Семьянин

Время не существовало, пока он дрейфовал в нигде. Темнота то накатывала волной, то отступала, потом накатывала снова, в промежутках оставляя Алана наедине с невнятной тупой болью, головокружением и сухостью во рту, которая не проходила даже когда чьи-то руки вливали ему в глотку горчащий жирный бульон. Алан не помнил, открывал ли глаза. Говорил или слышал ли он хоть что-нибудь. Все, что он действительно смог запомнить за эти дни — темнота и отвратительное чувство холода, будто сочившееся изнутри тела. Это ощущение было ему знакомо, и не только потому что напоминало невероятно сильный и невероятно затянувшийся кофеиновый передоз, вроде тех, которые он переживал один за другим, работая над рассказами для сборников. Нет, несмотря на сходство, это ощущение было другим. Глубже. Дрейфуя в темноте, он снова и снова возвращался к этим воспоминаниям, становящимся только отчетливее с каждой попыткой сосредоточиться на чем-то еще. Когда Алану исполнилось семнадцать, мистер Маккензи сказал, что сделает его мужчиной. Они поехали в соседний город, где мистер Маккензи оставил Алана в каком-то грязном баре, где, конечно, никто не спрашивал документы, и ушел. Музыкальный автомат гонял одну и ту же песню на повторе и Алану показалось, что его начинает укачивать от этого бесконечного однообразного ритма. С каждым вдохом застарелый запах пота и сигаретный дым проникали в него все глубже, и Алану казалось, что его легкие покрываются изнутри коричневым налетом, как посуда, которую слишком долго не мыли как следует — но ему это нравилось. Мистер Маккензи вернулся почти через час, с незнакомой девчонкой, никак не старше самого Алана, и заказал бутылку бурбона. Девчонка явно раньше не пробовала ничего крепкого, так что она не смогла сама даже прикончить свой первый стакан, мистеру Маккензи пришлось придерживать ее голову запрокинутой и вливать бурбон ей в рот, медленно, по капле, так, чтобы она глотала, а не давилась. Алан пил сам. Конечно, он не запомнил, сколько выпил в тот вечер; вряд ли сильно больше той девчонки, но ему хватило. Мистер Маккензи вытащил их обоих из бара и отвел на парковку. Там будто играла та же музыка. Алана замутило и мистер Маккензи дал ему отхлебнуть из фляжки, а потом повалил девчонку в кузов своего грузовика. И сказал, что это — последний шанс Алана не остаться гомиком на всю жизнь. Мистер Маккензи осторожно поднял подол платья девчонки и начал щупать ее, мять пальцами, будто пытался найти что-то постороннее внутри ее плоти. Девчонка издавала странные звуки, будто умирающее животное, и когда мистер Маккензи запихнул пальцы ей под трусы, она заскулила и попыталась встать, но прижал ее рукой, не давая двинуться с места. Алан хотел сбежать оттуда подальше, но он любил мистера Маккензи и боялся его разочаровать, поэтому стоял и смотрел на то как девчонка давится бессвязными стонами. Сдернув с нее трусы, мистер Маккензи расстегнул ширинку и рывком притянул девчонку ближе. Больше на парковке никого не было. Из бара доносилась та же песня, мир вокруг будто медленно крутился по часовой стрелке и Алану казалось, что он застрял в каком-то странном горячечном сне. Мистер Маккензи дернул девчонку за ноги и она снова заскулила. И тогда Алана вырвало. Схватив его за волосы, мистер Маккензи снова вытащил свою флягу и, пихнув ее Алану в лицо, заставил его сделать несколько глотков, повторяя, что тот должен попробовать трахнуть женщину, иначе исправить ничего не получится. Мистер Маккензи знал. Все знал. Уже давно. Он притянул Алана ближе, наверное, собираясь, подпихнуть его к девчонке, и тот, наклонившись, поцеловал мистера Маккензи, чувствуя вкус рвоты у себя во рту. Алан знал, что это опасно, понимал, что за такое можно легко получить по морде, но он впервые в жизни