Мангуст и Солнце

Мангуст кладет Видару руку на плечо, наблюдая за Одином. Он не совсем понимает, что может быть странного и… нелепого в объятиях и в простом контакте. Жесты, прикосновения, слова поддержки… Где тут грязь? Странные они, боги Севера. Неужели они допускают контакт лишь в минуты соития? Но это глупо, отказываться от того, что может дать тепло. Один уходит, и Мангуст снова обнимает друга. Или… Какая разница, как называть? Запоздало приходит мысль, что он так и не ответил на вопрос. – Я никуда не ухожу. Будем вместе пить кофе, если он еще остался, и сидеть у камина. А сплетни – удел тех, кто не видел иной близости, кроме соития. Всех не заставишь мыслить по-другому. Оставь сплетни сплетникам. Когда-нибудь им надоест. Лучше пойдем к огню. Видар находит свернутые шкуры, раскладывая их на полу. – Переоденься? Ты в этом день пробыл… Холодно же, – он кладет на кровать чистый льняной нижний костюм, шерстяную сорочку и штаны. – И в зале холодно всегда… – он идет к подоконнику, нарезая снедь, складывая на блюдо, ставит прямо на пол перед камином. Надо сказать… – Солнечный… Завтра мне нужно будет уехать. Надолго… Тысяча дней. Я буду жить в лесу недалеко отсюда, я покажу тебе короткую дорогу, и буду всегда очень рад тебе… В покоях тебя никто не посмеет тронуть. – Один признал тебя как моего брата и… Я не смогу говорить с тобой… ни с кем не смогу. Потому – я буду ждать, ты приходи и говори, я буду слышать твой голос… Если захочешь, конечно, – он, стушевавшись, поднимается поставить остывший чай. – Всего тысячу дней – и все… Это… так надо просто, очень надо. И правда – тебя никто не тронет, – заверяет он поспешно. Главное… Видар уже понимает, главное – чтобы солнечный иногда приходил и клал руку на плечо. Мангуст садится рядом с Видаром на шкуры, сохраняя на лице неподвижную маску. Вот значит как. Тысяча дней одиночества и безмолвия – расплата за нарушение воли Одина. Никто не должен противоречить отцу, даже его сын и наследник, и никто не вправе отнимать у Локи его законную добычу. – Этот дом – каменный мешок, мало света и много холода. А дерево дышит, и рядом говорит лес. Видар, можно я поеду с тобой? Ты знаешь, мне всегда нравились сказки и истории, я знаю много легенд, хватит на тысячу дней. И ты узнаешь про Юг. Он придвигается ближе и обнимает Видара за плечи… – Я не могу, чтобы никто не трогал, – тихо признается он. – Там, где я родился, говорят жестами, объятиями, пожатием руки. Женщины разговаривают танцем. Если ты не против, я хотел бы поехать с тобой, если против – я подожду здесь. Видара вызывают в без малого два ночи. Плохие вести с полей. Неизвестные напали на дозорных, убили всех, головы заморозили и поставили на снежные башни. Видар привык к тому, что грязные вопросы разруливает он, больше некому. Сидя за столом над донесением со свечой, он против воли прислушивается к разговору за соседним столом. Оружейник навеселе треплется с оруженосцем Сурта. – И прикинь, Локи-то по ночам его пользовал так, что я спать не мог, орали и стонали, Локи скулил как кобель в первую случку. – Дааа, – тянет оруженосец, – говорят, они помешаны на сношениях, и так, и сяк, все ему мало, все он ненасытен, а потом выходил тихонько, и к малому Одинсону в покои, закажет воды горячей париться, так расслабляется после. – И все четыре дня? – Неее, еще раз, когда малый Одинсон ездил проверять дозорных вдоль крепостной стены, так он сразу… – Эй, а то не он сидит? – Дааа, – хихикнул оружейник, а его козочка-то под козлом асгардским постанывает, вымаливая поцелуи, так, говорит, люблю, когда меня касаются, ну так люблю.… Видар, вздохнув, оставил распоряжения, игнорируя пьяные бредни, и вернулся в покои. Пройти надо мимо покоев Локи, и отчего-то сама дверь вызывает у него тошноту. Ночью Видара вызывают. Что-то, требующее немедленного решения. Разбуженный Мангуст ставит подогреваться чай и, кутаясь в шкуру, садится ближе к огню. Спать не выйдет, зато можно вместе попить чая с травами. Когда раздается приглушенный стук в дверь, он не двигается с места. Мало ли… Пока Видара не было, много кто ходил мимо и стучал, мечтая поглазеть на заморскую диковинку, которая умудрилась лечь под самого Одинсона. В покоях прекрасная слышимость, и многие любопытные и говорливые об этом не знают. Многие, но явно не Сиф. Потому что она тихо зовет его по имени, продолжая осторожно стучать. Не выдержав, он быстро одевается и идет открывать. – Пойдем, – златокудрая жена Тора протягивает к нему руку и отдергивает, словно натолкнувшись на невидимое препятствие. Мангуст гасит усмешку. Все верно, отныне он замаран. Она не может этого не знать, но все равно… пришла. – Луриди хочет с тобой переговорить. Он знает, что ты… вы уезжаете. Хочет… ты пойдешь к нему? Только поторопись, времени на раздумья нет. Мой муж не спит, они все что-то обсуждают вместе с твоим Видаром. Может вернуться в любой момент. Сиф прекрасна, легкий румянец разлился по нежным щекам, в глазах странный блеск. Голос срывается, она говорит быстро, то и дело оборачиваясь и окидывая внимательным взглядом коридор. – Разве ты не хочешь увидеть сына? Я так уговаривала его с тобой встретиться. Ты же всегда говорил, что семья – это самое главное. Слова Сиф бьют точно в цель. Низко склонив голову, Мангуст выслушивает ее торопливые речи и, молча кивнув, выходит в коридор. Если это нужно Луриди, он не может отказать. Если… Его мнение в данном случае не имеет значения. Луриди и так пришлось несладко, он не должен чувствовать себя отвергнутым. Каждый ребенок должен знать, что его любят. Они идут в дальний конец темного коридора, петляя в каменном лабиринте. За все это время Мангуст ни разу не рискнул выйти из покоев Видара и сейчас покорно идет вслед за Сиф, целиком полагаясь на