Мангуст и Солнце

Бальдр толком не понял, что произошло. Мгновение – и в него летит стрела. Острая вспышка боли… Откуда-то издалека доносятся голоса братьев, Бальдр пытается открыть рот и что-то ответить, но звука не получается и его все дальше уносит в серое. Липкое, мокрое, серое. Бесцветное, серое. Не Валгалла. Хель. Серое, бесцветное, холодное. Серое. Бальдр с ужасом смотрел на прозрачную руку, лишенную красок. В груди все еще торчала стрела. Значит, вот что его убило. Серые своды, глухой мрак в темных каменных коридорах-лабиринтах и тени, скользящие мимо. Серое. Ни капли света и тепла. Ничего. Ничто длиною в вечность. …и тогда Бальдр закричал. Хед не слишком удивился последовавшей расплате. Не сделал бы Вали – он бы сделал сам, а потому лишь благодарил брата, прервавшего то, что уже никогда он бы не смог назвать жизнью. Запах смерти… Хед равнодушно опустился на землю, ощупывая почву. Вязкая, значит, он сможет без труда различать шаги врагов. Врагов? Да какая теперь разница. Мертвее, чем есть, он не будет. Пустое равнодушие, слишком пустое. С опозданием Хед понимает, что убил в себе всё еще до удара Вали. Убил сущность, оставив оболочку. Сухую бесполезную оболочку. Хед поднимается. Надо двигаться. Куда… да какая разница. Подальше от странного шипения и воплей. В никуда. Это же и есть ничто, верно? Хед двигается вперед, не заботясь о том, что может упасть, и падает, через каждые три-четыре шага падает, поднимается, снова двигается вперед. Звуков много, запах один: смерти, гнили и крови. Странно… боль, как и там, наверху. И усталость, смертельная усталость, от которой спасу нет. Но Хед понимает, если сядет, окажется или варевом, или топливом. Он так-сяк доползает до дерева, пробует, не скользкое ли, и вползает наверх, устраиваясь в развилке на ощупь. Истошный крик гулко разносился по коридорам, отражаясь от стен и многократно усиливаясь. В конце концов, это было просто бессмысленно. А еще он мог поискать своих. Ушедших. На самом деле Бальдр не представлял, как он будет один. Он не выносил одиночества. А тут не было ни капли света. Спотыкаясь на каждом шагу, он брел вперед. Серое и скользкое, мимо проносятся тени. Скользят, не замечают. Впрочем, что им замечать? Он и сам – тень. Темнота обступает со всех сторон. Хель – это и есть сама мгла. Скользкая и беспросветная. Холод. Мертвый и бессмысленный. Не согреться. Нет толку сидеть на одном месте. Он может еще идти… Вперед. Или назад. Здесь направление теряет смысл. Хотя бы по кругу, тогда создается иллюзия, что он идет куда-то, где его… Ждут. Бальдр петляет по лабиринту, пока не оказывается в колючем высушенном лесу. Черные стволы цепляются ветвями за каменные своды, деревья стонут в один голос, покачиваясь на ветру, который, кажется, состоит из тысячи голосов. Деревья. Тени жмутся к стволам, некоторые из них цепляются за ветви и пытаются влезть повыше. Смешно. Зачем карабкаться куда-то, где нет ни единой искры света? – Никого нет, – Бальдр сполз на землю, обхватив голову прозрачными бесцветными руками. Отчаянье захлестнуло с головой. – Никого нет, – хрипло повторил он. – Он не мог меня убить, но убил. Меня любили. Я же помню, меня звали Солнечным и любили… Зачем быть там, где никто не любит? Наверное, это истерика. И это истинное безумие – стать бесплотным духом только для того, чтобы научиться плакать. Поэтому Бальдр затихает и молча всматривается в мглу. Холодно. Серо. Он надеется разглядеть хотя бы одну знакомую тень. Голос брата звучит похоронным гулом, и Хеда трясет, трясет так, что… Он был готов понести любое наказание, даже котел, но не это. Он не вынесет того, что Бальдр здесь. Не сможет. Нет, уйти – трусость. Слишком трусливо. Проще всего уйти к котлам, истлеть в муках, оставив Солнце