Наваждение

– Благодарю вас, фрау Австрия. Ваш ужин и впрямь чудесный, – на тарелке повстанца красовался незатейливый гарнир с мясной подливой и салат. В чашке, что стояла рядом с тарелкой, парило кофе. Его аромат пропитал всю кухню и дом далеко за ее пределами. – Ну что ты. Не стоит благодарности, – Австрия, женщина средних лет, нежно улыбнулась парню, подливая вина в бокал своему супругу. И хоть улыбка была искренней, парень не мог не заметить нервную дрожь в ее руках. Должно быть, лишь слепой не смог бы заметить, как женщина с опаской, временами с плохо скрываемым страхом, посматривает в сторону мужа. Толи из – за чрезмерной усталости женщины, толи из – за какого – то непредвиденного стечения обстоятельств, бутылка с венгерским вином резко наклонилась, переливая стакан через край. Ароматная жидкость потоком хлынула в бокал, слегка окропив белую скатерть алыми пятнами. Глаза Австрии наполнились сильным волнением, а тремор только усилился. Рейх, который до этого, вел беседу со своим новоявленным союзником, повернулся в ее сторону и недовольно нахмурился: – Дорогая, – нарочито спокойно начал он, - это что? – Простите меня, пожалуйста. Я сейчас же все уберу! – поспешив взять тряпку, она не заметила, как рукавом зацепила бокал, переворачивая его содержимое на уже испачканную скатерть и накрахмаленную рубашку Рейха. В комнате повисла неловкая тишина. Даже маленький ФРГ, который мотылял ногами и весело стучал вилкой по тарелке, резко притих. Женщина, что и так волновалась, уже была чуть ли не на грани срыва: – Дорогой, я … я не знаю как так вышло, право. Я немедленно что – то придумаю я.. – Сомневаюсь, что у тебя получиться исправить эту ситуацию, – с раздражением начал националист, – эта рубашка – подарок Японской империи. И тебе следовало бы знать, что настоящий шелк не отстирывается от винных пятен. Так скажи мне, Ави… Какого черта ты допустила такую элементарную ошибку? Я всего – то попросил приготовить ужин для нашего гостя, а ты, мало того, что не посчитала нужным уделить особое внимания готовке, так еще и проявила себя как безалаберная хозяйка. Речь диктатора не была на повышенных нотах. Однако, ядовитое шипение и давление, с которым он говорил, доставляло дискомфорт и заставляло бояться того момента, когда он может взорваться. – Рейх, прошу вас, все в порядке, – вмешался УПА, – она не виновата в том, что произошло. Это просто случайность. Пауза, которая воцарилась так внезапно, давала в полной мере осознать, что сейчас только что произошло. «Он заступился за меня… Он перечил Рейху», – крутилось в голове у Австрии. Несомненно, она была благодарна парню, ведь никто из гостей доселе не посчитал нужным хотя бы заговорить с ней. Но, с другой стороны женщина понимала, что этому несмышленому парню может достаться вместо нее. За столько лет совместной жизни она успела выучить некоторые повадки Рейха и предугадать его реакцию. По одному обороту ключа в замочной скважине она могла определить в каком состоянии ее муж, и стоит ли Германии снова прятаться в своей комнате на вечер. Да, ты осознаешь, что живешь с тираном, от которого тебя никто не спасет, но привыкаешь к этому постепенно, как бы страшно такое не звучало. Привыкаешь к орущему голосу, оскорблениям, побоям… Но не он. Этот парень, который посмел сказать «Нет» самому королю этого бала не знает, на что подписался, вступая в многочисленные ряды союзников Рейха. «Господи, он ведь так юн. Пожалуйста, молю, пускай гнев этого окаянного обойдет его стороной», – одинокая слеза страха скатилась по щеке Австрии. – Прошу меня простить за бестактность, – разрушил тишину голос Рейха, – ты не должен был этого слышать УПА. В конце – концов ты наш гость, а не семейный психолог. Наши личные разногласия тебя не касаются, ты прав. Австрия, – девушка резко подняла голову, услышав обращение, – Будь добра, сними скатерть и отнеси ее в прачечную. – Да, сейчас, – судорожно снимая блюда и тарелки со стола, ответила ему супруга. УПА, не долго