Мангуст и Солнце

Вибрация воздуха, жестокая и страшная, и запах серы, боли, крови и зверя. Хед не знает, вроде и сил уже не было, и на волка он бы в жизни не пошел с голыми руками, чем не раз вызывал скабрезные шутки дюжих воинов отца. Сопляк, трус… Только сейчас хватает жизни сгрести в руку пепел и, навалившись на тварь, сыпать в глаза, тереть – мелкие несгоревшие кости способны порвать слизистую, Хед это знает. Молотой костью ему когда-то пытались вернуть зрение. И просеивали так, чтобы ни осколочка. Осколок кости, словно нож, врезается в слизистую, оружия никакого нет, и все, что может неудачник Хед, – это попытаться упасть на брата и закрыть его своим телом. Потому что больше нечего. Потому что он не видит атакующего зверя. И только падает на свет, улыбаясь, упираясь руками в землю, бормочет, уткнувшись губами в спутанные волосы на лбу брата. – Брат, я так люблю тебя. Ты только свети.… Тяжесть сваливается с него, но Хед этого не чувствует. Он так и лежит, зажмурившись, упираясь руками в землю и моля все силы, чтобы тварь удавилась им, но не тронула Бальдра. Видара трясет от увиденного, он неуверенно дергает Хеда за плечо. Бальдр? – Откуда вы? Как вы? – Видар перепачкан сажей и вымотан. Вымотан рытьем курганов и плетением погребальных венков. Вымотан тупой болью и страхом. Вымотан ожиданием корабля, который еще утром показался на горизонте. Спасибо. Спасибо бездне, оболтусы тут. Оба. Хед, как обычно, закрывает его собой. Сверху рычит зверь, а потом… потом появляется Видар. Бальдр коротко улыбается брату и, как клещ, впивается в Хеда. Вроде цел, нигде не порвали. Вроде рядом. Он торопливо рисует на руке Хеда сердечко и солнце и, не поднимая головы, говорит Видару – Хед меня вывел из нижнего мира. Сделал то, что никто не сумел. И никто его не назовет убийцей и не уведет… Мы вместе, как должно быть. Он вытирает злые слезы и хмуро смотрит на верховного, напрочь забыв о том, что тот совсем недавно его спас. – Он слух отдал, чтобы меня вывести. Со змеями договорился. Он за ними яд убирал, они ему дорогу подсказали. Поэтому… поэтому никто его не заберет. Не получится, как в прошлый раз. Мы вместе… Мы всегда вместе, – слезы текут градом, и Бальдр отстраненно замечает, что у него, кажется, начинается истерика. Но проблема в том... что он не может притормозить. Зато может обнимать брата и не выпускать. Чтобы не отняли. Видар смотрит на пару пацанов: что два кошака в корзине у матери, черный и белый, свернувшиеся в клубок на земле, вцепившись друг в друга, и в очередной раз думает о том, что в северном пантеоне самым слепым, увы, был их отец. – Да не трогаю я Хеда, вставайте. Я себе в стороне от города дом строил, стены устояли в огне, – крышу убило. Почти восстановил ее, у меня есть суп из гуся и грибы. Пошли, там поговорим, – Видар не признается, но сам он старается без нужды не высовываться на пепелище. Слишком сложно. Слишком больно. Он никогда не думал, что будет хоронить всех… Тело Сиф почти не пострадало в огне, он положил ее в одну могилу с окаменевшим, обгоревшим телом, до последнего державшим в руках меч. Все-таки брат ее любил. По ночам Видара мучили кошмары, и он как никто был готов понять ужас брата. А еще один кошмар его мучил уже сутки. Он наивно полагал, что Солнечный, узнав вести с севера, останется в своей далекой теплой стране… Но сутки тому на горизонте замаячил корабль, знакомый корабль, и Видар ходил по берегу, тоскливо выглядывая из-за сопок и ожидая справедливой расправы. В жизни Солнечного было немало черных дней. Поездка с Луриди, которую организовал брат, принесла больше огорчений, чем радости. Луриди плохо переносил поездку и с трудом шел на контакт… Вернее шел, только… Солнечный