нее. В конечном счете, даже если он потом заблудится… завтра они уедут. Одна ночь ничего не решает. Сиф первая влетает в покои и тянет его за собой за руку. – Подожди немного тут, – шепчет она. – Он, наверное, устал ждать и ушел. Ты слишком долго колебался. Я догоню его и верну. Ты же мне веришь? Если не веришь, – в нежном голосе проскользнула какая-то странная тоска, – НЕ закрывая дверь. Я быстро. Она оставляет его в одиночестве и убегает. И приходится ждать. Мангусту начинает казаться, что, скорее всего, ничего не получится. За окном уже светает, надо выбираться отсюда. Неизвестно еще, как быстро он найдет дорогу к покоям Видара. Он выходит в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь, и едва не спотыкается о… самого Видара – Ты искал меня? – уголки губ приподнимаются в легкой улыбке. Но за окном светает, и Мангуст с опозданием понимает, что с рассветом начинается тысячедневный обет Видара. Поэтому… Видар не ответит. Видар старается пройти мимо покоев шута как можно быстрее. Слишком грязные воспоминания, слишком… Но дверь открывается, выходит… нет, не Локи. Солнечный. Выходит, направляясь прямиком к нему: «Ты искал меня?» Видар быстро осматривает солнечного… в порядке ли? Цел? Цел. Только вот дверь следом открывается, высовывается взъерошенная морда Локи, который тянет лапу со скомканным вышитым поясом. – Эй, ты забыл, чтоб он не заме… – осекшись, он уставился на Видара и смущенно хихикнул. – Ой… Ты не сердись, мы тут немного… – он снова хихикнул, натягивая спущенные штаны. Словно из ниоткуда выныривают двое оруженосцев, Локи, поправляя нижние штаны, протягивает южанину пояс. Сначала они смотрят, потом… Потом начинают хохотать взахлеб, толкая друг друга. – Неужели хозяйка засекла, наконец, что коза ходит в чужой огород? Эй, южанин, что ж ты время не рассчитал? Или вы сегодня затянули, обычно быстрее были? На шум выходит Тор, покои которого рядом. – Эй, что тут…… Локи, смущенно тиская половые органы, заливается краской. – Да вот, мы тут немного, ну, расслабились, а Видар шел и… Видар умеет бить. Его учили этому с колыбели, наверное. Он бьет коротко, жестоко и сильно, в пах, так, что шутник скручивается на месте. Был бы он готов, сумел бы отшвырнуть, видимо, более легкого и неопытного Видара, но… Едва придя в себя, Локи атакует, безжалостно, ровно, ударяя в челюсть и не успевшие восстановиться после обморожения пальцы стопы, отчего Видар начинает отчаянно хватать ртом воздух. Тор, скользнув между ними, схватил Локи за руку, Видара за рукав куртки, и, поискав глазами блудливого южанина, бросает сквозь зубы. – Забирай его, иначе я долго не сдержу обоих. У Тора сила быка, но даже ему сложно справиться с Видаром, в котором клокочет ярость. Глаза Видара потемнели, а дыхание ускорилось. – Забирай же, – рявкает он, толкая младшего Одинсона едва не под ноги южанину, сдерживая Локи. Видар поднимается, утирая кровь из разбитой губы, берет Солнечного за предплечье, разворачивая в сторону своих покоев. Мангуст не помнит, как добрался до покоев. Все происходит как во сне, в кошмаре, от которого не получается проснуться. В ушах все еще звучит смех Локи, бога обмана. Локи и Сиф. Прекрасная золотоволосая Сиф, которая помогла заманить в ловушку. Сжав голову руками, Мангуст сползает по стене, тяжело дыша. Все вертится перед глазами. Шлюха. Козочка. И ворох скабрезностей. Тогда накладывается на сейчас и ему кажется, что он снова чувствует, как босые ноги скользят в липкой крови и ощущает стыдную тошнотворную боль во всем теле. Не поймешь, свое тело или, как тогда, чужое. Только внутри раз за разом гремят ослепительные вспышки и что-то со звоном ломается. Что-то важное. Он зажимает голову в коленях, содрогаясь. Надо отлипнуть от стены и попытаться рассказать, надо… Но звука не получается. Он, как выброшенная на берег рыба, открывает и закрывает рот, потерянно глядя на Видара. Видар не ответит. Даже если рассказать, даже если получится что-то из себя выдавить. Раньше все видели в нем шлюху и только Видар умел разглядеть Солнце, а теперь все изменилось. Теперь все… как везде. – Я не… – начинает он и замолкает. – За окном светает. Медленно поднимается холодное северное солнце и холод проникает под липкую от пота кожу, вымораживая и убивая. Он впервые вышел за границу замкнутого мирка один и… Нет. Закрыв глаза, он сжимается в точку. Пытаясь исчезнуть и раствориться в рассветных лучах. Хочется уйти и, наверное, это будет самое правильное, только он не может себя заставить выйти за дверь. Как угодно, что угодно, но лучше здесь. Какая в общем-то разница… Он будет помнить, как они сидели рядом на шкурах и пили индийский кофе. Он будет помнить, как обнимал Видара и как Видар назвал его братом. И как принес горячей воды, и как…. В горле спазм, и тело содрогается от нового приступа боли. – Если мне нельзя теперь с тобой, лучше убей, пожалуйста, лучше убей. На рассвете, с солнцем. Это хорошее время. Видар садится рядом. Глупый, что же ты… Неужели я не понимаю, что Локи с ума сходит измарать тебя? Думаешь, я не знаю, на какие подлости способен бог обмана? Неужели ты считаешь, что я тебе не поверю? Видар осторожно трогает солнечного за руку, тянет к подоконнику, указывает рукой на солнце, затем кладет ладонь на гулко стучащее сердце солнечного и на свое. Ты – солнечный, солнце и тепло в тебе, и мне очень нужно это тепло. Видар улыбается. Отчасти это облегчение и однозначность принятого решения. Он ведь колебался, как так, взять и забрать солнце у всех, а теперь… Не цените – сидите в холоде и мраке, а я заберу солнце, чтобы вы не пытались его пачкать. Он идет к плетеной корзине, снимая крышку, выгребает новые, пошитые накануне льняные костюмы, шерстяные рубахи и начинает паковать в походную торбу. Чего тут