думая, принялся ей помогать. Возможно, из – за того, что парень был слишком занят тем, что помогал женщине, он не заметил, как Рейх сверлит его спину с легким недовольством. Довольно быстро управившись, Австрия скомкала скатерть в большой клубок и понесла его в неизвестном направлении. – Ох уж эти женщины, – послышался вздох со стороны наци, – совсем уже от рук отбились. Они не могут выполнить элементарных обязанностей, а хотят равноправия в обществе. Было бы неплохо обучиться своим основным функциям, прежде чем требовать бразды правления. Верно? – обратился он к повстанцу, делая глоток из бокала. – Возможно, вы правы, – если честно, УПА вообще не разделял его позиции. Он помнил те времена, когда только появился на свет. Никто не знал откуда он родом и с какой целью прибыл в этот мир. И так – как защитить ребенка было некому, он воспитывался сам. Его ютили простые люди, они же и выкармливали, чем могли. Он видел, как живут простые люди: в бедности, нищете и разрухе. Он пережил Голодомор и чудом остался живим. Он видел их - людей простых, которые пытались отстоять право на жизнь. И у них не было разделения на мужчин и женщин – каждый играл важную роль. Парню, что с малых лет стал партизаном и партийным врагом номер один, было не понять тех, кто сетовал на такие мелочи. Впрочем, ему всегда было сложно понять самого Рейха. И пошел он к нему за помощью лишь в надежде, что он может даровать независимость его землям и народу. Да, УПА знал, что территории принадлежат УССР, что по странным стечениям обстоятельств, был его полной противоположностью. Но просто так бездействовать и наблюдать за зверствами, что возникали из – за классового превосходства он не мог. Повстанец был националистом, что жаждал объединить земли своей некогда родины и желал лучшего для своей нации. Он подумал, что Третий Рейх, который проходил через этот путь также, как и он, сможет его понять и помочь. И, в принципе, у него получилось найти общий язык с этим тираном. Накануне, он передал ему важные бумаги по захвату территорий УССР, что должны были помочь в наступательной операции. Захваченные земли должны были позже перейти ему. – И вот поэтому я… УПА? УПА, ты меня слушаешь? – на парня с недоумением смотрела пара янтарных глаз – Ох, прости меня, Рейх я просто немного задумался и. – Не суть, – перебил его тот, – я хотел выразить свою благодарность как можно ярче, но, раз ты упустил этот момент, скажу кратко: твои документы и планы помогли продвинуться еще дальше и захватить Киев. Скоро вся территория УССР будет в нашей оккупации. И все это – благодаря тебе. – Ну что вы, не стоит так… – Я ушла. Скоро вернусь, – крикнула Австрия в прихожей, сжимая корзинку с испачканной скатертью в руках. Ключ щелкнул два раза в замочной скважине, и послышались удаляющиеся шаги женщины. – Ох, она ушла? А я хотел послать ее за новой бутылкой вина в погреб… Что ж, придется мне делать это самому, – сказал Рейх, вставая из – за стола. – Я могу вам чем – то помочь? – учтиво спросил юноша. – Нет, не стоит. Тебе следовало бы доесть ужин прежде, чем он окончательно остынет. Когда закончишь – подымайся в мой кабинет. Там я передам тебе бумаги, которые требуют неотложного внимания – и прежде, чем юноша успеет что – либо ответить, фюрер резво обернулся на каблуках туфель и пошел к выходу. УПА спокойно доел ужин и, не услышав приближающихся шагов, решил сам убрать со стола. Возможно, Рейх этого не одобрит, ведь: «по правилам этикета гость должен наслаждаться вечером, а прислуживать на кухне». Но юноша привык убирать за собой, поэтому придется некоторые правила на время его пребывания изменить. Вымыв тарелки, он собирался подниматься на второй этаж в кабинет Рейха, но что – то, вцепившись в его рубашку мертвой хваткой, не давало ему это сделать. Маленький Германия держал его за край ткани и, с глазами полными слез, что – то отчаянно шептал. – Прости, малыш, я тебя не расслышал. Ты можешь повторить? – ласково улыбнувшись, спросил УПА. Честно, на