Разукрась мою жизнь

Жара немного спала, но по шее под рубашку то и дело соскальзывали капли пота, противно проезжаясь по спине. Бельц, грустно оглянувшись на пешеходный переход, ведущий на улицу излюбленного маршрута, поплелся вдоль бесконечной Хуттенштрассе. Не так живописно, но быстрее почти раза в два. Вскоре по бокам выросли многочисленные кафе, и Штефан, проверив время, остановился у последнего в ряду, через пару минут сунул в дипломат увесистый контейнер с салатом и картонную упаковку сока с каким-то мультяшным персонажем и отправился дальше, с тоской проводив взглядом пьющих охлажденное пиво на террасе мужчин. Когда последний раз он позволял себе алкоголь? За долгожданным поворотом направо его встретила родная Цвинглиштрассе — спальный район, где он прожил последние три с половиной года, до боли тихий и невзрачный, идентичный сотне тех, что были раскиданы по восточной части страны. Потянулись всех расцветок серого дома с исписанными глупыми граффити первыми этажами и засаженными цветами балкончиками из шифера, редкие деревца и целое море однотипных машин. Следом — примечательное желтое здание, небольшой бар с изрисованной школьной доской на ножках у входа, ряд велосипедов у низкой изгороди на детскую площадку, новый невыразительный дом. Штефан повернул, перешагнул оградку и, отопнув брошенную кем-то банку из-под газировки, направился к единственному занятому столу у высокой поросшей жимолостью водосточной трубы. На лавке, низко склонив голову над выцветшей деревянной поверхностью, сидела Николь и что-то сосредоточенно корябала в тетрадке, то и дело поправляя выскальзывающие из-за ушей короткие рыжие пряди — точно такие же по цвету, как и у самого Штефана. — Давно ждешь? — спросил, он, усаживаясь напротив и принимаясь рыться в дипломате. Николь вскинула голову, приветливо улыбнулась, следом деловито протягивая ладонь для рукопожатия, и пожала плечами. — Не знаю. Недолго, наверное. — Голову не напекло? — Короткое движение, рыжие пряди качнулись из стороны в сторону. — Хорошо. Идем домой. Бельц вручил дочери тут же вскрытый сок и, позволив детской ладошке уцепиться за кончики пальцев, зашагал дальше, к противно-зеленой двери парадной. За прохладой темноватой лестничной клетки последовала духота квартиры. Нужно было утром открыть окно перед уходом. Щелкнул выключатель в узком коридоре, и электрический свет вновь обнажил слишком острую для Штефана проблему: наставленные друг на друга коробки и заваленная вещами вешалка со скоплением хаотично перемешанной обуви внизу. Только сиденье с потрескавшейся синей искусственной кожей сверху гордо стояло пустым. Скрипнула дверь. Это Николь, добежав до кухни и бросив опустевшую упаковку в мусорное ведро, пошла мыть руки в ванную. Бельц, стянув по пути галстук и приземлив его рядом с дипломатом и пиджаком на забросанном подушками кресле, включил напольный вентилятор и открыл окно. Вытащив контейнер и отправив дочь обедать, он, прихватив сменные вещи, задвинул щеколду на двери с местами облупившейся краской и принялся настраивать воду. Придется на выходных идти в прачечную, а то наборы рабочих костюмов неумолимо истощались с такой жарой. Штефан, несколько секунд простояв у ледяной сушки, тяжело вздохнул и отправился пристраивать полотенце на натянутую на небольшом балконе веревку, издали похожую на шнурок из дешевых кроссовок. Стоящий рядом вентилятор приятно обдул еще влажную кожу. Вовсю работал квадратный плазменный телевизор, водруженный на невысокий холодильник с тысяча и одним магнитом. Бельц мало вслушивался в происходящее на экране, пока вытаскивал и ссыпал в кастрюлю замороженную брокколи, что собирался приготовить на ужин. Николь не очень ее любила, но ни на что большее фантазии не хватало. А потому никто и не жаловался. — Завтра возьми с собой ключи, хорошо? Болтавшая ногами Николь на секунду замерла, отвлеклась от мультика и кивнула, продолжая уплетать салат. Штефан коротко улыбнулся и отставил кастрюлю на