севера в холоде. Хед не знает, что он может сделать сейчас, разве что не допустить к тем котлам, не дать стражникам Хели схватить и утащить в огни. Потому что если есть мир наверху, туда как-то можно вернуться, но если тебя поглотило подземное пламя – обратной дороги не будет. Хед давно научился двигаться беззвучно, это позволяло в полной мере сохранить окружающие звуки. Он сползает с дерева, идет, стараясь не шуметь. Направление давно уже принято: оттуда звучал голос убитого им брата. Знаешь, Хед, что тебе скажут? Знаешь. Знаешь и должен принять. Убил – имей мужество держать ответ перед убитым. Он чувствует присутствие Бальдра, замедляет ход, опускается на колени и припадает к земле, как собака. Хед знает, что Бальдр перед ним: в паре шагов, спиной к нему, что вокруг никого нет… пока нет. Есть ли мерило боли? Может и есть, только сколько таких мер надо, чтобы в полной мере ощутить боль бестелесного Хеда? Он лежит, свернувшись в топкой грязи, прислушиваясь к каждому звуку. Все, что он может дать, – лишнее время, если такое есть в этом месте, в надежде, что наверху найдут способ исправить причиненное им зло. Бальдр не знает, сколько он просидел на земле, раскачиваясь и скуля как побитый пес. Мрак и безысходность захлестывают через край, а времени в царстве Хели не существует. В какой-то момент все просто заканчивается. Даже потребность издавать звуки. Он снова медленно встает, озираясь и пытаясь собраться с силами, чтобы идти. И… видеть тень на земле. Более плотную, чем все остальные. Значит, ушел совсем недавно. Значит…. Приглядевшись, он садится на землю, осторожно касаясь плеча тени. – Хед? Брат? Тень не встает, и сверху снова обрушивается иссушающее отчаянье. – Хед, – повторяет Бальдр, ненавидя то, как жалко звучит сейчас его голос. – Хед, я видел это. Локи. Рядом с тобой был Локи. Брат, поговори со мной… если… если.. Бальдр давится словами, вспоминая все, что старики рассказывали о царстве Хели. Здесь тени теряют память и перестают быть собой. И потом… Кто знает, что стало с Хедом. Что, если не Локи вкладывал стрелу в его руку? Что, если это была… ненависть? Угрюмый Хед всегда сторонился его на земле. А после истории с Видаром Бальдр стал ненавистен самому себе и мало с кем разговаривал, предпочитая ровно улыбаться всем и отдавать тепло каждому и по сути никому. Безразличие могло принести свои плоды. Любовь могла уйти, а когда она исчезает, всякая пустота ищет, чем себя заполнить. Мрак – самая логичная замена света. – Хед, – шепчет Бальдр, низко наклоняясь к серой и какой-то нервно дышащей, живой земле. – Я помню твой свет. Скажи, ты меня помнишь? Если я обидел тебя, прости…Я многого не понимал там. Поговори со мной. Пожалуйста. Здесь слишком много тьмы. Если можешь, поговори. «Мне страшно», – хочется закричать ему. Но сыновья Одина не ведают страха. Таков неписаный закон. Исключений нет. Даже для Бальдра. Хед сжимается в комок, как собака. Голос Бальдра заставляет… Он уже успел проклясть себя столько раз, что земле неведома такая счетность. Он успел возненавидеть себя так, что земле неведома такая ненависть. Страшнее всего, что Бальдр не отшвырнул ногой в сторону. Если бы он так сделал, Хед бы неслышно поднялся и поплелся за ним, охраняя подобно псу. Если бы упрекал, он бы молча все снес и поплелся следом. Если бы окатил презрительным взглядом и ушел – тащился бы по следам, сливаясь тенью с деревьями. Так почему? Зачем так? Бальдр не злится… и почему же так хочется бежать, прятаться, закрыв голову руками? Рука брата касается его плеча, словно грузом всех камней Асгарда вжимая в топь, дыхание срывается на скулеж, почти собачий тихий скулеж, от которого Хед становится себе еще отвратительнее. Он приподнимает голову, ползком сдвигаясь вперед, обхватывая