Семьянин

Знакомый щелчок замка на двери подвала прозвучал почти успокаивающе. Нужно было что-то делать со всеми услышанным, увиденным в грезах или наяву, всем пережитым за последнее время. И уложить все в голове было намного проще в тишине. Так что, хоть Дэвид и не стал бы признаваться в этом, особенно — самому себе, но он на секунду почувствовал облегчение, снова оказавшись в подвале, наедине с самим собой. Он сел на пол, обхватив голову обеими руками, и сделал глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться, но мысли упорно отказывались собираться в общую картину, все детали, которые узнал за последние несколько минут — пусть даже там не было ничего нового, только подтверждения старых догадок — будто отказывались становиться рядом с прежними. Цеплялись краями, вставали дыбом, не давая выстроить цельную карту, по которой можно было бы проложить маршрут вперед. С течением секунд — или минут — тишина стала расходиться по швам, как в кошмарном сне, когда все постепенно разваливается, мелочь за мелочью. В звуках собственного дыхания Дэвиду постепенно начал слышаться слышался чей-то шепот: сначала похожий на шелест, он постепенно связался в слоги, бесконечно повторявшиеся слова и фразы, которые Дэвид толком не мог разобрать, но не мог и перестать пытаться понять. Возможно, ему опять что-то подмешали в еду, но скорее дело было в усталости. Или в том, что он окончательно потерял чувство реальности, запутавшись в галлюцинациях и собственных воспоминаниях. Чувствуя холод стены, Дэвид снова услышал — или вообразил — себе голос матери, шепчущий у самого уха что-то о настоящих мальчиках, но на этот раз ее слова мешались со словами Лили и хихиканьем Джинджер. На секунду ему захотелось приказать голосам заткнуться, но он не позволил себе произнести это вслух. Он еще не настолько сошел с ума, хотя с каждым часом ощущение зыбкости мира вокруг становилось все хуже. Теперь, похоже, для него даже не требовались наркотики или кровопотеря. Сумасшествие похоже на сходящую лавину — снежинки медленно накапливаются, пока не наберется критическая масса, а потом обрушиваются вниз и остановить их уже нельзя. На самом деле в подвале было тихо. Что бы ему ни слышалось, здесь царила тишина, даже звуки доносившиеся сверху были приглушенными — наверное, сестры ушли на второй этаж. Дэвид заставил себя сосредоточиться на этой мысли, на реальности, за которую еще мог держаться, но голоса все равно не уходили, только стали еще больше похожими на обрывки аудиозаписей, воспроизводящихся на повторе. Возможно, дело все-таки в наркотиках — Дэвид никогда особенно не интересовался подобными вещами, но не сомневался, что у грибов или еще чего-нибудь подобного, наверняка может быть кумулятивный эффект. Он не знал, успокаивала его эта мысль или нет, но задвинуть ее на задний план тоже никак не получалось. В прямом или переносном смысле, но Дэвид уже отравлен этим местом, оно продолжает вгрызаться в него все глубже, врастать, наслаиваться, пока не начнется сход лавины, который уже нельзя будет остановить. Он не собирался сдаваться. Только не теперь, после всего, на что пришлось пойти, чтобы убедить себя не убивать. Дэвид собирался двигаться до конца, чего бы это ни стоило. Он неплохо разбирался в психологии и был точно уверен: в рассуждениях о ловушке невозвратных трат есть смысл только тогда, когда речь не идет о жизни и смерти. Нет никакого смысла сначала бороться за жизнь, а потом — просто сдаться и позволить превратить себя в удобрение для грибов. В самом худшем случае, если ему не удастся выбраться, он здесь выживет. Это была неприятная, болезненная мысль, страшная — и становящаяся только страшнее от ощутимости всей ее реальности — но Дэвид отчетливо понимал, что лучше выжить на условиях Торнтонов, чем повторить судьбу Эдди. Лучше играть чужим по правилам, чем проиграть. Он пережил слишком много, чтобы умереть. Или потерять Алана. Чего бы это ни стоило, они будут жить. Жить в красивом доме с любящей семьей. Все как он хотел. Дэвид сделал глубокий вдох и снова прижался спиной к стене, ощущая ее приятный холод. Алан посчитал бы эту мысль забавной. Алан многое из его мыслей посчитал бы забавным. Он легкомысленный, даже слишком для его возраста, но это, пожалуй, была одна из причин, по которым Дэвид в него влюбился. Легкомыслие — не лучшая замена оптимизму, но ничего лучше у Алана не было, а Дэвиду этого было достаточно. Ему всегда было достаточно того, что давал ему Алан — немного тепла, которое можно делить на двоих, вот и все. Что-то, чем можно заполнить их общий дом, сделав его уютным. Жить долго и счастливо, держась друг за друга. Навязчивые мысли о прошлом и воспоминания немного заглушали голоса. Неплохо. Дэвид медленно поднялся, надеясь, что движение разгонит кровь, стараясь представить, как постепенно погружается в тишину, оставляя все голоса в густой темноте у самого пола, позволяя им стечь вниз, освободить его разум. Теперь шаги наверху слышались более отчетливо, как будто реальность вернулась на свое место. Жизнь наверху продолжалась. Кто-то из сестер — наверное, Поппи: довольно миниатюрная, легкая, но не ребенок — спустился по лестнице быстрым шагом, прошел в гостиную, Вайолет грузно зашагала в свою комнату. Старших Дэвид все еще не слышал, но легко мог их вообразить, сидящих где-нибудь наверху в уютных спальнях: аккуратно заправленные постели, вышивки в рамках на стенах, добротная мебель, милые безделушки на полках — вроде той розовой фарфоровой козы, стоявшей на столе. Типичные комнаты дочерей человека, которого считали столпом общества: на первый взгляд никаких грязных секретов, ничего неправильного и уж точно — ничего пугающего. И не важно, кто заперт в подвале. Чтобы выжить, нужно научиться понимать Торнтонов. Запоминать их имена, выучить их язык, законы, привычки и запреты. Дэвид повел плечами, наслаждаясь уверенностью в твердости мира вокруг, где тени ровно лежат в углах, а блики света не расплываются бесформенными пятнами. Лучше сосредоточиться на ощущениях и не позволять себе провалиться в воспоминания об убийстве Эдди или тошнотворном запахе гниющего тела Джо Торнтона. В конце концов, теперь, когда он точно знал, что Алан все еще жив, все еще здесь, рядом, за старые воспоминания можно было уцепиться и выбраться по ним к свету. Как и любой законник, Дэвид знал, что иногда уйти на волю не получится, но это не повод не пытаться выбраться из клетки, даже если снаружи — другая клетка. Та хотя бы будет больше и светлее. Не худший план.