время он и забыл о его присутствии. Уж больно тихо и неподвижно мальчик сидел. Но его выражение лица и поведение слегка пугало. – Не ходи туда, – пролепетал Германия. – Почему? Я ничего не сделаю, правда. Я просто поговорю с твоим папой, заберу бумажки и уйду. Неужели я такой страшный? – попытался пошутить повстанец. Но ребенок не унимался: – Не надо. Не иди. Папа всегда так делает… – Как делает? – недоумевал юноша. – Отправляет маму наверх, а сам потом приходит с подвала пьяный. Он бьет ее. Сильно бьет, и мама кричит – маленькие хрусталики слез скатывались по щекам ФРГ. Он упрямо не хотел отпускать парня, – он и тебя бить будет, если пойдешь. Не ходи туда! Мурашки непроизвольно пошли вдоль позвоночника. Понимание того, что ребенок осознает, что происходит, неприятно холодит изнутри. УПА попытался, как можно более дружелюбно улыбнуться, и сказал: – Я понимаю, что ты волнуешься. Но я – не родственник твоего отца. Я – его политический союзник, на которого он не сможет просто так поднять руку – «я надеюсь» – поэтому все будет хорошо. – Правда? – постепенно успокаиваясь, спросил Герман – Правда, – более спокойно ответил повстанец. – Хорошо. Но я тебе говорил… – с этими словами мальчик быстро побежал наверх. «Наверное, он пошел в свою комнату», – подумал УПА и последовал на второй этаж к кабинету Рейха. Минуя лестничный пролет, он повернул направо и прошел в самый конец коридора. Последняя дверь справа – та самая комната. Открыв дверь, парень невольно вздрогнул: на стене висели портреты высших чинов Третьего Рейха, в месте с Фюрером во главе, флаги со свастикой и несколько пейзажей, которые, по всей видимости, рисовал сам хозяин. «Да, уютно здесь у него…», – сконфузился под тяжелыми взглядами с портретов юноша. Он, признаться, всегда чувствовал необъяснимый дискомфорт, находясь именно в этом кабинете. Все же, это был не Рейхстаг и не резиденция, в которых было место подобным символам. Неужели, наци нигде не расстается со своей идейностью? Рассматривая впритык один из немногочисленных пейзажей, УПА не заметил, как дверь приоткрылась, и хозяин дома подкрался к нему сзади: – Этой работе уже двенадцать лет. Я нарисовал ее еще тогда, когда лелеял надежду на будущее в качестве художника. Хоть, на тот момент, уже был членом собственной партии – резко послышалось сзади. От неожиданности юноша вздрогнул, но не позволил застать себя врасплох. Все же, лучше было не подавать и намека на страх перед Рейхом. Неизвестно, что могло бы взбрести ему в голову. – Вы хотели быть художником? – продолжил тему повстанец. – Когда – то, будучи еще совсем юным, я мечтал о карьере, что могла быть связанной с искусством. Я хотел внести свой вклад в красоту этого мира. Но, увы, для того чтобы стать настоящим художником мало лишь уметь выражать чувства через холст. Меня не приняли в институт, не просмотрев и половину моих работ и достижений. Мне не оставалось ничего, кроме как признать свою ошибку перед отцом, вернуться с позором и без результата. Я взялся за военное дело, и с тех пор больше не рисую. – Ох, простите, я не знал. – УПА чувствовал себя неловко – Я не думал, что это настолько деликатная ситуация и ни в коем случае не хотел вас задеть – Никто не хочет меня задеть, когда спрашивает о картинах в кабинете. Тем не мене, время от времени, вопросы о том периоде навивают тоску – Рейх положил руку на плечо парню и слегка задумался, всматриваясь в пейзаж. – Удивительно, что вы с таким спокойствием говорите о своем прошлом. Я бы так не смог – сказал юноша. Рейх снисходительно улыбнулся и, в каком – то непонятном родительском порыве, погладил его щеку: – Тебе и не обязательно говорить о своем прошлом. В любом случае, я не требую этого от тебя. Твоя верность и готовность служить – вся необходимая информация, а большего мне и не нужно. УПА слегка смутился от жеста своего союзника. Все же, не зная ласки и хорошего обращения от посторонних, ему было сложно понять намерения Рейха. – Почему бы нам не рассмотреть