был пьян, а значит впервые в жизни ему было плевать на все. Он хотел это сделать, наверное, дольше, чем сам это понимал. Мистер Маккензи его не ударил, только отпихнул с коротким смешком, а потом взял Алана за подбородок пальцами, влажными — не то от выделений девчонки, не то от ее мочи, потому что она наверняка обмочилась. Головокружение становилось все хуже, мир начал раскачиваться и провалился куда-то в пустоту, когда мистер Маккензи толкнул Алана вперед, точно так же как девчонку, заставляя опуститься с ней рядом, только лицом вниз. Она продолжала скулить, но уже тише. У дырки нет пола, как нет ни возраста, ни расы. Это был главный жизненный принцип мистера Маккензи: никогда не упускай возможность потрахаться — и не важно, с кем или как. И Алан почувствовал как проваливается в темноту. Она накатывала густыми черными волнами, то отступая — и тогда он слышал голос девчонки, чувствовал движения мистера Маккензи и тупую боль. Потом его снова затошнило, но темнота заткнула ему рот. А потом все кончилось. Его сознание включилось неожиданно, точно замкнуло какой-то повод, и Алан понял, что сидит рядом с мистером Маккензи в кабине пикапа, неуклюже повернувшись боком, чтобы было не так больно. Ни музыки, ни девчонки, а вся темнота — снаружи, тянется вдоль шоссе. В этот раз все было иначе. Сознание возвращалось к Алану медленно, капля за каплей. Сначала звуки стали более отчетливыми, потом появились запахи: цветы, чистящие средства, сухая трава, кисловатый женский пот, еще — бумага и типографская краска — не как от свеженапечатанной книги, а как от старой, любимой, перечитывавшейся много раз. Запах комнаты девочки-подростка. Комнаты Вайолет. Постепенно начало возвращаться и время. Последовательность собственных вдохов и выдохов, звуки шагов. Темнота постепенно отступала, становясь скорее похожей на сон, и даже озноб постепенно сходил на нет. Алан не знал, хочет ли он просыпаться. Воспоминания о давнем прошлом кружили у него в голове как мухи, и чем яснее становилась реальность, тем сложнее было ухватиться за них, спасаясь от всего, что ждало его наяву. Когда темнота отхлынула в очередной раз, Алан почувствовал, как что-то теплое, влажное, прижалось к его подбородку и, вздрогнув, открыл глаза. Мутные темные пятна сложились в лицо. Лицо Вайолет. Алан знал, что это будет она, но все равно почувствовал, как было рассеявшийся озноб снова обжигает его, разливаясь холодом по жилам Он попытался пошевелиться и тупая боль сразу же разошлась эхом по всему телу. Вайолет улыбнулась. — Я знала, что мой поцелуй вернет тебя к жизни! — она прошептала это ему прямо в лицо, и Алан чувствовал как ее дыхание щекочет кожу. Он закрыл глаза и представил себе, как темнота наваливается на него, снова подхватывает и выносит к привычной жизни, какой бы она ни была. Но этого не случилось. Алан был в комнате Вайолет, на ее огромной старой кровати, он чувствовал спиной пружины продавленного матраса. Вернуться в темноту уже не получалось, хотел он этого или нет. Алан открыл глаза. Вайолет по-прежнему была рядом, даже отодвинувшись, она все еще заполняла собой все поле зрения. В желтоватом свете — не то утреннем, не то вечернем — ее глаза казались совершенно прозрачными и зрачки выглядели похожими на крошечные дыры, вырезанные в белесой радужке. — Как ты себя чувствуешь? У тебя болит что-нибудь? У нас есть лекарства, они для козочек, но людям тоже подходят. Алан попытался ответить, хотя понятия не имел, что сказать. Язык прилип к небу, слюна будто превратилась в клей. Вайолет улыбнулась Алану, застенчиво комкая в пальцах ткань своего платья. Ярко, ослепительно голубого платья. Наверное, тоже подсмотренного у какой-нибудь диснеевской принцессы. Мучительно раздражающий цвет. — Ты ранил меня, — голос