всегда знал, что виноват перед сыном. Правда, он не подозревал, что настолько… Поэтому он улыбался Луриди, старался дать столько тепла, сколько можно, и постоянно ловил себя на том, что высматривает берег. Первый черный день начался с огненного зарева на севере. Ветер приносил запах гари и смерти. Черный дым расчерчивал небо. Луриди странно притих и проводил все время в своей каюте, а Солнечный окаменел. Наверное, так себя чувствуют ожившие мертвецы. Пустота оглушала. Он до рези в глазах вглядывался вперед, пытаясь рассмотреть хоть что-то… …кроме дыма и серой завесы пепла. Кто-то что-то говорил, кажется, от него что-то хотели… Солнечный мертвыми глазами искал на берегу хоть что-то. К вечеру они будут там. Вечером он будет искать среди обгоревших останков тело своего брата. И хоронить по обычаям севера… На самом деле он будет хоронить двоих. Просто Солнечный… тоже умер. Потому что солнце не может светить там, где никто не видит его свет. Видар оставил дома обоих, бросив на кровать покрывало из шкур, загнал двоих отощавших котов на ложе, даже не удивившись, когда через пару-тройку фраз голос Бальдра сменился зеванием, а еще через мгновение раздалось равномерное сопение. Уходя на берег, Видар горько усмехнулся, глянув на каменное ложе, кое-как прикрытое шкурами, видимо, Один был слишком ласков, разделив близнецов, сейчас они дрыхли нос к носу, с каким-то отчаянием цепляясь друг за дружку, вздрагивая и вскрикивая во сне. Бальдр, видно, не был готов к такому броску, он плохо его перенес, все время просил пить. Сейчас, когда Видар уже стоял у двери, он услышал тихое, сонное: – Дай воды…… Хед, шатаясь спросонья, постаревший на много-много лет, поднялся, босиком поплелся к кадке, зачерпнул ковшом и понес брату. Уже выходивший было Видар остановился в двери. Стоп. Но он же… Боясь спугнуть обоих, он присел на порог, настороженно глядя на Бальдра, который вертелся во сне, облизывая сухие губы. Пить хотелось нестерпимо. Первый позыв – попросить Видара. Бальдр спросонья слышал, как тот ходил по комнате, куда-то собираясь. Если бы Хед слышал, он бы наверняка тут же подскочил, но Хед… Край ковша коснулся губ. Еще ничего толком не соображая, Бальдр жадно пил, цепляясь за ковш обеими руками, и, только напившись, с трудом продрал глаза и уставился на заспанного Хеда – Брат? – хотелось закричать. Но получилось хрипло и приглушенно. – Брат, ты меня слышишь? Хед? Он привычно зарылся лицом в волосы Хеда и, давясь словами, словно боясь, что волшебство уйдет и брат снова перестанет слышать, быстро заговорил: – Братик. Я хочу, чтобы ты слышал, я люблю тебя. Так сильно… Я так боялся, что ты не услышишь это никогда. Я теперь часто буду это говорить. Брат… Не пропадай и не жертвуй собой. Он мог тебя подрать, эта… скотина. Ты ни в чем не виноват, ты никогда ни в чем не был виноват. Они просто были слепы, они… все. Брат, страшно потерять мир, но страшнее – тебя. Не пропадай. Оставайся со мной. И за водой я сам мог сходить. Прости, что разбудил. Видар смотрит на испуганного, оглушенного Хеда. Старика в теле пацана. Хеда, который, вцепившись руками в брата, бормочет: – Это ты, ты помог. Это твой свет, я бы без него… Ты не молчи, Бальдр, скажи еще что-то. Это ты, я знаю… Видар выходит, давясь отвращением к себе за собственные мысли. Они сами себя погубили. Глупостью, жестокостью, нежеланием понять, что их дети, наделенные божественной сущностью, тоже могут чувствовать, любить. Вот оно, ненавистное слово Одина. Любить. Видар торопливо идет к берегу, уже вечереет, он скользит на камнях, тоскливо прислушиваясь к тому, как скрипит корма и переругиваются негромко испуганные, притихшие мореходы, покинувшие цветущий край ради того, чтобы