Дюжина Йоля

      Киришима отбивает ботинки на крыльце дома, громко стуча пятками по лестнице. Снег забился в подошву, но это не мешает Эйджиро широко улыбаться клыками между разгорячёнными щеками. Прикоснуться к ним равносильно сильному обжигу об каминное пламя, которое по-своему яркое и тёплое в рождественский вечер.       Дыхание сбивается куда-то в крайнюю точку лёгких, а горячий пар так и уходит в постепенно темнеющее небо.       Вот это он сегодня загулялся после школы, хоть даже и не планировал этого. Но погода, с огромными хлопьями снега, так и манила покидать снежки в своего нового школьного друга.       Только остаётся извиниться перед мамами за мокрые ноги. И пообещать не заболеть на следующее утро, и всё должно обойтись.       Киришима не успевает даже постучаться в дверь, как она сама открывается. У мамы тяжёлый взгляд, с опустившимися уголками глаз — будто бы они не выдерживают частых слёз. Эйджиро заканчивает отряхивать штаны и переводить дыхание. Он словно бежал очень долго, но усталость не отдавалась гудением в самые пятки. Наоборот, внутри расцветал настоящий цветок.       Он так рад оказаться дома.       — Эйджиро? — спрашивает мать устало. Она хватает его за плечо так крепко и цепко, словно видит перед собой что-то странное и ненастоящее.       Киришима ещё шире улыбается.       — Ты где был?       Мама кажется какой-то странной; под глазами мешки, которых не было с утра. Эйджиро слегка хмурится, чувствуя влажность в ногах, будто бы шлёпал по самым лужам.       — Я загулялся после школы, ничего необычного. Прости что не предупредил, телефон разрядился! — и Киришима начинает активно щупать себя по карманам, чувствуя, как между пальцами течёт и крошится вода со снегом.       Странно.       Эйджиро никак не может найти свой телефон, а мать смотрит на него слишком странно и не пускает зайти внутрь. Её глаза наполнены какими-то отчаянными слезами, а пальцы всё сильнее сжимают плечо.       После она спохватывается. Эйджиро видит в другой её руке знакомый красный чехол от своего телефона и медленно делает шаг вперёд: навстречу дому и тянущемуся с порогу теплу от камина.       — Что-то стряслось? — спрашивает Эйджи так осторожно, словно каждое новое слово может причинить матери боль. — Ещё даже не стемнело, я не так поздно задержался.       Киришима делает пару шагов к матери, намереваясь наконец войти в дом. Мама даже никак не противиться: отходит в сторону, позволяя войти.       Наконец-то тепло.       Ноги больше не морозит от бесконечного холода зимних улиц, наступает долгожданное покалывание в конечностях, а одежда теперь вызывает отвращение от своей тяжести и скомканности на сгибах.       Пока Эйджиро запирается изнутри в ванной, полиции поступает звонок от его же матери.       — Он сам пришёл домой, — почти что в слезах отвечает женщина, прислушиваясь к шуму душа и тихим вздохом своего сына за стенкой. — И не помнит ничего.       Это кажется таким странным. И в тоже время пугающим до самых костей. Но и это же момент был настолько долгожданным за последнюю неделю, что все уже сбились со счёта даже в календаре.       Киришима Эйджиро пропал       без вести       На восемь дней       Семь ночей       И неизвестно сколько часов.       Из своей собственной кровати поздно ночью, и только окно свидетельствовало о том, что здесь кто-то был. Оно было распахнуто, что за ночь в комнату намело немного снега. Он валялся на полу подле кровати и на ковре. Но там не было следов.       А теперь следы есть тут.       На крыльце дома.       В прихожей в сторону ванной.       Они мокрые от босых ног. Как и вся пижама Эйджиро.       — Говорит, что просто гулял после школы.       И валяются ветки. Куча веток. Перед глазами матери безжалостная картина того, как её сын пробирался среди веток зимнего леса в надежде спастись от чего-то.       Чего-то опасного и убийственного. Настолько, что тогда, около недели назад, заставившее его выбраться из своей комнаты через окно и что сейчас за него оставляет маленькие капли крови на паркете.       Киришима явно был испуган. Испуган очень сильно. И даже сильнее его вздёрнутых родителей, что спали неизвестно сколько за последние сутки.       — Но сейчас же всё хорошо, верно?       Ей хочется в это верить. Настолько сильно хочется, что руки опускаются поближе к груди, а в голове крутится молитва.       Эйджиро жив.       С ним всё хорошо.       На нём только маленькие царапины и амнезия, державшая его разум под контролем следующие часы дома.       И невинное удивление того, что ему не оставили и кусочка пирога, который обещали утром. Но никто и слово сказать ему не может. И просто начинают вдвоём печь новый пирог, дожидаясь, пока вторая мать промчится по дорогам заснеженного небольшого городка домой.       