звучал будто издалека. — До крови, по-настоящему. Было больно и я рассердилась. Вайолет задрала подол платья почти до пояса, показывая толстую бледную ногу. На бедре белела широкая полоска пластыря. Алан прищурился, пытаясь разглядеть ее лучше, но неожиданно снова ставшая сильнее головная боль заставила его закрыть глаза. — Ничего страшного. Я знаю. В фильмах так тоже бывает. Иногда мужчина должен сделать женщине больно, чтобы потом все получилось хорошо. — Алан почувствовал, как Вайолет наклоняется ближе и пару секунд спустя ее сухие губы прижались к его скуле. — Я не очень люблю кровь, но без крови не обойтись. Она медленно поднялась с кровати и Алан снова открыл глаза. Он все еще был в розовой комнате, очередная диснеевская песенка врезалась в уши и все вокруг было слишком ярким, слишком четким, слишком контрастным, как если бы Алан принял ЛСД с кокаином. Очертания предметов точно дробились, накладываясь друг на друга, но каждый силуэт был ясным, острым как лезвие. Алан почувствовал, что глаза начинают слезиться, и снова опустил веки. Легкая боль разливаясь по всему телу, омывая ноющие суставы и расслабленные мышцы, но в то же время казалась очень далекой. Пульс отдавался в голове и запястьях. Уцепившись за эту мысль, Алан стиснул пальцы в кулаки и тут же почувствовал, как в кожу впиваются широкие ремни. Конечно, она его привязала. Еще один ремень болезненно давил на пустой желудок. — Лежи спокойно. Тебе все еще нужно отдыхать. Хочешь есть? Роуз сварила свежий бульон, он очень вкусный. — Вайолет погладила его по лбу. — Температуры нет, это очень хорошо. Значит, скоро ты будешь совсем здоров и мы сможем заняться любовью. Алан снова попытался приподняться, но ремни держали крепко. Вздохнув, он откинулся на матрас. Если сдастся сейчас, то бороться уже не сможет. Ремни на запястьях точно разом затянулись туже и Алан вдруг понял, что нижнюю половину его тела ничто не держит. Ноги неприятно ныли, как будто он пробежал марафон, но никаких ремней он не чувствовал. Возможно, удастся упереться в матрас и вывернуться. Алан открыл глаза еще раз и чуть повернул голову, пытаясь разглядеть ремень на запястье. Все по-прежнему расплывалось, сливаясь в раздражающе яркие пятна, наслаивавшиеся друг на друга. Что-то было не так, но он все никак не мог понять, что именно. В глазах будто сбоила резкость, Алан никак не мог оценить расстояние до предметов вокруг; лежавший на тумбе козий череп то приближался к его лицу, то превращался в огромную белую гору на горизонте, и, не выдержав взгляда пустых глазниц, Алан отвернулся. Ему показалось, что он видит как край кровати отъезжает чуть ли на целую милю. Он заворочался, пытаясь приподняться, чтобы хотя бы понять, где находится изножье кровати, насколько оно близко к его ногам, можно ли будет в него упереться, выворачиваясь из ремней — и Вайолет осторожно прижала свою крошечную кукольную руку к его груди. — Лежи спокойно, не повреди швы. Швы. Что-то было неправильно. Он ощущал это, знал, это знание свивалось у него внутри все плотнее. Алан почувствовал, как холод снова начинает сочиться из его костей, переполняя все тело. — Хочешь, я тебе покажу? Я очень хорошо умею шить, очень аккуратно. Папочка всегда хвалил меня за это. — Вайолет с улыбкой подцепила край пледа, медленно сдвигая его ниже и ниже. — Все быстро заживает. Она провела обеими руками по бедру Алана и осторожно накрыла ладонью округлую культю, на этот раз улыбаясь уже во весь рот, выставляя напоказ каждый свой острый акулий зуб. Где-то внутри Алан закричал — от испуга, отчаянья, нежелания понимать, что все это происходит на самом деле — но вслух он смог издать только невнятный звук, похожий на скулеж. А потом темнота вдруг нахлынула со всех сторон, и подхватила его, унося прочь.