торчать, если повсюду сплошные сирены, капающие ядом в своих сладких песнях? Он сгребает скатки одеял, снимает с перекладины котелок (понадобится), ковш для вина и теперь кофе, еду ему приготовят в кухне, там же дадут ткани, холст для утиральников и перевязки ран, если чего случится. За считаные секунды походная сумка стоит на полу, Видар закидывает ее на плечо, поднимает с кровати брошенную богатую куртку из куньих шкурок и протягивает брату, пошли, мол, отсюда. …Они быстро выходят из каменного мешка. Мангуст идет рядом, плечо к плечу, стараясь смотреть сквозь стены, туда, где светит солнце. В голове гулкая пустота. Подальше отсюда. Он расскажет все потом, когда они оба выберутся. Пока… нет сил даже говорить. Он надеется, что тот дом, в котором они будут жить, будет из дерева, потому что дерево – это жизнь и тепло. Но подойдет любой другой. Пока Видар верит, он солнечный. Вопреки всем выходкам Локи. Видар осматривает лошадей, не самые плохие, пара верховых и вьючная, низкорослые, сильные, привычные ходить по глубокому снегу. Его собственный конь остается в городе, отец дал понять, что не собирается разбрасываться боевыми животными. Он привычно садится верхом с земли, игнорируя столбик, и терпеливо ждет солнечного. Ехать пару часов, в общем-то недалеко, домик уединенный, но рядом есть источник, заросли диких ягод и хворост. Не пропадут. Муку ячменную им дадут, весной привезут, а пока того, что он везет, достаточно, скорняжничеству Видар обучен и сапоги починить сумеет. Его больше беспокоит, как выдержит солнечный, привыкший к теплу, песням и танцам, в уединенном зимовье. Где компания – волки. А дом правда деревянный. Мангуст ходит вдоль стен и гладит бревна, чувствуя, как живое дерево отзывается на прикосновения. Тепло. В этом доме будет тепло. Тем более вокруг шумит лес, приветствуя своего Бога. Он подходит к Видару и крепко обнимает его, зарываясь головой в плечо. – Спасибо тебе, что взял. И что рядом. Я не знаю вправе ли тебя называть братом, Но я хотел бы. Ты говоришь, что солнечный, и я хочу отдать тебе все солнце, что есть, раз ты его видишь – оно твое. Для других я состою не из света и тепла. – Знаешь, ты не говоришь, но мог бы писать? Это же не возбраняется. Или картинки рисовать. Глаза Мангуста загораются: – Давай я тебе нарисую слона? Такие звери огромные, живут в Индии. Конечно, по идее надо говорить о серьезных вещах, о Локи и о Сиф, и о Луриди… Но пока нет. Пока не хватает для этого сил и хочется просто забыть. Конечно же, не получится. – Я тебе потом все расскажу, все, что произошло. – Тихо обещает он, подбирая какую-то палку и прикидывая, как будет рисовать слона. – Позже, ладно? Я не ходил к Локи, я даже не знал, что это его покои… И… – Мангуст обрывает себя на полуслове и снова принимается вырисовывать злополучного слона с огромным хоботом. – Не могу… Неважно это. Просто я к нему не ходил. Я хочу, чтобы ты знал. Видар морщится, рассматривая домик в треть его покоев, не зная, как пояснить солнечному, что это временно, и он может чаще бывать на дворе, чтобы не занимать место, и солнечный обнимает, и все доводы и домыслы затыкаются, захлебываясь волной тепла. Видар стоит, боясь шевельнуться, вбирая каждую секунду подаренного солнца. Когда брат отступает, Видар заходит в помещение, рассовывает вещи, где можно, проверяет дымоход. В домике две кровати и он, наконец, сможет поспать не на полу, хотя… Сон на полу никак не напрягал, когда рядом было тепло. И сейчас будет тепло. Солнечный копошится, вырисовывая на песке какую-то жирную скотину, и Видар, усмехнувшись, подбрасывает печную заслонку, выходит с ней на двор, стирая слой золы снегом и оставляя прокопченное железо. Найти кусочек ракушника и… – он протягивает Солнечному одно и другое, мол, бери, брат, так же удобнее, чем палками, показывает двумя пальцами рога и прикладывает палец к губам, качая головой. Не нужно, брат, можешь не рассказывать, просто очередная шутка Локи, и совершенно необязательно возвращаться к этому разговору. Вместо слона получилась какая-то жирная мышь, у которой хвост почему-то начинался на морде. Мда. Мангуст с сомнением оглядел продукт своего творчества и все-таки решился пояснить – Вот примерно так слоны и выглядят, а размером они с дом. Вот как этот. Рисовать на печной заслонке и правда удобнее. Хотя… не то чтобы он умел… рисовать. Так, каракули… Перспектива не рассказывать о рогатом не может не радовать, хотя по идее надо бы. – Он не один был, ему помогала Сиф, – тихо говорит он, рассматривая печную заслонку. – Локи как-то ее заставляет, поэтому я и говорю… Ей нельзя верить, пожалуйста, будь осторожен. Сиф красива, и Тор во многом полагается на свою жену. В порыве страсти под покровом ночи просто вырвать любое обещание… Просто чтобы ты знал. Я вот, – он грустно улыбнулся. – Попался… Видар обустраивает дом, и Мангуст, поднимаясь, подходит к нему и принимается тоже разбирать вещи и прочее. – Давай вместе, а? Я, может быть, и солнечный. Но не безрукий же. Тем более теперь это наш дом. Слова «Наш дом» звучат неожиданно хорошо, и Мангуст несколько раз мысленно повторяет их на разные лады. Три года в хорошей компании не тянут на какое-то суровое испытание. На самом деле Мангусту крупно повезло. Усмехнувшись, Видар выдает солнечному торбу с посудой, так, мелочи, казанок, медный ковшик, пара бронзовых мисок и чашек, ложки и ножи. Еще есть продукты и один мешочек, обернутый в кожу и завязанный, Видар выносит и зарывает в снег. Утром, если все в порядке, будет завтрак. Видар до сих пор не понимает, чем так угодил южанину, что тот согласился тащиться в удаленный уголок заснеженного леса. Осмотрев запас сена, Видар понимает, что двоих лошадей можно оставить, а третью отпустить, иначе не выжить. Пищу даст