Комната остается той же. Разве что с неизвестным ощущением опустошения. Киришима возвращается в неё сразу, как закидывает холодные и мокрые вещи в сушилку после душа. На столе с удивлением обнаруживает лёгкий слой пыли и приходит к выводу, что давно не убирался в комнате и что сделает это сразу же, как только отдохнёт от бесконечного уличного бега.       Довольно натягивая домашние новогодние носки с забавными оленями, а после спиной падает на мягкое одеяло.       В душе радостно щемит скука: он радуется наконец оказаться дома. Подальше от морозной улицы, посмотреть на которую с окна уже кажется морозным до невозможности. Ноги кусает лёгкий мороз, заставляя их укутать покрепче в одеяло, а потом и вовсе перебраться на подушки.       За окном сыпет снег.       Огромными холодными хлопьями, будто бы только что выпавшими из подушек. Эйджиро не может оторвать свой долгий взгляд от заснеженных веток деревьев. От чёрного неба, а слух так резко и глубоко выхватывает каждый скрип сугробов под ботинками, что Киришиме на секунду кажется, что он вновь сливается с окружающим его миром.       Киришима ненавидит зиму. Настолько, что пальцы ног кажутся одревесневшими от одного только упоминания Рождества или новогодних каникул.        Эйджиро отдал бы кучу денег только ради того, чтобы эта чёртова пора закончилась.       Эйджиро переворачивается на спину так резко и агрессивно, что глаза сами собой закрываются, являя перед собой настоящую темень.       Непроглядную.       Как между тех лесных деревьев, стоящими за окном Киришимы. Там только всё и смешивается в одну тоску и долгую тропинку до дома, среди непроглядного мрака и снега, прилепляющегося к лодыжкам. Прямо через ботинки.       До одури холодно и одиноко.       Киришиме продолжает казаться, что что-то идёт не так даже тогда, когда мать приезжает с работы. Она крепко обнимает его до хруста рёбер и долго не хочет отпускать посреди коридора. Эйджиро видит на коврике под её обувью ещё не растаявший снег, он также прилип к их подошве, оставшись у порога.       Он ведёт плечами и ему становится мерзко почему-то.       До одури.       И он предпочитает удалиться на кухню и поставить чайник греться.        — Эйджиро, — зовут его за ужином.       Киришима поднимает голову от блюда, до этого орудуя ножом в мясе.       Матери переглядываются между собой. В их глазах до сих пор царит волнение и непонимание, что делать дальше, и, смотря на них, Эйджиро теряется и сам. Они хорошо провели весь день вместе, приготовили потрясающий ужин и даже поиграли в настольную игру, пока говядина готовилась в духовке.       Но в воздухе всё равно царит что-то странное. То, что заставляет опираться спиной во время ужина в спинку кресла и хотеть спрятаться.       — Завтра ты не пойдёшь в школу. Как и ближайшие несколько дней.       — Но почему? — Эйджиро и правда не понимает. — Это домашний арест из-за того, что гулял допоздна? Я не хотел, мы с Бакуго просто…       Киришима замолкает. Одна из его матерей вздрагивает и хватается плотнее за кружку, отпивая как можно больше заказанного сока. Эйджиро не понимает такой опасливой реакции, и просто подавленно замолкает, не зная, что будет дальше.       — Нет, дорогой, — его мягко гладят по волосам и ободряюще улыбаются. Вторая мама спокойна и мила, но Эйджиро, всё равно, опасается её блестящих зубов.       Всё кажется таким неправильным и ненастоящим, что хочется уйти и вернуться…       А куда вернуться? Ему же некуда возвращаться.       Глупые мысли в усталой после долгого дня голове.       — Завтра должен приехать врач и осмотреть тебя. А уже от его слов будем отталкиваться.       Это всё снова странно.       Но спорить не приходится. Эйджиро немного рад, что мама говорит ему остаться дома.       — Позвонишь тогда учителю?       — Он уже знает. Не беспокойся, проведём несколько дней дома, я взяла выходные.       Эйджиро кивает. Всё в его голове снова начинает налаживаться.       Но он, всё равно, видит полицейскую машину на углу дома, когда загружает посудомойку ближе к девяти вечера. Она стоит чуть дальше перекрёстка с включёнными фарами, а внутри Киришимы уже всё леденеет от ужаса. Ему кажется, что кто-то, сидящий внутри неё, долго и пристально смотрит только на него.       На бедного подростка на одиночной кухне. Киришима быстро уходит с неё, задёрнув занавеску.       — А что у нас случилось?       Мамы с удивлением смотрят на него.       — Там полицейская машина стоит.       — Патруль?       Снова какие-то странности.       Но Эйджиро пытается выкинуть это всё из своей головы, готовясь к вечернему просмотру фильма.       Но время от времени его взгляд возвращается на задёрнутую шторкой окно. И, нет, его мысли не о стоящей на углу полиции. И совсем даже не о том, что могло случиться в районе.       А он думает о далёком зимнем лесу. О том, как снег красиво опускается на холодную землю, а он идёт по нему. Хрустя ботинками и натыкаясь на очередной сугроб. И наслаждается.       Или бежит. От настоящего ужаса с красными глазами, спотыкаясь об каждую ветку. Да так, что в лёгких не остается ни единого вздоха.