документы, о которых вы говорили? – поспешно убрав руку, перевел тему парень. Не сказать, что ему не был приятен жест со стороны союзника, просто неоднозначность, с которой воспринималась ситуация вгоняла в краску. Юноше не хотелось всерьез задумываться над тем, что произошло, ибо страх трактовать положение неправильно сковывал его. – Да, конечно, – ответил ему наци, – пройдем к столу. Парень, расслабившись, направился в сторону рабочего стола, за которым Рейх обычно выполнял бумажную рутину. Но националист неожиданно взял его под локоть и повел в сторону небольшого кофейного столика. На нем уже стояла бутылка с вином, за которым он ранее спускался в погреб, две рюмки и конверт с печатями с неизвестным содержимым. – Присаживайся, – Рейх усадил его на диванчик и сам присел рядом. Пока националист откупоривал сосуд с алкоголем, УПА оценивал обстановку: приглушенный свет, приличное количество алкоголя, которое могло явно неблагоприятно повлиять на трезвость рассудка; мизерная дистанция, что явно не спасала от случайного контакта. «Не слишком похоже на деловую встречу», – подумалось тому. Но, списав все на свое волнение, УПА подавил почти неуловимое чувство дискомфорта, и попытался вслушаться в то, что говорил ему Рейх: – Я предлагаю выпить за эту маленькую победу на пути к великой цели, – сказал он, протягивая бокал повстанцу. – Это большая честь для меня, но, увы, я не пью алкоголь, – ответил юноша. Он действительно не употреблял спиртное, но лишь по той причине, что совсем не умел этого делать и переживал, что алкоголь вызовет у его организма непредсказуемую реакцию. – Ну что, ты. Я настаиваю, – с этими словами фюрер впихнул бокал с алой жидкостью ему в руки, – отказ не принимается. С тихим вздохом, парень взял сосуд, смирившись со своей участью. – За нас! – произнес Рейх, и поднес бокал к губам. – За нас... – неуверенно вторил УПА, с опасением косясь на фужер. «Должно быть, отказываться в данной ситуации было бы не вежливо», – подумал он, и несмело пригубил. Сладкий, слегка терпкий, вкус вишни приятно удивил. Видимо, венгерцы делают неплохие наливки. Осторожно, делая маленькие глотки, парень смаковал напиток. Приятное тепло расползалось в груди, позволяя расслабиться. – Вот видишь, ничего опасного в нем нет, – с легкой усмешкой заприметил Рейх, – тебе стоило лишь попробовать. – Да, думаю, вы абсолютно правы, – ответил повстанец, делая еще один глоток. Забытые документы одиноко лежали на краю стола, все еще не распечатанные. Время текло легко и незаметно, под непринужденную беседу и слегка пьяное хихиканье парня. Вино имело на него благотворное влияние, несло радость граничащую с эйфорией, чувство легкости и раскованность в действиях и словах. Обычно, именно в таком состоянии люди творят непостижимые уму вещи, о которых могут и не вспомнить. Рейх реагировал более спокойно, ведь со временем научился определять меру. Чего нельзя было сказать о его оппоненте. УПА, хоть и выпил не так уж и много, был навеселе. Он, наконец, позабыв о чрезмерной скованности, мог обратиться к фюреру на «ты», активно жестикулировал и открыто реагировал. «Было бы неплохо, если бы он всегда был не таким зажатым», ¬– проскочило в мыслях у Рейха. Возможно, из-за слегка нетрезвого состояния он посчитал образ этого глупо хихикающего парня … милым? Да, он не исключал симпатию к нему. Юноша, по сути, приглянулся ему еще тогда, с их первой встречи. Тогда, на дне холодных глаз, он увидел жар надежды. И схожая идеология давала повод если не относиться как к равному, то хотя бы рассмотреть кандидатуру возможного союзника поподробнее. И он не ошибся. Спустя какое-то время, когда были установлены выгодные условия для обоих сторон, был подписан контракт о союзничестве, которое продолжается и пой сей день. Верно, УПА славный малый. За относительно малый отрезок времени он смог проникнуть в его жизнь и прочно закрепиться в ней. Он пустил его к себе, приютил, дал новую идею и, фактически, считал, чуть ли не сыном. «Тогда