охота. Будет шанс потренироваться в отстреле козлов и подумать, как это Сиф в очередной раз сменила сторону, и это осталось безнаказанным. Мангуст разбирает вещи, потом находит какую-то тряпку и вытирает пыль со стола и с табуреток. Вон ту колченогую можно поставить у окна, чтобы сидеть в метель. А эту ближе к огню, потому что теплее. – Вскипятим воду для чая? Или хочешь, сварю кофе? Я заныкал немного зерен, чтобы вместе попить? И… – Мангуст подходит ближе к Видару и неуверенно кладет руку на плечо. – У индийцев принято обнимать тех, кто дорог, и… Ты каждый раз каменеешь. Тебе неприятно? Я могу не лезть в принципе. Просто ты тоже можешь руку на плечо или рядом или просто… Ну, я не против, и так я пойму, что не сильно достаю тебя прикосновениями. С одной стороны, вопрос нелепый, а с другой… Мангуст уверен, что такие вещи лучше выяснить сразу, чтобы не было никаких неудобств. Видар чувствует в полной мере всю жестокость решения Сурта. Не хватает слов, не хватает возможности сказать… Солнечный… Ты греешь, ты мне нужен и я не умею правильно отвечать на твое тепло. Видар никогда не позволял себе закрывать глаза или сужать угол обзора, оставаясь с кем бы то ни было. И он делает шаг вперед, вплотную к Солнечному, опуская голову, утыкается лбом в плечо. Открывая спину, просто он не знает, как еще выразить полное доверие, установившееся в отношении солнечного. Я верю тебе. Я доверяю тебе. Ты мне дорог и ты не представляешь, как я благодарен за то, что ты остался, что ты пошел со мной, что не бросил меня в изгнании, что… Что ты ни разу не припомнил мне, что сделала моя семья, не сравнил меня с Локи, а ведь мы одной крови и ты был в своем праве. Ты слишком добр для этого мира, солнечный. Называя тебя братом, я страшился отказа. И быть может, к лучшему, что я молчу, и не придется разрываться между нежеланием давить на тебя и ложью, молчанием. Когда в плечо тыкается голова, Мангуст, не задумываясь, крепко обнимает Видара. – Прости, я дурак. До сих пор никак не привыкну, что северяне другие. Но если что, ты, к примеру, тоже можешь меня обнять. Ну, я же говорил, мне нравится язык жестов. Он самый искренний. Знаешь, бывает так, кто-то говорит, что он твой друг, но кривится всякий раз, когда ты подходишь… И становится ясно, что все сказанное – ложь. А может быть так, что, наоборот, кто-то ничего не говорит, но по жестам, взглядам и по теплу рядом ты понимаешь, что он брат. У меня нет теперь ни имени, ни семьи, но ты назвал меня братом и я тоже… хотел бы. Только тебя. Не знаю, смогу ли когда-нибудь признать своими скандинавов. Жить молча несложно. Намного сложнее было бы жить в тишине. Закопанный в снег мешочек Видар извлекает весной, там спрятанные про запас зерна кофе, понимать его вкуса он так и не научился, но солнечный любит, значит, необходимость есть. По весне становится легче, лес оживает, говорит со своим богом и понимает его без слов, как без слов понимает опального Видара солнечный. Иногда Видар с ужасом думает, как был бы один и в тишине столько времени… Тронулся умом или что еще… И не знает, как выдерживает брат добровольную тишину. К осени сделаны запасы, из города передали муки, а Видару оруженосец привез мешочек, который втихомолку был засунут подальше в кладовую, к дню зимнего солнцестояния будет брату подарок. Видар чувствует, что почти вросся в брата. Он знает, когда тот просыпается и когда хочет заснуть, когда ему больно или холодно. Непонятно как, но чувствует. А солнечный не упрекает. За добровольное затворничество, за изгнание… На коленях тебя благодарить за это, солнечный. И то, достойна ли благодарность… Зимой пал жеребец. Видар принес его в жертву волкам и не зря, весной стало ясно, что кобыла жереба. Солнечный с удивлением рассматривал присмиревшую лошадку и так осторожничал с ней, что Видар едва не смеялся, нет, с ней все в порядке, и даже пока ездить можно, и она нескоро еще станет тяжелой и непригодной для езды. В город тянет все меньше, и что странно, никто из братьев не делает попытки погостить у опального Видара. Ну что же… Все честно. Гром грянул поздней осенью. К домику на взмыленном жеребце, ведя в поводу сменного, подскакал оруженосец Видара. Дурные вести, господин. Ваш брат, Бальдр, погиб. И Хед… Он убил Бальдра, а Вали убил его. Если господин желает, он оставит лошадь, через сутки она отдохнет и сможет скакать, а ему нужно вернуться в город. Видар рассеянно кивает, пытаясь собраться с мыслями… Бальдр… Хед… Вали – убийца. Бальдр… Хед. Опустев, он смотрит перед собой, стараясь сохранять спокойствие. Если удастся. Он пока просто не понимает до конца происходящее. Бальдр… Хед… Вали – братоубийца. Видар сидит на берегу лесного холодного озерца, не замечая, что ледяная вода промочила сапоги, а руки заледенели. Не замечает, что стемнело и даже не понимает, что он тут делает. Наверное, он таки недостоин стать верховным. Один бы оставался хладнокровным. Брат исчезает на весь день, ушел в лес… и обычно Мангуст его не трогал. Видар любит говорить с лесом, проверять озерцо, собирать разные ягоды. Поэтому он торчит возле кобылы, которая вот-вот должна разродиться, кое-как приводит в порядок дом. И ждет. Когда на лес опускаются сумерки, не выдерживает и отправляется на поиски. Найти Видара не так сложно. По каким-то неведомым причинам Мангуст точно знает, куда надо идти. Наверное, подсказывает лес, сразу вдруг притихший и присмиревший. Легко находится нужная тропа, и Мангуст сразу видит брата. Привычно молчаливого и какого-то окаменевшего. И нет никакой возможности узнать, что же все-таки произошло... Поэтому он просто садится рядом на траву и крепко обнимает брата. – Не знаю, что произошло, но я с тобой. Слышишь? Я и твой лес. Мы разделим все пополам и найдем выход. Ты узнал