уверенно, с довольно серьезным лицом. У него хорошо выражены черты лидерства и упрямости. Он точно знает, чего желает от этой жизни. Чонгук подходит немного ближе, и мальчик смотрит ему прямо в глаза. Длительно и тягуче. Чонгук тоже взгляда не отводит, цепляется за каждую эмоцию, мелькающую у мальчика на лице. — Когда я найду своего отца — я его убью, — заявляет он. Женщина заливисто смеётся, но тут же останавливается, заметив, что ни мальчику, ни Чонгуку не смешно. Это была не шутка. — Я знаю… — выдыхает Чон. Он в последний раз смотрит на ребёнка и отворачивается, подхватывая под руку женщину, которая едва успела оставить тому милостыню. Мальчишка провожает их вдумчивым взглядом, сжимая подол собственной потёртой рубашки.