как так получилось, что прямо сейчас я его спаиваю?», – промелькнуло в голове у Рейха. Очнулся он окончательно лишь тогда, когда почувствовал горячее дыхание у себя на шее. УПА, осторожно обняв его за плечи, уткнулся носом в шею. – Не хочу прерывать твою личную идиллию, но может все-таки скажешь: что ты делаешь? – как можно более спокойно спросил фюрер. – Ты так дорог мне…– будто проигнорировал его парень, – ты даже не представляешь, насколько сильно нужен мне. – Похоже, кто-то не умеет пить, – попытался отшутиться наци. Он явно не ожидал от союзника решительных действий на нетрезвую голову. – Прошу не надо, – парень с силой сжал его плечи, – не надо так делать. Ты … все время меня чураешься. Избегаешь моего общества, как только на горизонте появиться союзник сильнее меня. Даже в страны Оси отказался меня принимать. Неужели, ты мне настолько не доверяешь? – нотки обиды сквозили в его голосе. «Он определенно не в лучшем состоянии», – размышлял тем временем фюрер, – «и в ближайшее время будет не в кондиции трезвомыслящего. Нужно что-то придумать, и уложить его отдохнуть. На утро, полагаю, с ним все будет в порядке. Нужно только… Что? » В глазах повстанца начали скапливаться слезы. Хрустальными каплями они стекали по его щекам, падая на мундир. Истерично всхлипнув, он резко поддался вперед, обвивая талию Рейха, и уткнулся ему в грудь: – За что? За что ты так со мной? Я понимаю, что, фактически, не несу не то, что пользы, даже угрозы никакой. У меня не ни территорий, ни разработок, лишь агенты и рабочая сила. Но ты все равно в упор не замечаешь моих попыток завоевать твое внимание. Наци, что на минуту растерялся, взял себя в руки и, осторожно потрепав армию по волосам, как можно мягче, ответил: – УПА, ты, должно быть, просто переутомился. Ты и так слишком много работаешь. Я ведь говорил, что твой вклад в общее дело – неоценим. Но ты совсем не бережешь свое моральное состояние. Просто нужно немного поспать и все будет в порядке. Вот увидишь, что… – Нет. Нет, не в порядке, – сильнее прижавшись, ответил тот, – для тебя все это лишь забава не только. Для меня – очередное разочарование. Зачем все это, если ты просто насмехаешься надомной? Зачем эти лживые слова о ценности, семьи, эти странные касания, говорящие не о чем? Ты ведь даешь мне лживую надежду, ты просто…– слова стали поперек горла, и парень начал рыдать. – Послушай, ты должно быть меня не так понял, – ответил Рейх, все еще поглаживая юношу по волосам, – Я ни коем случаем не пытался пренебрегать тобой, в угоду своим остальным союзникам. Ты дорог мне. Глаза, наполненные слезами, несмело посмотрели на него. – Ты правда так думаешь, – УПА снова уткнулся ему в шею, – или просто пытаешься меня успокоить? Я ведь серьезно с тобою разговариваю. Рейх, решив сменить позу, из-за которой локти парня утыкались ему в бок, осторожно приподнял его и перетащил себе на колени. Усадив его, наци положил голову со светлой копной волос себе на плечо, продолжая гладить: – А я с тобой разве не серьезно разговариваю? – с напускным удивлением приподнял бровь Третий, – неужели то, что я рассказываю тебе сокровенное ничего не значит? Я ведь люблю… Он осекся. Зачем сказал прежде, чем осмыслил? Может ведь пожалеть об этом в будущем. – Кого? – устремилась на него пара карих глаз, на дне которых играло немое неверие, – Ну, кого? «Стоит ли мне говорить об этом?», – помышлял Рейх, – «Дело вовсе не в репутации, меня и раньше подозревали в однополых отношениях. Брак – чистая формальность. Австрия для меня не более чем прислуга. Осуждение других меня никогда не останавливало.», – осознание короткими импульсами пронизывало сознание. И в один миг проскочила шальная мысль – «А почему нет?» – Ну, как кого? – заправив выбившуюся прядь волос за ухо парню, сказал он, – Тебя конечно. УПА, который до этого не надеялся на реакцию со стороны собеседника, в неверии открыл глаза и резко перестал всхлипывать. «Неужели, он сейчас сказал то, о чем я подумал?», – беспокоило