дурные вести? Ничего страшного. Давай я сварю тебе кофе, и мы погреемся у огня. Ты совсем замерз. А потом… нарисуешь, что произошло, на печной заслонке. Или нет… или просто посидим. Страх вползает под кожу, и солнечный как никогда жалеет о том, что в нем осталось так мало солнца. Так мало, что не удается отогреть северного брата. Мыслей нет и идей тоже. Солнечный прикрывает глаза, зарывается рукой в спутанные волосы. Передать хоть немного тепла. – Видар, ты же видишь, все вокруг движется по кругу, за мрачной холодной зимой приходит весна, и твой лес возрождается заново, за весной расцвет самой природы – жаркое солнечное лето, а потом снова угасание. И так по кругу из года в год, из века в век. Смерть и рождение. Что бы ни произошло, оно всего лишь часть этого цикла, но потом холод пройдет, солнце согреет заново и снова начнется расцвет. Солнечное тепло никогда не уходит, просто иногда его становится меньше. И мы можем это пережить и погреться у огня, до нового рассвета. Хочется бежать, кричать, выть… Но Видар молчит, впечатываясь головой в плечо солнечного. Есть боль. Боль оттого, что не сумел предусмотреть и не смог предотвратить. Ясно же… Хед был слишком умен и выдержан, чтобы просто так убить Бальдра, и Вали… Жаль, оруженосец сказал мало, слишком мало. Вздрагивая, жмется плотнее к брату, понимая, что должен выдержать. Солнечный прав, они вдвоем, они выдержат. Солнечный прав, все уйдут в царство двуцветной дочурки Локи, от которой даже волки шарахались. Локи… будь он проклят, без него не обошлось. Видар поднимается, протягивая руку солнечному. На сапогах похрустывает лед, в голове гул и пустота. Добраться домой и приготовить в дорогу… Они идут, под ногами хрустит первая в этом году изморозь на чахлой осенней траве. Скажи спасибо, Видар. Ты мог бы тут ползти один, захлебываясь беззвучным скулежом, но брат рядом, так легче… Не доходя до дома, он останавливается, склоняясь к вербе, просит прощения, отламывает несколько веток и на ходу сворачивает в погребальные венки, два венка двоим братьям. Жаль, с Вали поговорить не выйдет. Хотя, быть может, Локи даст поблажку проститься с братом. Остановившись, он за плечо разворачивает к себе солнечного лицом, рисует пальцем в воздухе круг, прикладывая руку к сердцу солнечного, и показывает знаком один, удерживая в руке погребальный венок. Ты теперь единственное солнце на севере, брат. Второго больше нет. Береги себя, молю. Иначе нас ничто не спасет, только береги себя. Дома он садится у огня, роняя в бессилии руки между коленями. Едва лед на сапогах оттаивает, заставляет себя встать. Указывая рукой на дорожную суму, вопросительно смотрит на брата. И два пальца. Два дня. Знак змеи в замок. На два дня в замок. Ты со мной, брат, или дождешься тут? Солнечный не сразу понимает, что произошло. Потом вспоминает… У северян было собственное солнце, Бальдр. Неужели кто-то мог..? Они же берегли его как самое дорогое сокровище. Но брат делает погребальный венок и сомнений не остается. Бальдр ушел. Это слишком за гранью – не дать Видару с ним попрощаться. Наверняка позволят. Все-таки северяне не звери. А Бальдра любили все. И все погребли. И невозможно представить, чтобы у кого-то поднялась на него рука. Вопрос о том, поедет он или останется, ставит Мангуста в тупик. Конечно, вместе, разве может быть иначе? Он быстро собирает вещи, только самое необходимое и выходит из дома вслед за братом… Лошадь только одна и как добираться, непонятно. Но оставлять брата одного в змеином логове он не может. Только вместе. Здесь нет иных вариантов. Видар выходит в лес, где отдыхает с дороги оставленный оруженосцем конь, правда, седла нет, но ему не привыкать, кобыле скоро жеребиться, ехать на ней нельзя. Хотя… Он вспоминает броски, когда мог часами двигаться вровень с идущей иноходью лошадью, грузит сумки через спину и кивает брату, мол, садись, заранее готовясь принять встречное фырканье, но солнечный слишком хорошо выучил своего северного неудачника-брата, он забирается на широкую косматенькую спину. Бег немного уберет лишнее напряжение и подарит усталость, к тому же…… Они ехали сюда рысью вполовину меньше, чем время от рассвета до полудня, ну значит, доедут за чуть больший срок, не страшно.… Вцепившись в сапог брата, Видар легко выдерживает темп вровень с лошадью, отключая мысли и чувства… И да, усталость помогает. Помогает журчливый голос солнечного… Город встречает их темной глыбой, мрак и холод, холод и мрак. Конь сбавляет шаг, Видар так и ползет рядом, вцепившись в сапог, понимая, отпусти руку – грохнется на колени и поползет, как собака… Нет. Ты будущий верховный. Верховный принимает удары стоя. Видар выравнивается… Замок почернел, как чернеет от горя мать, схоронив ребенка. И никого на берегу. Наверное, уже укладывают брата на погребальное ложе. Видар кивает солнечному в сторону озера, берет коня под уздцы. Они войдут на погребальную площадь вместе, как братья, и солнечный не слаб, он воин, они прибыли вместе. Словно поняв молчаливый жест, солнечный легко соскальзывает с коня, берет его за недоуздок с другой стороны. У озера стоит плач… Странный. И Видар понимает, перед ним плачет не семья о погибшем безвременно солнце, это плачет лес. Плачут осенние чахлые травы. На богатом ложе навсегда погасшее солнце. Ни жены, ни сына брата Видар не видит, зато подготовлен в последний путь любимый корабль Бальдра. Локи нигде нет, и это значит,… Сурт видит его и перехватывает в нескольких шагах от тела Бальдра. – Ты успел… Я рад, что ты успел. Вопрос читается в равнодушных стальных глазах, и он едва слышно поясняет. Локи. Он вложил ветку омелы в руки Хеда вместо стрелы. Прямо в сердце, а Вали не понял, погорячился… Мальчишка, бог мести. Убил его прежде, чем тот успел что-то сказать. Это уже потом выяснилось, все видели, что стрелу Хеду давал Локи, сейчас его ищут. Видар указывает на губы, и Сурт мотает головой. – Нет. Я не могу освободить тебя от слова.