плиту, чтобы не забыть. Он тихо шаркнул по клетчатому вполовину задвинутому под кровать ковру и тяжело опустился на самый край, доставая телефон и листая сообщения. Ничего, кроме двух коротких отписок о сожалении — от арендаторов, которых он обхаживал вот уже четвертый день. Черт. Бельц едва не отбросил телефон в стену, но вовремя взял себя в руки. Не дело это, так остро реагировать. Хотя ситуация… Во второй раз отсрочку попросить уже не получится — герр Дениц, пожилой мужчина, у которого они снимали эту квартиру, ясно дал понять, что продлевать аренду не намерен. Что конкретно изменилось, Штефан выяснять не стал — пустая трата времени, не более. Но найти жилье по деньгам оказалось не так уж и легко: только он отыскивал вполне подходящий вариант, как сразу оказывалось, что предложение больше не в силе. Он потер лоб, упал спиною на кровать, закидывая ногу на ногу, и вновь открыл приевшийся глазу сайт. Может, почку или вроде того продать? Тогда точно должно хватить на что-то более-менее нормальное. Если бы не это глупое условие со школой… Николь ходила в подготовительный класс — что-то вроде последнего уровня детского сада, окончательная летняя ступень перед школой осенью. Дочь не отличалась особой благосклонностью к людям, так что Штефан прекрасно понимал, что переезжать куда-то дальше Моабита и отдавать ее в другую группу будет ужасным потрясением для ребенка, только привыкшего к новому окружению. Пришлось отсеять половину и так скудных вариантов. Бельц с радостью бы отвозил Николь сам, но ни машины, ни доверия к общественному транспорту у него не было, а потому… Потому он все еще лежал на кровати в чертовски маленькой квартире и молился найти хотя бы свободную собачью конуру поблизости. А времени становилось все меньше. Бельц, пролистав еще две бесполезных страницы, отложил телефон. Потолок издевательски взирал сверху потрескавшейся штукатуркой. С кухни доносились звуки какой-то рекламы, а с улицы — рокот проезжающего мимо мотоцикла. Шумел вентилятор. Штефан встал, одернул задравшуюся футболку и вышел на балкон, где в самом углу ютился выцветший от солнца некогда ярко-красный стул. Под нагревшимся металлическим сливом проглядывалась белая пачка с притуленной дешевой зажигалкой меж тонких сигарет. Тихое чирканье. Затянувшись, Бельц откинулся на хлипкую спинку и прикрыл глаза. В такую погоду думать было невозможно — мозг плавился, как пломбир, и мысли утекали сладкими каплями под ноги. Никотин вовсе не помогал. На соседнем — том, что спереди — балконе открылась дверь. Вместе с невысокой фигурой на улицу выскользнул тюль, тут же зацепившийся за шифер. Едва слышно выругались. Что-то стукнуло. Заструилась вода. Нос уловил знакомый пряно-цитрусовый аромат «Картье». Штефан открыл глаза. Соседка, Лаура Шваб, длинноволосая брюнетка с явственными еврейскими чертами лица, поливала высаженные в продолговатые ящики настурции и бархатцы и что-то насвистывала себе под нос. Бельц обвел ее облепленную определенно самостоятельно укороченной футболкой и хлопчатобумажными шортами фигуру ленивым, расплывчатым взглядом и еще раз крепко затянулся, следом потушив истлевшую сигарету о перила и выкинув ее за пределы балкона. — Красивые цветы, — чуть погодя произнес Штефан, поправляя вылезшую из-под слива пачку. Лаура вздрогнула от неожиданности, резко крутанулась на звук, едва не пролив воду из небольшой зеленой лейки, и улыбнулась. — Спасибо. Тебе следовало бы тоже что-нибудь высадить. — Зачем? — Как зачем? — Она округлила глаза и несуразно крупные карие радужки выделились четче обычного. — Чтобы серости такой не было. Всем нужны яркие краски. — Это из какого-то твоего учебника по психологии? Бельц снисходительно ухмыльнулся, поднимаясь и складывая стул обратно. Шваб, цокнув, отмахнулась, вновь берясь за цветы. — Как Николь поживает? На учебу не сильно жалуется? Вопрос звучал искренне — Лаура и впрямь интересовалась, захаживала каждые выходные или даже приглашала к себе, соглашалась посидеть