южнее купить у заезжих купцов, не решавшихся заходить далеко на север, тканей и пряностей. Темная громадина корабля с шорохом касается каменного причала боком, заросшим ракушками. Тогда, когда началось наступление армии бога обмана, Видар молил о том, чтобы брат остался с сыном на родине, сейчас он отчаянно хотел, чтобы его зверь невиданный оказался среди мореходов, вот только… Упали деревянные помосты, загрохотали шаги. Видар, боясь зажечь факел, замер у камня, сам в большей мере чувствуя себя камнем. Солнечный выходит на берег, обнимая сына за плечи. Луриди испуганно осматривает берег, после чего бормочет какую-то ерунду и скрывается на корабле. Не может заставить себя ступить на эту землю. Не может. И Мангуст прекрасно его понимает. Только у него все равно нет выбора. Он садится на землю, запуская руку в пепел. Возможно, где-то здесь его брат. Возможно. Он даже не уверен, что им достанется общее посмертие, иначе попробовал бы пойти следом. В последние дни Луриди не стеснялся в выражениях, описывая провинности отца, за которые отец не стоит любви. И сейчас Луриди просто не поймет. Это надо пережить в одиночку Это. И все остальное. Брат смеялся и говорил, что он не успеет соскучиться, как придется плыть обратно Брат много обнимал и сидел рядом, в красках описывая выступление Локи на пиру. Брат ни словом не обмолвился о том, что грядет По лицу что-то стекает. Что-то… Мангуст поднимается на ноги и заставляет себя, пошатываясь, идти вперед. Брат. Он должен найти тело брата… Все остальное потом. Какая сила заставляет его притормозить у скалы… Что-то неуловимое тело осознает раньше разума. Вспышка… И он обнимает окаменевшего Видара, с трудом осознавая, что это и есть Видар… Молча, до боли сжимая в объятиях, а потом… что-то со звоном ломается. – Ты хотел оставить меня одного, – чужим равнодушным голосом спрашивает он, поднимая на Видара сухие воспаленные глаза. – Ты хотел уйти со своей семьей и оставить меня без семьи, собирать пепел и гадать, какие кости в общей груде принадлежат тебе. Ты мог просто сказать, но ты не сказал. Ты хотел оставить и вычеркнуть… Кажется, его трясет, то ли от ярости, то ли от чего-то иного… – Скажи, что я мешаю, и я вернусь на корабль. Чтобы честно… Не в спину… А я… – злой лающий смех разрезал неподвижный воздух. – Я кофе привез. Думал, ты ждешь… Видар прикрывает глаза. Может, слишком много всего за последние дни. Слишком многих сносил в курганы. Слишком много тел… своей семьи. Отца, братьев, племянников. Слишком… Ожидание корабля, который шел так долго и почему-то медленно, подкосило. Видар тяжело опускается на землю, сгребая рукой пепел, не поднимая глаз, разжимает кулак. Пепел. Прах к праху. Устал он что-то… Наверное, Солнечный прав… уйти с семьей… Уйти. Видар покачивается в каком-то отупении, вновь и вновь поднимая пепел и выпуская из сведенных судорогой пальцев. Надо попросить присмотреть за мальчишками. Солнечный прав – они должны вернуться на корабль. На выжженном, мертвом берегу не место живым. Это отныне новый Берег мертвеца, и чем Видар отличается от Хели? Сейчас надо заставить себя попросить, чтобы брат взял мальчишек и на корааааабль, на корааааабль…. Видар монотонно раскачивается, пропуская сквозь пальцы пепел своих недругов. Не имея возможности изменить судьбы, он отправил в море корабль, который не имел права отправлять, подкупив тех, кого, казалось бы, нельзя было подкупить, чтобы жили брат и его сын. Видар поднимает глаза на брата и пытается шевелить губами, силясь сказать: да, возвращайтесь, плывите из этого проклятого места, где повсюду смерть. Но вместо слов выходит едва слышный хрип. Потому что… Он и правда ждал. Даже когда у него на глазах умер отец, и