… На лице Видара чертится мертвая улыбка… Даже этого лишили. Семья. Лишили права попрощаться с двумя братьями… Тяжело дыша, он подходит к погребальному ложу и опускается на колено, склоняя голову. Он не сможет произнести ритуальных слов прощания. Не пожелать легкого пути до царства Хели и возрождения, но никто не лишит его права постоять у тел братьев. А с какой жадностью заглядывают в глаза Видару оружейники, слуги… С каким любопытством. Вы ждете слез? Не ждите. Слишком много чести плакать перед вами. Братья сейчас и так видят мою скорбь, показывать ее вам я не стану. Видар стоит на колене, пока сталкивают в воду погребальный корабль и взлетают в воздух зажженные стрелы, а Тор поднимает вверх молот, и огненный столб бьет с неба, поджигая хворост. Видар стоит, когда расходятся все. Как бы то ни было, что бы то ни было. Он это выдержит. Догорает погребальный костер, расчерчивая чернильное небо красным. Огненные всполохи взмывают вверх, разбрасывая в разные стороны искры. Красное – цвет крови. Крови пролитой в тот день, когда брат убил брата. Вали стоит в отдалении, наблюдая, не в силах приблизиться. Убийца не имеет права подходить к своей жертве. Так сказано. Он может только стоять и смотреть. На тех… кому разрешено. Возле погребального костра будущий верховный. Видар. Они мало общались и мало пересекались. Видар, предавший все законы Севера ради смуглого черноволосого чужака. Ради шлюхи Локи. Боль и ярость сплетаются в груди в огненный клубок. Кровоточащий как… погребальный костер. Север рыдает, прощаясь с Бальдром. У Видара сухие глаза. На его глазах слезы видели только один раз. На пиру, когда на столе раскладывали смуглую шлюху. Вали не мигая смотрит на догорающий костер и на… братьев. Убийца не достоин жалости. Убийца не достоин слез. Он просто не имеет на это права. И злости накрывает с головой, потому что Видару дано то, чего лишен Вали. Но будущий верховный стоит прямо, неестественно выпрямив спину. Слезы бога леса отданы той подстилке. Поэтому когда Видар молча приближается, Вали скользит взглядом по существу, жалко жмущемуся к его брату, и хрипло цедит: – Проваливай. Похотливой сучке Локи ничего делать возле погребального костра. Видар выпрямляется, как струна, глаза темнеют. Он многое готов простить брату, готов простить в силу того, что понимает, как ему сейчас несладко. Готов простить, если бы в злом запале было сказано ему… Не солнечному… Не единственному его источнику тепла и света за последние два года. Видар не может говорить, не имеет права. Они прошли больше… Не так много осталось, – год, они выдержат, он точно уверен, выдержат. Брат, зачем же ты… Я бы подошел к тебе и обнял, как научил меня солнечный, отдавая тебе часть тепла, я бы, да что там… Я бы… Видар смотрит в пылающие болью и злостью глаза Вали, достает боевой нож, разрезая ладонь. Освобожденная кровь течет на мерзлую землю, он делает шаг вперед, берет жестко в запястья руку Вали, позволяет крови капнуть на его судорожно сжатую ладонь. Тяжелые багровые капли. Ты мой брат по крови и всегда им останешься, и я не стану держать на тебя зла за сказанное. Обернувшись, он отходит к солнечному, останавливаясь около него, убирает нож, прижимает неповрежденную руку к сердцу, затем – к сердцу солнечного, показывая Вали знаком один. У нас с названным братом одно сердце на двоих, и я не стану рвать его пополам. Он осторожно берет брата под локоть, если уж они тут… зайти в его покои, если они еще его, взять продуктов, одежды и пару лошадей, если, конечно, отец не станет в позу. И возвращаться. Здесь ему не рады, здесь ему не место. Место там, где не отталкивают, где не бросают и понимают без слов. Он идет, прижавшись плечом к плечу солнечного, подняв голову и лишь насмешливо улыбаясь в ответ на презрительные взгляды. А в замке плач. Скончалась жена Бальдра, не выдержав потери. Быть еще одним похоронам. Улль давно понял, самое спокойное место в замке – это покои будущего верховного. Видара. Который ушел в лес, соблюдая тысячедневный обет молчания. В причины такого обета Улль не вдавался, в конце концов, это не его дело. Сегодня слишком черный день, черный и ледяной. Несмотря на теплую осень. Север хоронит свое солнце. И откровенно говоря, сейчас само присутствие Улля неуместно. В любой части замка. Поэтому он забрался в свое неизменное за последние два года убежище. Здесь давно не разжигали камин, но холод может быть уютным, когда тебя никто не трогает, и можно, кутаясь в шкуру, сидеть на каменном подоконнике и смотреть в окно. Или вырезать ножом фигурки из забытых в углу поленьев. Да много чего можно… Главное, тут не было косых взглядов и тошнотворного шепота, к которому Улль в общем-то привык, но нельзя было сказать, что его это не задевало. Пасынок Тора вошел в пантеон, хотя еще неизвестно, есть ли в нем хотя бы капля скандинавской крови. Тор верил златокудрой Сиф, но Сиф… судя по последнему скандалу, много кто верил. Впрочем, опять же, это не его дело. Улль завернулся в шкуру, так что снаружи остался только один нос и снова уставился в окно. Погребальные костры уже погасли, скандинавы расходились. По идее, можно было бы тоже уходить. Тем более, Уллю только что пришло это в голову, Видар и чужеземец могут вернуться в свои покои и застать здесь незваного гостя. На самом деле, об этом стоило бы подумать раньше и сбежать до того, как скрипнула тяжелая дверь. Видар устал за считаные часы, словно вспахал половину каменистого берега, спасибо – рядом брат... Иначе он бы давно тронулся умом. Один никого не принимал – в знак скорби, Видар дал распоряжение – благо, кухонная доска пригодна для написания продуктов в запасы, на конюшне зашел поздороваться со своим серым, но... Взять придется коней попроще – Один еще когда предупредил, что брать его нельзя... А затем... Опираясь на теплое плечо брата – в свои покои. Он переступает порог... Мелкий Сиф уже занял его комнату... Еще одно доказательство – его никто не ждет… Видар пропускает в комнату брата, знаком показывая Уллю, что все в порядке и они ненадолго, забирает шкуры, оставшиеся вещи из-под кровати, его корзину уже вынесли... Последние его следы в городе. Улль удивленно смотрит на вошедших. Ему показывают, что можно остаться, но… Как? Это же покои Видара… – Прости, что влез без спросу, мне тут нравится прятаться от всех. Никто к тебе… к вам… – Улль перевел настороженный взгляд на молчаливого чужестранца. – Не заходит никто, и можно спокойно посидеть. Прости, я больше не полезу, это же твое… Тараторя без умолку, Улль с ужасом понимает, что никто не должен заговаривать с сыном Одина первым и он мало того, что влез в покои, так еще и разом нарушил все неписаные правила. Отчаянно сопя, он ерошит волосы, поглядывая на сурового будущего верховного и на всякий случай брякает: – Не злись, пожалуйста. Я не хотел ничего дурного. Вот, возьми, – отчаянно краснея, он протягивает молчаливому хозяину покоев две фигурки. Круглое улыбающееся солнце и странную ушастую зверюшку. – Я хотел сделать, говорят, они в Индии водятся. – Улль с сомнением рассматривает получившегося зверя. Получилось нечто странное. Вроде маленького тигра с длинной шеей. – Возьми в подарок. Если не нравится, можно потом камин растопить. И… можно, я тут иногда буду прятаться? Ты точно не против? Видар смотрит на камин. Давно ли они тут на шкурах сидели, трепались о море. Так давно. Он уже и не уверен, что сможет говорить. Он берет фигурки, устало ероша волосы мелкому, мол, все в порядке, никто никого не гонит. На лице пробегает налет улыбки, и Видар протягивает брату зверюшку, а солнце… Солнце он отдать не может, потому что свое все выжжено, выморожено и вытоптано. Убито. Только и живет силой брата, его теплом. Забери солнце, и от Видара останется одна оболочка. Он сует руку в торбу, извлекая ключи от покоев, вкладывая в руку парня. Даже при лучшем раскладе он еще год тут не появится.… Сев на подоконник, смотрит на море. Картинка, знакомая с детства, успокаивавшая и помогавшая выдержать холод отца, равнодушие матери и суровость наставника. Недолго. Только вспомнить.– Затем подходит к брату. Если бы не было с ним солнечного… Если бы. Кто знает, хватило ли бы сил выдержать. Но лицо Видара равнодушно, а глаза сухи. Вали ударил больно. Наотмашь. Целился по одному, попал по двоим. Только вот Видар понял еще одну истину… И он скажет о том брату, как только они останутся наедине. Нужно сказать. Бальдр вон как глупо погиб, кто знает, – сколько отведено Видару, потому нужно сказать, чтобы… Просто нужно. Мангуст обнимает брата за плечи и вертит в руках диковинное произведение искусства. Странное существо. И как-то неудобно спрашивать юного художника, что же он все-таки имел в виду. Тем более сам художник, пробормотав что-то насчет важных неотложных дел, быстро ретировался. Правда, прихватив с собой связку ключей. – Забавный, не похож на других северян, – улыбается солнечный, глядя вслед убегающему парню. – Брат, ты как? Едем домой или у тебя остались какие-то дела? Я могу подождать в твоих покоях. Нет, дел у Видара больше не осталось. Ничего не осталось, что сдерживает его в городе и что заставило бы тут задержаться хоть на минуту. У озера уже складывали погребальный костер для Нанны. Ожидаемо… Здесь слишком все заледенело. Он забирает со стены охотничий богатый нож – трофей, который достался в бою и которым он не пользовался, так, украшение. Вот теперь все. Кивнув в сторону выхода, безжалостно захлопывает дверь, возвращаясь к лошадям. В ушах звенят слова Вали, да еще и проходя мимо покоев Одина, он слышит, как оруженосцы судачат о том, что приезжал сын верховного, который попал в опалу за то, что живет с мужчиной как с женщиной… Грязь. Грязь, грязь, грязь! Видар едва сдерживается, выходя в конюшню, и жестоко дергает поводья. Домой. Тут нечего делать. Какие-то два часа и они дома. И никто не будет лить грязь, и… Он еще раз проиграет в памяти похороны брата, чтобы похоронить навсегда и свое воспоминание. Дорога домой занимает гораздо меньше времени, чем поездка в змеиное гнездо. Солнечный пускает коня рысью. Надо привести мысли и чувства в порядок, чтобы лишний раз не тревожить брата… … которому даже не дали проститься. Из-за глупого обета, из-за… Солнечный шумно выдыхает, давясь бессильной болью. Потому что это слишком сложно понять. Как можно вот так вычеркивать своего из-за глупых домыслов, из-за жестокой шутки бога обмана. Невозможно. Горе лишило скандинавов разума. Мангуст не видит иного объяснения. Нет, они придут в себя от потери и опомнятся, иначе и быть не может. Это же Видар, северный брат с самым горячим в мире сердцем… Дома он ставит воду на огонь, пока брат занимается лошадьми. Простая работа успокаивает. Перед отъездом он как раз намолол кофе. Сейчас сварить, как раз на двоих. Достать мед и лепешки и посидеть с братом у огня. Они дома, и, возможно, дом сумеет отогреть. Видар не удивляется, когда в срок им забывают привезти продовольствие. Ну что же…… Приходится скататься в город, купить муки. Кофе удается раздобыть, правда, немного, и какие-то чудные листья, которые якобы заливают горячей водой и пьют. Видар покупает, мало ли. Купить готовых лепешек на неделю, сушеных ягод, которые к весне страшно подорожали, козьего сыра.