с ребенком, когда Штефану приходилось задерживаться на работе. Шваб, сама того не понимая, вполне заменяла Николь так споро ускользнувшую мать, и это было еще одной причиной, почему Бельц не хотел уезжать дальше этого района. — Она никогда не жалуется, — улыбнулся он, и Лаура ответила ему тем же, понимающе качая головой. — Если хочешь, можешь зайти как-нибудь. Она очень по тебе скучает. — А ты? — Что я? — Скучаешь по мне? Бельц весело хмыкнул, вскидывая брови. Шваб, отложив лейку, стоически выдержала его насмешливый взгляд, и губы ее неуловимо изогнулись, но озорной блеск в темных глазах никуда не пропал. — Разве что чуть-чуть. — Штефан тихо хохотнул. — Так ты зайдешь? — Посмотрим. Кивнув на прощание, он шагнул в квартиру, под воздушные струи спасительного вентилятора. Николь уже перебралась сюда и теперь что-то читала, забравшись с ногами в кресло. Бельц, изловчившись, глянул на обложку. Сборник рассказов какого-то неизвестного ему автора. Домашнее задание, наверное. Отвлекать Штефан не стал, только лишь потрепал дочь по голове, заправив каре за чуть оттопыренные — и вновь точь-в-точь как у него — уши, и улегся обратно в постель, попутно шаря под подушкой в поисках почти закончившейся упаковки жвачки, чтобы забить запах сигарет изо рта. На полу, подпирая подкосившуюся тумбу, лежал томик Ремарка, и Бельц, не найдя больше дел, со вздохом потянулся к нему. Какие-то коллективные чтения, не иначе. Так прошло почти три часа, и Штефан едва не задремал, подзабыв о кастрюле на плите. Николь тем временем вновь обосновалась в кухне, прилежно вписывая простейшие математические примеры в узкие квадратики. Хорошо, что у нее хватало любознательности в еще более раннем детстве — теперь подготовительный класс в плане учебы считался плевым делом. Хотя дальше шестого, подумалось, Бельц вряд ли сможет помогать — сам еле как сдал экзамены по половине предметов в свое время. Тихо затрещали на сковороде тыквенные семечки. Штефан слил натекшую с брокколи воду в раковину и, потянувшись так, что хрустнуло меж лопаток, шумно уселся за стол. — Хочешь завтра куда-нибудь сходить? Николь, беззвучно мыкнув, подняла на него светлые, обрамленные пушистыми рыжими ресницами глаза и тихо спросила: — А в кино можно? — Конечно. Он тепло улыбнулся, поправляя дочери вновь выскользнувшую прядку, и поднялся мешать подрумянившиеся семечки. Пять минут — и можно ссыпать в пиалу, уступив место основной части. Залив шкворчащие брокколи водой, Бельц накрыл сковородку крышкой и отошел за вентилятором — без него у плиты стоять было невозможно. От такой активной циркуляции воздуха уже подсушивало глаза, приходилось чаще моргать, точно после пяти часов перед компьютером. Наутро наверняка вылезет раздражение. Штефан механическими движениями взбивал яйцо в небольшой миске, прежде чем вылить его ко вновь избавленной от воды брокколи. Снова работал телевизор, транслируя новости, но они превращались в сплошной белый шум, вливаясь в одно ухо и выливаясь из другого. Бельц больше думал о том, что придется есть завтра и на что снимать новую квартиру. Занимать деньги не хотелось — чувствовал бы тогда себя попрошайкой у метро. Но других выходов не намечалось. Брать кредит или ссуду не вариант, черт знает, как быть потом с процентами… Да даже если занять, то у кого? Миллиардеров поблизости не наблюдалось. Штефан тяжело вздохнул, не глядя мешая брокколи, и вперил пустой взгляд в решетку с кружками на стене. Затребовать зарплату пораньше? Намекнуть на премию? Ползать в ногах у Деница? В голову шли только дурные варианты. Ужин прошел как обычно: Николь рассказывала о прошедшем дне, а Бельц внимательно слушал и кивал в нужные моменты, изредка задавая наводящие вопросы. Жара вымотала не только его. Штефан еще не успел вымыть посуду, как любая возня в гостиной прекратилась совсем. Потертые часы на подоконнике рядом с искусственным фикусом показывали десять вечера, когда он, тихо прикрыв за собой входную дверь, постучался в соседнюю.