его, – «Я готовился минимум к экзекуции, а он просто взял и… ответил мне взаимностью?» Сердце ускорило свой привычный ритм, а к щекам прилил предательский румянец. Глаза его, казалось, лихорадочно блестели, а кисти рук безостановочно все сильнее сжимали плечи Рейха. «Если, он ответил взаимностью, могу ли я рискнуть?», – подумал он. – Рейх, я… – Да, УПА? – он видел, как младший с жадным интересом поглядывал на его губы, но хотел, чтобы тот поборол свою нерешительность и попросил сам. – Я даже не знаю что сказать. Быть может, ты сейчас также пьян, возможно, это какой-то непонятный порыв, но… Прошу, мне так нужно… Могу ли я…?! «Слишком долго решался», – подумал Рейх, прежде чем сам приподнял подбородок парня, и поцеловал его. Легкое, почти невесомое касание к губам, которое длилось всего миг переросло в нечто необузданное. Волна жара прокатилась между ними двумя, поглощая в свой омут. Рейх мял, кусал, пытаясь побудить своего партнера к более активным действиям. Повстанец, сжимая его рубашку, пытался отвечать, как мог. Хоть и получалось у это неумело, но он вкладывал все чувства, что накопились за столь продолжительный строк. От блаженства, он позволил себе наглость, и зарылся пальцами в идеально уложенные смольные волосы, растрепав их. Когда Рейх попытался превратить поцелуй во французский, УПА занервничал и, поубавив свой пыл, сомкнул челюсти обратно. «Так смущен, что даже алкоголь не помогает ему быть более раскрепощенным? Он так дрожит в моих руках », – думал Рейх, – «Мило, но я не хочу, чтобы наша первая прелюдия так быстро закончилась». Наци решил использовать небольшую хитрость: осторожно огладив бока, кисти его рук устремились по рубашку парня, начиная считать ребра. Когда тот ахнул, от неожиданности, он смог протолкнуть свой язык к нему. Осторожно обвивая, чтобы юноша не оцарапался о его клыки, он углублял поцелуй, делая его страстным. УПА, что не ожидал такого напора, просто таял под ласками своего новоявленного любовника. Осторожные поглаживания со спины и ласковые касания дарили чувство безопасности и желанности. Он больше не боялся. Еле оторвавшись друг от друга, они переводили дыхание. Глаза повстанца начали слипаться от усталости. Алкоголь, видимо, начал действовать, как снотворное, да и стресс, что он пережил минутами ранее, повлиял на него. Теперь, организм юноши требовал отдыха. Он обнял Рейха, слегка ерзая на его коленях, устраиваясь поудобнее. Видя, в каком состоянии находиться партнер, наци осторожно поднял его на руки и вышел в коридор. Только он закрыл двери, как неожиданно столкнулся с взглядом любопытных глаз – Что ты тут делаешь, Германия? – шепотом спросил он, – разве ты не должен был сидеть у себя в комнате. – Я услышал, что кто-то плачет, – ответил мальчик, – хотел убедиться, что все хорошо. – Как видишь, наш гость немного устал. Поэтому, я отнесу его в комнату отдыхать, а ты, будь добр… – Мама заходила и просила передать, что идет навестить Чехословакию. Ее сегодня не будет, – перебил отца младший немец, – поэтому спальня свободна. – Что ты хочешь сказать мне этим? – с нарастающим гневом начал Рейх. Но Германия тактично умолчал. Да, он был ребенком, но, порою, вел себя смышленее, чем его собственный отец. – Только не обижай его. Он не заслужил, – сказал малец и скрылся, стуча башмачками в направлении своей комнаты. «Дети так быстро растут», – вздохнул фюрер. Открыв дверь, что находилась напротив, он подошел к кровати и бережно уложил своего любовника. Зашторив окна, он подошел к нему, дабы поправить одеяло и уже собирался уходить, но цепкая хватка на запястье не дала ему это сделать. – Разве ты не спишь? – с притворной укоризной спросил Рейх. – Останься со мной, пожалуйста… – все еще удерживая его, попросил юноша. – Разве я могу отказать? – с улыбкой ответил тот, укладываясь рядом. Утром, когда алкоголь покинет разум, им обоим явно будет, что сказать. Но пока, самое драгоценное – тихое сопение рядом и сердцебиение в унисон. А все остальное – не важно.