Семьянин

В глубине души Алан по-прежнему надеялся: однажды он откроет глаза в другой комнате, или в обоссаном туалете дешевого паба, или в больничной палате — и все происходящее окажется бесконечно долгим сном на грани между трипом и комой, в который он провалился, потому что не стоило запивать виванс лонг-айлендом. Градус может показаться незначительным, но на самом деле некоторые таблетки разогревают организм так, что даже пары бутылок пива может хватить, чтобы провалиться в никуда. Такое уже случалось. Но прикосновения Дэвида ощущались слишком реальными. Не воображаемыми или пришедшими из воспоминаний, а настоящими, даже слишком. Гораздо более настоящими, чем те, которые он должен был ощущать сейчас. — Швы уже зажили, это хорошо, смотри как все аккуратно получилось, цвет розовый, но не слишком, а просто ровный и нежный, никаких воспалений, самое главное. Сестры сказали, ты не очень здоровый, но мне кажется, что с тобой все хорошо, они просто не поняли, какой ты на самом деле, а я понимаю. Маленькие, сильные пальцы глубоко вминались в его мясо, Алан легко себе мог это представить, мог увидеть, просто приподнявшись на локтях — но почему-то не чувствовал. Точно все нервы замерли в ожидании новой волны фантомной боли, готовой в любой момент снова ухватить его за лодыжки. Алан много раз использовал в своих историях описания фантомных болей как метафору — да, это тоже клише, но что с того? Любое старое, загаженное мухами клише может засиять уж если не как брильянт, то хотя бы как бутылочный осколок, если повернуть его под правильным углом, поместить в луч света, и Алан никогда не сомневался в собственной способности найти такой луч. Но что такое фантомная боль на самом деле он, конечно, не знал — и предпочел бы не знать дальше. Банальные судороги, какие бывали после долгих недель в компании нескольких пузырьков с таблетками, превращались в настоящий ад, сливаясь с мыслью о том, что сводимые спазмами мышцы больше не существуют. Вот и все, и в этом вся суть. — Мы с тобой поженимся и после этого все будет правильно, как в настоящих счастливых историях, и мы будем любить друг друга, и жить долго и счастливо. И у нас будет много-много детей, потому что я научу тебя любить по-настоящему, а от этого всегда бывает много детей. Забавно, сколько общего было у этой мультяшно курлычущей огромной женщины с Дэвидом. Еще более забавно, что Алан снова и снова оказывался на шее у таких людей: вроде бы хотевших ему добра, но почему-то не понимавших, как плохо добро сочетается с насилием. И Алан определенно не собирался считать, сколько баллов по шкале забавности будет у осознания того факта, что еще несколько недель — или даже дней — назад он был твердо уверен: уж лучше остаться с Дэвидом, каким бы тот ни был, чем снова попасть в руки хорошего парня вроде Питера. Пожалуй, пришла пора записать Питера в список тех, у кого нужно попросить прощения, но уже слишком поздно и он не услышит. — Тебе нужно больше двигаться, ты худеешь, это неправильно, я хочу чтобы ты был красивым и здоровым, ты ведь тоже именно этого хочешь, правда? Эта женщина даже говорила то же, что сказал бы Дэвид и при мысли о том, что она отправит его в спортзал, Алан почувствовал очередной пробирающий смешок, карабкающийся по его трахее вверх. Он много смеялся в последнее время — как будто тайком от самого себя решил, что плакать ни в коем случае нельзя, и после этого смех остался единственной возможной реакцией на все происходившее с ним. — Но этим мы тоже сможем заняться позже, когда ты немного больше привыкнешь ко всему. Тебе нужно еще немного времени, чтобы понять, какой ты сейчас, как ослепшей козочке, понимаешь? Если козочке вырезать глаза, она первые несколько дней ничего не может сама, совсем как человек, но потом постепенно всему учится, привыкает всегда быть в темноте, и тогда все опять становится легко. Это я к тому, что ты привыкнешь к тому, что твое тело стало другим. А ты знал, что если достаточно широко раздвинуть веки, то глаз можно подхватить просто пальцами? И вытащить, как косточку из сливы. Не только у козочки, у человека тоже. Но я не буду вырезать твои глаза. Они очень красивые, прямо как у настоящего принца, когда я их увидела, я сразу поняла, что именно тебя я и ждала все это время. Женщина наклонилась ближе и поцеловала его в плечо. Вайолет. Вайолет поцеловала его в плечо. Алан уже знал ее имя, но даже мысленно отказывался так ее называть, потому что это означало бы, что он принимает их правила. Черта с два. Он привык идти на компромиссы, но в них всегда был смысл: Алан сдавался, чтобы выиграть возможность переложить все свои проблемы на кого-то другого, а сейчас смысла сдаваться не осталось. Но он все еще мог плыть по течению в надежде на то, что однажды откроет глаза где угодно еще, с кем угодно еще рядом, только бы не в этой гребаной розовой комнате. Наверное, он согласился бы даже узнать, что на самом деле умер, захлебнувшись собственной блевотиной, где-то там, на парковке, когда мистеру Маккензи вдруг взбрело в голову, что это отличная идея — трахнуть своего пьяного пасынка, а все, что было потом — только невероятно долгая предсмертная галлюцинация. Алан снова тихо усмехнулся собственным мыслям и услышал хихиканье в ответ — конечно, эта женщина решила, что его повеселили ее рассуждения о том, как вырезать глаза. — Я попросила Лили, и, думаю, мы с тобой сможем пожениться совсем скоро, я уверена, что она нам устроит красивую свадьбу, может быть даже пригласит гостей, по-моему, это просто здорово, я обязательно скажу ей найти кого-нибудь, кого ты уже знаешь. — Она продолжала разговаривать, но Алан заставил себя не вслушиваться. Лучшее, что он мог сейчас сделать — не слушать и не говорить.