он пронзил мечом пасть гигантского волка. Даже когда Сурт поднял меч, рубя своих и чужих, останавливая адскую бойню, чтобы она не накрыла всю землю. Он ждал,… лежа на раскаленной земле, смотрел на черную пелену пепла, видел за ней багровый, потемневший от крови, но живой круг солнца и шептал, не веря, что сможет произнести это вслух: «Я люблю тебя, брат». Словно очнувшись, Солнечный… Да какой там Солнечный, просто… Мангуст подходит к брату и снова молча сгребает его в объятия. Говорить нет сил и непонятно, что говорить. Впервые приходит мысль, что именно вынес брат. Поэтому Мангуст просто обнимает, поглаживая окаменевшую спину. – Я с тобой. Мы разберемся со всем потом. Но я с тобой. Твой… Солнечный. Не обманывай меня больше, я не могу тебя потерять, слышишь? Не надо… Я не смогу. Мангуст вжимается лицом в плечо. Он надеется, что Видар все еще видит свет, и того, что осталось, хватит, чтобы закрылись раны. Видар пытается держаться. Он держался все это время. Не перед кем было показывать свою боль, а мертвецам уже все равно. А сейчас прорвало. Прорвало, потому что закончилось ожидание, потому что не один, потому что… Просто закончилось. Вцепившись в Солнце, он навсегда убивает в памяти те дни… Нет, он будет помнить своих – со смехом, разговорами, интрижками и боевыми играми. Он забудет дни, когда стал и плакальщиком, и факельщиком. Когда пальцы лопались до крови от плетения погребальных венков из обгоревших веток. Он бессильно прижимается головой к коленям Солнца… Все, что у него осталось… Все, что осталось на этой проклятой земле… – Солнечный… – кое-как удается произнести имя. – Я никогда не лгал тебе… Я не мог допустить, чтобы погибли ты и твой сын. Тогда… Тогда я не смог бы дышать… Прости, Солнечный, – хочется сказать еще, но горло перехватывает спазм, остается хватать воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. Сейчас все закончилось. Видар сколько угодно может предаваться отчаянию, малодушно жалеть себя, что угодно. Но плакать не смог. Не сумел. Не вышло. Видимо, Вали был прав. – Ты не лгал, ты просто меня спасал, – грустно улыбается Мангуст, обнимая Видара за плечи. – Одно только не могу взять в толк: неужели ты думал, что не вернусь? Как ты вообще себе это представлял? Куда я без тебя? Мы же вместе, помнишь. Как братья. Я тоже… не могу допустить, чтобы мы отдельно. Потому вернулся, как только смог. И кофе взял. Пошли сварим? Можно на корабль. Найдем тихое место… Если дома уже нет. Видар поднимается с трудом. Тяжело становиться старшим в один день, и по идее Магни вполне мог бы принять удар на себя… Погребение умерших. Сохранность уцелевших свитков… Но нет. Он был слишком убит смертью отца и все время проводил с мелким, сдувая с него пылинки, а Видар… Видар остался один на один с покойниками. – Есть дом, брат… Я строил его втихомолку, думал, если все случится, чтобы тебе… – осекаясь, он прячет глаза. Промахнулся, бывает. – Есть дом… Я крышу восстановил так-сяк в эти дни… – Видар умалчивает о том, что первые пять дней после падения северного пантеона небо было закрыто черной тучей пепла, и он в темноте опознавал тела, рыл ямы, выстилая камнями, стаскивал булыжники для курганов, проклиная еще не до конца оттаявшую землю севера… Засыпая прямо на кучах земли пополам с пеплом от усталости, забывая, когда ел… Даже не так – вспоминая, что надо бы. И только на седьмые сутки, когда последнее тело было перенесено и засыпано камнями, он вспомнил о доме. Видар уже не тот, что был, и никогда не будет прежним. Но если брат не уйдет – он останется собой. Иначе… Иначе все было напрасно. – Есть дом, брат. Пойдем. Дом и пара выживших пацанов. Точнее – не выживших, а вернувшихся из царства мертвых.