руками сапог брата, давится беззвучными рыданиями. Может, это просто показалось, и сейчас Бальдр отпихнет прилипшую к сапогу грязь, и будет прав? Хед пытается говорить, но голоса нет, ничего нет. Он пытается дышать, но дыхание сбивается и теряется, и он просит, стоя на коленях и обнимая сапог брата. – Не прошу простить… Позволь быть тенью, сколько можно. Хочешь наказать – накажи, приму, – голос срывается в хрип. Ну что, убийца, понравилось пускать стрелы? Давай, чего уж тут, пусти еще одну. Страшнее ты уже ничего сделать не сможешь, теперь у тебя на всю душу стоит самое страшное клеймо, которое когда-либо носили живые и мертвые. Братоубийца. Это жуткое ощущение, когда кто-то валяется у тебя в ногах. Еще хуже становится при мысли, что это Хед, брат. Бальдр пытается подавить отвращение к себе. Докатился. Привык купаться в лучах любви, привык, что вокруг все только и говорят о северном Солнце. Привык к роли всеобщего любимчика, легко отшвыривал неугодных, легко демонстрировал свое недовольство, ни с кем не считаясь, и докатился. Брат валяется в ногах и даже не может встать, не говоря уже о том, чтобы сесть рядом или подставить плечо. Привык манипулировать всеми и получил стрелу в грудь от хитроумного Локи и… Хеда. У себя в ногах. Что, приятно? Не тянет еще блевать от самого себя?! Бальдр опускается в грязь рядом с Хедом и, не делая попыток его поднять, просто обнимает. – Тебя не за что прощать, – бесплотное тело содрогается в спазме, но Бальдр сжимает зубы и гасит эмоции. Все потом. Не сейчас. – Лук не виноват в том, что выпустил стрелу. Как молот Тора не виноват в том, как именно его использует Тор. Меня убил Локи и стрелял Локи. Я видел. Ты был только орудием. Хед, мне страшно одному. Тут чернота, серость и нет света. Мне страшно, пожалуйста, будь рядом. Пожалуйста. Прости, что не даю тебе здесь покоя. Но я не могу один. Не надо… на земле и тенью… Можешь просто со мной рядом? Голос срывается в конце на нечто тошнотворно жалобное. Бальдр чувствует, что цепляется за Хеда как несмышленый малыш за юбку няньки. Слабость убивает, но он не может себя остановить. Слишком жутко одному. Слишком все серо. Хед дрожит, прижавшись по-животному к земле, стараясь понять, отчего брат терпит. Ведь терпит же? Нет, Бальдр, ты не думай, твой убийца не позволит себе быстро раствориться в огнях или быть сожранным змеями Берега мертвецов. Он будет до последнего мгновения смотреть на тебя, осознавая степень своей вины перед тобой и перед миром. Шорох уже слышен, тут Хеду не ошибиться, и он неуверенно бормочет, не поднимая головы. – Смею я попросить уйти отсюда? Я слышу змей. Уходить надо, – он и правда слышит скорый шум и почти силой, всей бестелесной сущностью приподнимает брата с земли. Они выползают – три существа, покрытых шелестящей чешуей, и Хед лихорадочно вспоминает имена. Они же есть в книгах отца… все шестеро, ну же… Ему зачитывали их описание, и он должен понять по шелесту чешуи, кто именно перед ним. Он становится на колени спиной к брату, лицом к змеям, склоняется едва не до земли. – Владыки змеиного берега, Грабак, Граввеллуд, Офнир, прошу простить за вторжение на Берег мертвых, это моя вина, я сбил брата с дороги, завел сюда. Если вы позволите, пусть он уйдет, а я останусь и отвечу за свою вину. Грабак издает резкий шипящий звук, но Хед смиренно стоит на коленях, что есть сил сжимая ладонью сапог брата: только молчи! Змеи подползают к нему, касаясь сущности, он чувствует ледяное прикосновение тел. В странном шипении отчетливо проступают слова. – Целуй землю, – и он склоняется ниже, касаясь губами зловонной топи. Шелест чешуи… и снова тишина. Ушли. Он не рискует подняться, пока не дозволено, стоит на коленях, склонив голову, цепляясь за сапог Света.