… Этого должно хватить на первое время, а с охотой муки будет достаточно до весны. О том, что происходит в городе, он не знает. Точнее, знает только слухи. Говорят, Локи удалось отмыться как-то, по крайней мере, он мутит свои дела и не слишком лезет во власть. Видар возвращается домой, вымотанный не дорогой, людьми. И даже пьет заваренный чудной напиток, который имеет непонятный вкус. Метели заносят дорогу, вскоре уже можно позабыть о том, чтобы в город выбраться, вовремя съездил. Но охота удачна. Видар завалил лося и закоптил мясо, которого хватит до тепла. А еще он ждет… Ждет, зная, что давно уже вертится на языке. Лето короткое, суровое, но Видар не хочет лишать себя вновь лошадей, он пропадает дни, заготавливая сено, а рыжий косматый жеребенок хвостом ходит за солнечным, не совсем понимая, что южанин не мама, теребит бархатными губами и клянчит лепешки. Осторожничая, Видар запасает на зиму что может, но о нем внезапно вспомнили, привезли продукты и даже пригласили посетить поминальный пир по солнцевороту от смерти брата. Но Видар давно понял, что скорбь города и замка показная, и незачем ее видеть, а его собственную все равно никто не поймет. И он снова и снова ждет. Ждет, чтобы однажды проснуться в темноте, прижавшись к окну, до рассвета дрожать, словно в лихорадке, не зная, что получится. Подползая на негнущихся ногах к солнечному, садится на край постели. Вздрогнув, тот открывает глаза, и Видар предусмотрительно прижимает палец к его губам. Молчи. Я ничего от тебя не прошу, просто слушай и молчи. Хрипло, не сразу, рвано. Но отчетливо удается сказать то, что хотелось. – Брат… Я люблю тебя, брат. …Сонно моргая, солнечный переводит взгляд на окно, там уже поднимается солнце. Светает. В голове прокручивается услышанное, и губы сами собой расползаются в широкой улыбке. – Ты говоришь, все закончилось, ты действительно говоришь… Не в силах поверить, Мангуст поднимает на брата сияющие глаза. Брат его любит. В горле спазм. И в ушах все еще звучат слова собственной клятвы. Поэтому… Поэтому он просто сжимает Видара в объятиях и зарывается лицом в плечо. – И я тебя, – приглушенно, еле слышно. – Нет у меня братьев ближе, чем ты и не будет никого роднее. Сколько бы веков не прошло. Он неловко пожимает плечами, чуть отстраняясь – Давай сварю нам с тобой кофе и ты что-нибудь расскажешь. Что угодно. Брат… ты не представляешь, как долго я хотел услышать твой голос. … Появляется мысль, что теперь Видару придется вернуться в замок. Тысячедневный обет завершен. И от этого появляется непонятная тоска, которую Мангуст душит в зародыше. Все правильно. Это дом Видара. Это мир Видара. Они обязательно должны вернуться. Солнечный никогда не оставит того, кто разглядел в нем капли солнца. Говорить почти невозможно. Настолько, что сказанные слова еще долго отдаются болью, и Видар ограничивается короткими фразами, чтобы лишний раз не похабить связки. Собственный голос слышать непривычно. И к тому же это почти ничего не меняет. Он за три года заготовил достаточно бревен и камней из реки, собирая их ближе к городу по течению. Возвращаться туда, где ты не нужен, глупо. У него есть все, что можно пожелать для спокойной жизни. И никто из братьев за три года не сунулся. Просто выпить чаю из трав или посидеть у стола. Никто. Пусть теперь кто-то попробует сказать хоть слово о долге. Отныне он сам выбирает, за что отвечать. И не желает отказываться от мести, тем более цель теперь очевидна. Локи. …Теперь когда брат может говорить, многое становится проще, но все равно. Следуя устоявшейся привычке Солнечный говорит и шутит за двоих, наполняя дом шумом и звуками. Жесты и слова Видара скупы, но все равно. Это хорошо когда слова есть Каждое слово становится на вес золота. Они сидят вдвоём у огня на расстеленной шкуре, Мангус заваривает чай и разливает горячий пахнущий лесными травами напиток по чашкам.. Вопрос появляется неожиданно, собственно он давно вертелся на языке. С погребальных костров у стен замка. Он слишком хорошо помнит как окаменел брат И как долго стоял у костров склонив головы. Пытаясь надышаться едкой гарью – Брат… Я давно хотел попросить. Ты воин. Сильнее многих, а я… Солнце не должно убивать и проливать кровь, оно должно только дарить свет, но… я не могу тебя оставить одного и уйти. Поэтому научи меня драться, защищать себя и то что мне дорого. Так и тебе и мне будет спокойнее Видар не удивлен. Север.… Едкие слова Вали, хамство Тора, равнодушие Одина, необузданные смешки челяди и Локи… Последний ненадолго. Видар кладет руку на теплое плечо. – Я научу тебя всему, что знаю сам. Но я не хотел бы, чтобы тебе пришлось пойти против собственной сущности. Ты – свет, для меня кощунственно заставить свет отправлять во мрак. Видар не лжет. Солнечный светлее всех, кого он встречал в жизни. Незаслуженно изломанный его семьей, и по сей день Видар благодарит высшие силы. И к тому же, если его затея не выгорит – Солнечному придется выкручиваться самому, он должен быть подготовлен. Видар мнется, не зная, с какой стороны подойти и на какой кривой козе подкатиться. – Мне нужно съездить в город… Отец дождался вестей из Хели, созвал всех, кажется, они нашли способ вернуть Бальдра, гонцы оповестили, что почти всех уже обошли. Условие дочери шута выполнено, к пиру должны закончить… – и станет известен итог, хотя… Один слишком торопится радоваться, как мне кажется. Знаешь, брат, мне сложно понять – Хед не хуже Бальдра, но о нем никто и не вспомнил. Вполне в стиле нашей семьи… – Видар смотрит в окно, невесело усмехаясь. Он уже давно мог бы вернуться в город, но… Но дом возводят втихомолку, и о том не знает даже брат. Но дом возводят втихомолку, и о том не знает даже брат. Он оповестит его перед пиром. Если Видару не удастся его затея, Солнечному нужно будет хорошее жилище. КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